Повелитель пыли

: Давно не виделись, да? — Ага, — я потëрла шею, прикрывая левый глаз. — Так давно, что я даже не помню, почему хочу тебе въебать.       Она рассмеялась. Очень смешная шутка, ага. Прям ухохочешься. — Слышь ты, из-за тебя я чуть копыта не откинул! — не знаю, как это у меня получилось, но я смогла приблизиться к уБожеству и даже схватить её за ворот куртки. — Какого хера?! Я тебе кто, зверушка для развлечений?       Она усмехнулась. Бесит. Как же бесит.       Играет моей жизнью как игрушкой, развлекается, как только может, а мне всё это терпеть. Ладно ещё, если только я так страдал бы, так нет же — сестру приплела, сволочь. — Чë ржëшь, падаль? : А ты подумай.       И ей даже не пришлось прилагать усилия, чтобы отцепить мою руку, хотя я не сбавляла силу хвата. Имеющийся глаз сиял во тьме под чëлкой, а крест вместо левого жарил не хуже раскалëнного железа, да и светился почти так же.       До меня вдруг дошло, что Бесконечное небо вокруг нас абсолютно тëмное, холодное, больше похожее на внутренности морозильника. Единственным источником тепла был крест Божества, единственной опорой — её рука, всё ещё держащая моë запястье. : Из нас двоих в невыгодном положении сейчас ты.       Меня отпустили, я полетела вниз, в черноту. Дышать было тяжело, я вдруг поняла, что воздух слишком разряженный, пустой, я летела сквозь него. Кожа горела от ледяного ветра, лëгкие пылали от переизбытка кислорода, а мозг начинал захлëбываться галлюцинациями. Я стиснула зубы и зажмурилась, стараясь сгруппироваться, чтобы при приземлении не переломать себе всё. Именно в этот момент появился Голос. : Ты забыл, что это небо Бесконечно?       Но это уже не небо. : Если оно Бесконечно, разве это не значит, что даже перестав быть небом, оно останется таким? Идиот.       Я попыталась открыть глаза, но их застилала пелена слëз, да и во тьме я всё равно ничего не видел. : Ну как, ещё раз позволишь себе такое поведение?       Спросило уБожество у неверующего. : Хочешь потонуть в собственной ненависти и страхе, которые я, доброе Божество, помогало пережить?       Воздух выбило из лëгких, а при вдохе я почувствовал привкус соли и металла. Механически сработал рвотный рефлекс, а до воспалëнного мозга дошло, что это ни какая не вода. Лëгкие бессмысленно содрогались, наполняясь алой жидкостью, мозг был на грани смерти от недостатка кислорода, а конечности давно перестали слушаться, лишь рефлекторно сокращались мышцы. : Не драматизируй, не умрëшь.       Кровь исчезла, лëгкие сделали полный вдох, сознание прояснилось и я осознала себя лежащей на Ничëм.       Тихо.       Здесь было светло, светлее чем в Небе, светлее чем в Горечи, Ненависти и Страхе. Я вздрогнула. : Очухалась? — Что это было? — я закрыла глаза.       Слишком светло для меня. Хочу обратно в небо. : Ну уж извини, менять локацию по одной твоей прихоти я не стану.       Значит, перегнула палку, да? Ожидаемо… И что перегнула, и что получила за это. Слишком уж привыкла быть одной из сильнейших. Слишком привыкла, что Бог — это я. Всё же, мы разные личности, пусть и из одного корня. Даже от исходника отличаемся. : Не хочешь определиться с родом, в котором говоришь? — Не хочу.       Это требует пояснений, да? — Не вижу смысла ограничивать себя родом. Да и… Я, вроде, на японском говорю, а как ты для своей аудитории переводишь — твои проблемы.       Она фыркнула. — Не думаешь, что слабо наказала меня? : Хочешь ещё?       Я открыла глаза. Она стояла рядом на такой высоте, словно я лежала на полу относительно неё. Мы были в чëм-то, достаточно сильно напоминающем знаменитый кадр со стулом из опенинга «Токийского гуля», но без стула. Или он просто мне не виден?       Она не на «высоте», она стоит на водной глади, на которой я лежу. : Это «Бесконечный горизонт», — сказала она, смотря куда-то вперёд и держа руки в карманах. — Почему оно всё бесконечное?       Она молчала, я снова закрыла глаза. Это всё почему-то давило на меня. Слишком пусто, слишком ярко, слишком… : Потому что бесконечность заставляет людей рыдать. — Громкое слово. : Если я скажу «плакать» будет звучать слишком слабо. — У нас нет золотой середины.       Мы не любим золото. Серебро лучше.       Почему я снова здесь? : Потому что мне этого захотелось.       Прям-таки захотелось. Обычно, если боги вмешиваются в жизнь смертных, у смертных всё идëт через задницу. Но это тут не причëм, да? Без вмешательства у меня не было бы старшей сестры. Я бы спокойно умерла в своём мире. Помнила бы лица людей, расположение улиц и домов, свои чувства к тем, кто остался жить там и тогда. А сейчас ведь почти плевать, сейчас у меня новые дорогие люди, новый город, улицы которого я помню. Жалко, что Она не со мной. : Не думай об этом, тебе стоит реветь при виде моих творений, а не от собственных воспоминаний.       Действительно. : Ты такая плакса. И как Даби ещё не устал от тебя?       Я усмехнулась. Тоже задаюсь этим вопросом.

***

      Пробуждение было похоже на дежавю. Я снова лежала на кровати в больнице, снова перед глазами была мерзкая дымка из цветных пятен, снова я не понимала, кто я, почему и что за человек держит меня за руку. Человек спал. — …й…       Получилось плохо, горло отвыкло от звуков, у меня вышел только хрип. Я прокашлялась. — Эй.       Человек не пошевелился. Даже дыхание не изменилось. Я прекратила попытки дозваться. Где-то на краю сознания маячили какие-то важные мысли, но я не понимала, что они значат, о чём они. Сознание ощущалось мягкой пушистой ватой. — Ты проснулся? — Типа того, — я рефлекторно моргнула, чëтче картинка не стала. Голос знакомый. — Как долго я здесь лежу? — Вторые сутки.       Я только вздохнула, прикрывая глаза. Думаю, если от меня что-то понадобится, меня разбудят. — Что тебе снилось?       Что снилось? Думаю, не стоит говорить о моей вспышке гнева и наказании. — Бог.       Мысли в сознании вздрогнули, подобрались поближе. — Бог? — Да. Мы давно не виделись, так что Бог сказал мне…       Точно.       Я резко села, оглядываясь по сторонам в поисках монокля, только после этого вспоминая, что могу отыскать его с помощью причуды. Пыль в считанные мгновения нашла искомое, а затем я, не обращая внимания на человека рядом, принялась искать бумагу и ручку. — У тебя есть ручка? — Что? — Мне нужно записать… Пока я помню, — я откинула одеяло и спустила ноги на пол, в то же время открылась дверь и вошëл Яваракай-сан. — О, вас мне и надо! У вас есть ручка? — Зачем тебе? — видя моё нетерпение, доктор достал из нагрудного кармана механический карандаш, который тут же перекочевал ко мне. — Надо… Записать, она сказала много важного, — я нахмурилась в поисках бумаги. — Есть листок? А, ладно, не важно…       Закатав рукав на левой руке, я пристроила к запястью карандаш. — Позовите Тодороки, у меня для него информация. — Откуда? — Н… Не важно, — я покачала головой. По коже карандаш писал плохо, это злило. — А, чëрт. Заострить.       Часть грифеля осыпалась, я успела вывести всего один иероглиф, прежде чем меня схватили за руку с громким «стой». Острие мазнуло по коже, на белый пододеяльник брызнула кровь. Я дëрнула руку обратно на себя, человек, сидевший со мной всё это время, упал на кровать. Я только тогда на неë посмотрела. — Хагакурэ? — Ай, — она потëрла ушибленный нос, но не отпустила мою руку. — Ичиго, ты болван. — Ты что здесь делаешь? — Ты зачем себя режешь? — О боже, а ну отцепились друг от друга, — уставший смотреть на весь этот балаган доктор подошëл к кровати и отцепил от меня Хагакурэ, после чего отобрал у меня карандаш. Я разочарованно проводила тот взглядом. — Хокори, я требую объяснений. — Каких? — Об этом, — теперь уже Яваракай-сан взял меня за запястье и поднял к моему же глазу.       Я поняла, что он пережал пальцем вену, чтобы остановилась кровь. Оказывается, кроме иероглифа было два разреза в форме очень кривой письменной десятки. Креста. — Ой. — Вот тебе и «ой», — кошко-доктор вздохнул, — зажми вену. Хагакурэ-сан, у тебя внеурочная тренировка сестринских способностей — забинтуешь руку этому… — меня окинули недовольным взглядом. — Бинты в тумбочке, Тодороки я сейчас приведу. — Да не надо уже, — пробормотала я. — Потом с ним поговорю. — Тогда подождëшь, у меня не ты один.       Смотря на закрывающуюся дверь я ощущала, что забываю что-то важное. Очень быстро забываю.       Чëрт.       Моей руки коснулись тëплые пальцы Хагакурэ и прохладное полотно марлевого бинта. — Почему ты написал это?       Я повернула голову, Хагакурэ стояла передо мной, склонившись к порезанному запястью, которое я держала перед собой. Она провела по иероглифу пальцами, пачкая их в крови. Бог. На моей руке было написано «бог» и кривая десятка, больше похожая на крест. Она даже не задумывалась как десятка, там должно было быть другое слово. — Бумаги не было. — Ты меня не понял, — девушка покачала головой, задела моё лицо волосами. — Почему именно «бог»? — Почему я?       Я посмотрела в её глаза. Хагакурэ, опустила голову, пальцы, заворачивающие запястье в бинт, слегка дрогнули. Стало неловко. Наверное, не стоило этого спрашивать. Но ответ…       Дверь резко открылась. — А, у вас тут амур, зайду попозже.       Дверь так же резко закрылась, а мы с Хагакурэ остались смущëнно молчать. — Даби, идиот, — я закрыла лицо правой ладонью. — Прости. — И ты меня, — она завязала узел, отпустила запястье. — А? За что? — я убрала руку, проверила свежезабинтованную на подвижность и плотность перевязки. — О, ты хорошо бинтуешь. — Спасибо.       Улыбнулась. Я обняла Хагакурэ, уткнулась в живот. Как давно я не обнимала кого-то… Так. Это даже похоже на то, как я когда-то обнимала собственную мать. Как давно это было. Я даже не помню её голоса и лица.       Я помню Хагакурэ. Я помню Инко-сан. Я помню сестру. Сейчас для меня важно только это. — Бог, потому что, — я вздохнула. Всё ещё пахнет яблоками… У неё настолько длинные волосы? Или у неё все шампуни яблочные? — Потому что я и правда говорил с Богом. Я хотел записать слова, которые мне сказали.       Хагакурэ гладила меня по волосам, это усыпляло, успокаивало. Я прижалась сильнее. Мягкая, тëплая, идеально подходящая для объятий девушка. — Ты, потому что это ты, — она провела пальцами сквозь волосы, а я поняла, что на моей голове нет бинтов. — Нужны ещё какие-то причины? — Нет, — я повернула голову сначала в одну, потом в другую сторону. Хотелось спать. Даже если я «спала» эти два дня, мой мозг трудился на пределе возможностей, позволяя мне не сходить с ума от одного только присутствия уБожества в моей голове. — Спать хочу.       Она сказала что-то, я сосредоточилась на мягком животе и тонких пальцах, расчëсывающих волосы. Мне вспомнилась не мать, мне вспомнилась Она… Тело словно разрядом тока прошибло, я замерла. — Что случилось? Я сказала что-то не то? — я немного отстранилась заглядывая в её лицо. — Всё в порядке, — она не поверила. — Я вспомнил кое-что, что было до амнезии… Я думал, эти угли затухли. — Расскажи, — она просила мягко, так же мягко, как положила ладонь на мою щëку, провела по ней большим пальцем. — Я не хочу всё портить, — она ведь обязательно расстроится, если скажу, что потратил пять лет, безответно любя другую девушку. Не её. И всё ещё помню это. — Всё было настолько плохо? — Не знаю, — я сосредоточилась на тепле её ладони. — Но сейчас всё хорошо. Кошко-доктор ввëл мне успокоительное? — Да, ещё час назад. Сказал, что ты скоро проснëшься не в себе, — Хагакурэ нахмурилась. — И как он узнал? — Михаши. — М? — Скорее всего, ему помог наш общий знакомый предсказатель, — я снова уткнулась в её живот. — Появляется, исчезает, найти его можно только если он захочет. Точнее, если это будет «согласно плану». А что, вы ожидали прям буйного меня? — Ну, после успокоительного я ожидала чего угодно, но не того, что ты попытаешься вырезать на себе послания от бога, — я почувствовала, как она прижимает меня к себе. Я напугала её этой выходкой. — А если бы не было успокоительного? Что бы ты с собой сделал? — Скорее всего, побежал бы искать бумагу и ручку, и если бы ты попыталась меня остановить, я бы, наверное, ударил тебя, — она сглотнула. — Я не знал, что это ты, пока ты не остановила меня. — Не видел… — Не осознавал. Будь там любой другой человек, я бы так же не понял, кто это.       Я опустила веки, хотелось спать. Кажется, эмоциональный взрыв, вызванный знаниями, утих, как и сами знания. Я помнила только то, что касалось Шото, за что последнее уцепился мой мозг.       Мы помолчали. Она всё ещё гладила мои волосы, задумчиво смотря куда-то вперëд, я всё ещё наслаждалась еë теплом и мягкостью. Как мне этого не хватало.

***

      В баре было душно, шумно, темно, грязно и воняло перегаром и табаком от многочисленных посетителей. Ну да, что ещё можно было ожидать от заведения в неблагополучном районе. Но он мог позволить себе только такое. Даже не из-за денег — их хватало, он просто не мог пойти в клуб или бар для более благополучных слоëв населения, чисто психологически. Это было бы не то.       Он опрокинул в себя ещё один шот, двинул рюмку к бармену. Мужчина с волосатыми руками налил ему ещё. Он подумал, что пора бы перейти на что-то покрепче и с бóльшим объëмом, но просто попросил ещё один шот.       Стало тише. Сначала ему показалось, что это просто в голове опустело, но там всё ещё была жуткая каша — пусто стало в зале. Часы промотали время до первого часа ночи. Он всё же попросил рома. Выпил всю кружку почти залпом, но ничего не почувствовал. В голове упорно сидели мысли и не хотели растворяться в пьяном тумане. Он выдохнул сигаретный дым, попросил ещё. Рядом, через два стула, за барную стойку сел новый посетитель. Он выглядел не в пример лучше, с такими же тëмными кругами под глазами, разве что, природного характера, с таким же пустым взглядом, на дне которого плескался алкоголь. Он фыркнул, мужчина коротко посмотрел на него, отвернулся обратно к кружке. Они пили молча, бармен с волосатыми руками молча наливал им, считая деньги, где-то за спинами, в тëмных углах бара, ещё разговаривали посетители, где-то уже храпели, лëжа лицами на сложенных руках. Мужчина достал мятую пачку, сунул сигарету в рот и принялся искать зажигалку. Он снова фыркнул, протягивая пылающие синим пламенем пальцы. Мужчина какое-то время смотрел на него, прикурил, благодарно кивнул. Они курили, он осыпал пепел в пустую кружку с остатками рома на дне.       Мысли ворочались в сознании, раздражали. Он достал телефон, механически открыл переписку и написал вопрос. Привычный, короткий. Он понял, что не дождëтся ответа, убрал телефон обратно в карман. Мысли продолжили ворочаться. — Не отвечает?       Скосив взгляд на мужчину он снова убрал телефон. Раз в пятый. Или шестой. Или десятый. Он не помнит, сколько раз писал сообщения, он не хочет смотреть на время в углу экрана. — Не отвечает.       И вообще не известно, когда ответит. И ответит ли. Может, на том телефоне столько сообщений, что его жалкие вопросы просто утонут в количестве. — Девчонка?       Он промолчал. Не девчонка. Но и не мальчишка. Керамический гомункул. И всё же, очень ценный. Как коллекционные фарфоровые куклы в антикварных лавках. Только не разбивается — Ладно, не дуйся, — собеседник попытался улыбнуться, но у него это плохо получилось. — У меня нет совершенно никакого желания лезть в твою личную жизнь. — Тогда зачем спросил? — А?       Он повернул голову, мужчина выглядел немного озадаченным. — Зачем ты спросил, не из-за девчонки ли я тут сижу, если это тебя не интересует? — Мужик, расслабься, — занервничал. — Я не хочу драки… — Я тоже.       Он отвернулся обратно к барной стойке. Бармен поставил перед ним новую кружку, но не торопился забирать старую, полную сигаретного пепла. Он и не собирался её отдавать, как минимум сейчас. — Хочешь поговорить об этом? — Я Даби. — А, представляемся прозвищами… Я Твайс.       Мужчина — Твайс — сел ближе, на соседний стул, снова попытался улыбнуться, в этот раз у него получилось лучше. — Ну так что у тебя случилось?       Он хмыкнул. Твайс казался забавным, пусть и таким же алкогольно-печальным, пропитанным табаком.       Он говорил достаточно долго, хоть и не замечал этого, сначала про то, как встретил Ичиго, потом про то, как его подобрали «как блохастого кошака», потом про то, как ему жилось в чужой квартире, из которой его не выгоняли, в которой его кормили, в которую к нему возвращались. Ичиго каждый день к нему возвращался. Даби опустил подробности случая с собаками, но очень подробно описал поход за курткой, которую он позже просто украл. Сейчас, оглядываясь назад, он думал о том, как бы сложилась его жизнь, не встреть он Ичиго, не будть Ичиго знаком с Шото. Он ведь даже с братом встретился только благодаря Хокори. — Ну, тогда я просто не понимаю, почему ты сейчас сидишь здесь и киснешь, если у тебя такой чудесный… Ээ… Друг, — Твайс хлебнул рома, поморщился.       Даби уже понял, что Твайс морщился после каждого прикосновения к кружке. Может, считал это крутым, а может ему и правда было горько, но он почему-то продолжал пить. Даби тоже было горько, он тоже продолжал рассказывать. — Вы наконец поссорились? — А наши отношения выглядят настолько идеальными? — Да просто капец, — Твайс холотнул, двигая пустую кружку к бармену. Даби подумал, что счëт у его собутыльника наверняка набежит огромный, даже учитывая местные цены. — Он тебе и работу нашëл, и домой жить забрал. — Не забывай — готовлю я. — Ну, он убирается. — Да ему это проще простого! Причуду задействовал — и готово! Это даже как-то не честно, — он хлебнул из своей полупустой кружки. За разговором у него не оставалось времени на ром, в отличии от Твайса. — Да и убирается он только когда я скажу, как будто бы и жил бы в пыли, если бы мог. Хотя, когда я только пришëл в ту квартиру, там ведь было пусть и пыльно, но не грязно… — Значит самая главная причина мусора — это ты, — и Твайс рассмеялся, словно его шутка была самой смешной в мире. — Ладно, не расстраивайся, судя по твоим словам теперь, этот твой пацан не такой уж идеальный, как ты говорил сначала. — По сравнению с тем, что он привëл домой бомжа из жалости… — пробормотрал Даби, уставившись на отражение в кружке. Очень уставшее и задумчивое отражение. Оно ему не нравилось.       Вздохнув, он отставил кружку и потëр лицо руками. Он хотел напиться, забыть о том ужасе за линзой монокля и, возможно, найти девушку на ночь (странно, что он не пошëл для этого в клуб), а в итоге соловьëм разливается о том, какой у него хороший сосед перед незнакомым мужиком. — Ну хорошо, — сменил тактику выведения собеседника из уныния Твайс. — Почему тогда ты считаешь себя плохим? — А я сказал, что я плохой? — Тебе процитировать? Я даже момент помню: между рассказом о куртке и восстановлением отношений с братом. Ты сказал: «да, я знаю, я плохой человек, сжëг целый ТЦ ради куртки, но…» — Я уже жалею, что у тебя такая хорошая память, — Даби закрыл лицо руками. — Ладно, я так сказал.       Твайс хмыкнул. Даби не видел, но на лице мужчины промелькнуло усталое понимание. — Я тоже плохой человек, — Даби посмотрел на вновь закурившего Твайса. — Я слышал о том пожаре, даже видел его вживую, — он фыркнул. — Я тоже злодей.       На циферблате было два часа ночи, когда Даби познакомился с кем-то, кто привëл его в организацию, на его взгляд занимающуюся тем же, чем и Шие Хассайкай.       Утро для него началось в чужой квартире, с чужим потолком и давно позабытым запахом дешëвого кофе в пакетиках. А ещё с жутчайшей головной боли. — Какого… хера… — он с трудом перевернулся на бок, чувствуя, как пересохло горло, а язык стал похож на наждачку. — Ты вчера перебрал, — раздался смутно знакомый голос, едва пробивающийся сквозь звон крови в ушах. — А по началу ведь так хорошо держался, про парня мне своего рассказывал. — Про кого?       Даби с трудом сел, держась за голову и жмурясь, ему в руки сунули холодный стакан воды, но вместо того, чтобы выпить, парень прислонил его ко лбу, даже если он не чувствует холода, стало легче. — Ичиго. — А он тут при чём? — он глотнул воду, почувствовал знакомый вкус антипохмельного. Когда стакан опустел, Даби стало заметно легче, но он всë равно вернул холодное стекло к голове. — Меня парни не интересуют. — Как скажешь, — Твайс пожал плечами, возвращаясь к плите и продолжпя что-то готовить.       Даби осмотрелся. Однокомнатная квартира с кроватью у стены, кухонным гарнитуром у противоположной, окном слева и выходом справа. Ещё был продавленный диван, на котором сейчас лежал Даби, шкаф и дверь в ванную. И вкусный запах жареного яйца и бекона витающий по всей комнате. — Но разве не ты вчера рассказывал, как вы с ним отлично живëте? — Это не значит, что мы в отношениях. — Ничего не понял, — Твайс вздохнул, выключил плиту. — Давай я просто спишу это на твои пьяные бредни.       Мужчина протянул тарелку с яичницей и палочки Даби, с точно таким же набором сел на кровать. В этой квартире не было стола. — И что ещё я рассказывал? — Ты хоть что-то помнишь?       Даби принялся за еду. В голове понемногу проступали воспоминания, и бóльшую часть из них он бы предпочëл оставить в баре. — Ты рассказал, что тоже являешься злодеем, — он написал Ичиго пару десятков сообщений. — Я рассказывал что-то про Ичиго, — он совершенно не помнит, что именно. Это опасно. — Потом ты рассказывал про этих парней, на которых ты работаешь… Я забыл, у вас есть название? — Босс называет нас Лигой Злодеев.       Даби фыркнул. Тоже ему, Лига. Скорее всего это просто бездарный сброд, слушающийся одного более-менее способного человека. Он посмотрел на Твайса. Мужчина не выглядел идиотом. Может, немного наивным, раз потащил случайного собутыльника домой, но и только. Хотя… Кажется, у него причуда дублирования? Он точно не слабак. И почему в герои не подался? А чего он сам, Даби, не стал героем? Всё упирается в отца, чтоб ему пусто было. — Я Джин, — Даби очнулся от мыслей, Твайс почти закончил с завтраком, в то время как в его тарелке оставалось ещё больше половины. — Бубаигавара Джин.       Он только кивнул. Даби не собирался называть своё имя. Кроме «Даби» у него сейчас всё равно ничего не могло быть.       Он пробыл в этой квартире уже часа три, если не считать то время, которое он проспал, но Твайс не спешил выгонять его, занимаясь какими-то своими делами. Даби успел доесть, умыться, поговорить с Твайсом о его причуде, подумать о том, что было бы неплохо уже уходить и пообедать — именно в таком порядке. На обед у них была точно такая же, как и на завтрак, яичница. — Если честно, то я только её и умею готовить, — неловко улыбнулся Твайс. — Ты прям как Ич, — хмыкнул Даби, старательно жуя. — Тоже не фанат готовки? — Мы же вчера об этом говорили, — теперь смеялся уже Твайс. — Ты там первое время вообще в качестве жëнушки был, пока на работу не вышел, а этот твой пацан не… — лицо мужчины вдруг вытянулось. — Ичиго школьник?!       Повисла звенящая тишина. За окном хлопали крыльями голуби. — И чё? — Ну, знаешь ли, — Твайс почесал затылок, параллельно поставив тарелку на кровать, скрестил ноги и упëрся в них ладонями. — Я думал, что твой парень хотя бы в университете. Ты говорил, что он работает, к тому же живëт один… Где его родители вообще? Я, конечно, вижу, что ты человек нормальный, но на их месте я бы не позволил жить с моим сыном кому-то чужому! — Нет у него родителей, — рассказывать что-то такое личное о Хокори чужому человеку Даби казалось неправильным, но объясняться как-то требовалось. — А бабушки, дедушки? Должен же быть у него кто-то! — продолжил волноваться Твайс, но, заметив настрой Даби, сбавил обороты, выдохнул. — Ладно… Если надо будет, им займëтся опека.       Хоть он и не изменился в лице и даже кивнул, по позвоночнику Даби прошли мурашки. Опека. Лучше бы она никогда не вспоминала про Ичиго. Он бы сжëг каждого, кто попытается забрать его. — Пойду я, наверное, — Даби по быстрому закинул в себя яичницу и поднялся на ноги, относя тарелку и палочки в мойку. — Да, лучше не заставлять его волноваться.       Даби промолчал. Он и не собирался рассказывать Твайсу, что Ичиго сейчас без сознания, но то, что его новый приятель из-за незнания продолжает говорить об Ичиго в таком ключе. Твайс что-то сказал, Даби обернудся, всё с таким же недовольным лицом. — Ну, мы можем и не пить, если хочешь, — тут же дал заднюю Твайс. — Хотя было бы неплохо… Но, если тебе так херово на утро, то и правда не стоит. Что скажешь? — Встретиться? — Ага. — Ну… Можно.       Его первый раз кто-то позвал на встречу. Кроме Ичиго. Ичиго ведь сам по себе — отдельный случай.       Первое, что он заметил — пыль. Она не переместилась, не увеличилась в количестве, не исчезла, как после спонтанной уборки «видишь, я и без твоих указок могу!». Её было столько же и всё там же. В углах на подоконниках, на полу под диваном и журнальным столиком, на ручке двери в комнату, которую никогда при нём не открывали, на всех поверхностях в комнате. Вторым был запах. Когда он приходил с учëбы, то по квартире начинали витать не самые приятные ароматы, источаемые множеством подростков и впитываемые его телом, словно собственного запаха у него не было. Даже горелая плоть так не пахла. Третим был звук. Его полное отсутствие. Даже во сне он производил какие-то шумы. А сейчас — ничего. Это давило. Хотелось закрыть уши, выйти из квартиры и не возвращаться туда, пока не вернëтся её хозяин.       Но он остался.       Он сходил в душ, — ещё раз, — заглянул в комнату, словно и без цели, отправился готовить ужин, как будто кто-то кроме него стал бы это есть. Месяц наказания ещё не закончился, но ему вдруг захотелось поделиться своей готовкой.       В конце концов он проглотил подгоревший — задумался — омлет и отправился в больницу. Он не мог находиться в этом доме, когда знал — в ближайшие сутки здесь никто другой не появится.       Его пустили просто так. Медсестра просто взглянула на него, кивнула и велела накинуть на плечи халат, прежде чем идти дальше. Но он в каком-то смысле опоздал — рядом с кроватью сидела заочно знакомая невидимая девушка и смотрела на бессознательного Ичиго. Дверь была открыла, Даби не привлекал внимания, он просто моргнул, надеясь, что ему привиделось, после чего отправился на крышу — курить. Дома сидеть не хотелось, на работе он ещё вчера взял недельный отгул, когда услышал панически дрожащий голос в телефоне. Он-то думал, что придëтся просто присматривать за испуганным сожителем. Лучше бы Ичиго и правда просто испугался очередных собак и боялся выйти на улицу. В конечном счëте на крыше его нашëл кто-то из медработников и попросил спуститься, чтобы не мëрзнуть. Он бы не замëрз.       Даби смотрел на спящую девушку рядом с рукой Ичиго, на самого Ичиго. Внутри было странно. Это была не любовь, — он бы сразу понял, что это за чувство, он уверен, — но что-то было. Встретившийся ему Док отвëл Даби в ординаторскую, чтобы не мозолил глаза обычным людям своим злодейским видом, там он снова уснул сидя за столом.