Клятва Гиппократа.

А вот вам небольшая загадка: в чём может быть разница между полным одиночеством и уединением?

Иронично как-то даже, Эдвард теперь более одинок, чем когда-либо, но никогда не остаётся один. Нэштон вынужден слышать разговоры охранников всю ночь или далёкие крики других пациентов, которых он надеяться никогда не увидеть и это мучительное жужжание флуоресцентных ламп. И может быть это одиночество и преследует Эдварда всю жизнь, но даже привыкание к этому не делает ощущение менее болезненным. Вот почему так противно, когда игнорируют тебя, но так приятно игнорировать других, отталкивая их от себя? И ответов за столько лет было бесчисленное количество, но ни один из них не подходил для должного объяснения. Единственный ответ, который действительно звучит более правдоподобно — умение контролировать. Зато в этом месте контроля нет. Все заключённые тут стали безмозглыми оболочками самих себя, которые проводят весь день, пуская слюни, распевая песенки и писаясь в штаны. А тех, у кого ещё осталось сознание и попытки выбраться отсюда, наказывают до тех пор, пока их остатки мозгов не расплавятся окончательно. А работающие здесь только делают вид, что контролируют всё, потому что у них есть оружие. И отвращение Эдварда к персоналу растёт всё больше с каждым днём. Он убеждён в том, что для того, чтобы работать здесь, человеку нужно быть намного хуже, чем те, кто тут заперт. А запертые, в этом месте, люди не являются серийными убийцами, даже близко нет. Они просто слишком сломлены под всем этим давлением, а персонал будет продолжать над ними издеваться, обращаясь с ними, как с животными всю оставшуюся жизнь. И почему Эдварда должны наказывать за ответственность других, кто позволяет и дальше процветать таким местам? Вот бы лишить этих людей права на контроль, заставить их молить о пощаде просто ради забавы. Это же было бы весело, не так ли? Избивать их дубинками за каждый потраченный год, когда они топтали беспомощных, возносясь в глазах других, отравляли город наркотиками и ложными обещаниями. А потом возвращались к своим семьям домой и сыто высыпались. И по сравнению с тем, через что Эдвард заставил пройти их, никогда не сравнится с ущербом, который они нанесли. Эдвард не чувствует сожаления за проделанную работу, но ощущает себя подавленным. Ему нужно писа́ть. Бэтмен ведь всё это время работал против него и вкус радости увял прямо на глазах Нэштона, когда ему сказали об этом в лицо. Но трудно избавиться от закрепившегося восхищения, даже когда Эдварду суждено истлеть в камере. Хотя это с самого начала было частью его плана. Пребывание в Аркхэме — не вина Бэтмена, но всё же Эдварду нужно кого-то обвинить, кроме самого себя. Он всё ещё остаётся человеком. Он всё равно жаждет этого чувства, что они могли быть командой. Даже если в конечном итоге это ничего не даст, кроме как многочисленных заблуждений.

"Мы ничего не делали вместе. Мы не команда. Я тебе ничего не дал,"

Но ведь он отдал ему всё, разве не так? Бэтмен собрал все пазлы, передал всё, о чём просил Эдвард, а взамен Нэштон вознаградил его за это, избавившись от Фальконе навсегда. Ведь если те, у кого есть власть, не желают выполнять свою работу по достоинству, то они заслуживают, чтобы их уволили и заменили. А что насчёт самого Бэтмена? Как бы тогда выглядел город, если бы всё не обернулось таким колоссальным провалом? Чего бы Бэтмен смог добиться своей силой и устрашением, чтобы остановить то, что начал Эдвард? Белла Реал, конечно, может говорить всё, что хочет, но не пройдёт и года, когда её тоже испортят. А если Бэтмен не готов к такому масштабному исправлению города, то тогда Готэм заслуживает другого. Того, кто готов отмыть грязь, чтобы такие люди, как Эдвард, больше не страдали. Чтобы не было других, кто постоянно чувствовал бы себя незначительным, так же как он. Чтобы Нэштон смог почувствовать себя важным. Но планировать что-то без гроссбуха, просто невозможно. Эдвард так привык что-то записывать в них, что без дневников он чувствует себя так, словно ему ампутировали конечность. Должен быть способ найти что-то, чем можно изложить свои мысли. И этот способ находится. Ручка, которая лежит на полу в коридоре уже как два дня. Достаточно долго, чтобы кто-то её мог заметить и подобрать. Но всё же.. Бумаги у Эдварда всё равно не будет, но по крайней мере он сможет записывать всё на свои руки, а потом наблюдать как чернила смываются водой и проблема с потоком мыслей пропадёт. Проблематично только будет её поднять с пола. Эдвард никогда не был хорош в своей импровизации. Если он потерпит ещё одну неудачу, то страх заставит его задуматься, а сможет ли он когда-нибудь вообще отсюда выбраться? Хотя терять больше нечего. Выждав подходящего момента, когда охранники провожали его из душевой в камеру, Эдвард намеренно спотыкается и падает. Он устраивает для них небольшое представление, чтобы отвлечь внимание, ведь прекрасно понимает, что им это нравится. Персоналу нравится наблюдать за этим драматизмом, иначе бы их здесь не было, верно? Им нравится сдерживать смех, наблюдая за неуклюжестью других. “Полегче,” парень, цепляющийся за свои ремни, наклоняется, пытаясь поднять Эдварда на ноги. Сжимая в руке полученную вещицу, Нэштон заправляет её за пояс брюк, делая вид, что поправляет рубашку и спотыкается ещё раз, для пущей убедительности. А когда с его шеи снимают металлический обруч и заталкивают обратно в камеру, Эдвард отчаянно сдерживает ухмылку, а после того, как дверь за ним закрывают, он прикрывает глаза и издаёт тихий, облегчённый восклик успеха. “А вот и ты..!” раздаётся из камеры слева хитрый, манящий голос. Нэштон подпрыгивает от неожиданности. “Ох, ты вернулся.!” шепчет он, тут же прижимаясь щекой к стене. “Где ты пропадал?” “О-о-о, знаешь.. Я взял себе небольшой отпуск,” шутит его новый друг, его голос вибрирует от язвительного смешка. “Тебя что-то расстроило?” “Меня?” Эдвард медленно выдыхает, слегка улыбаясь. “Нет, наоборот... Я счастлив,” “Ты счастлив?” его друг снова смеётся, на этот раз намного громче, что его смех разлетается эхом по всему коридору. “Может быть ты действительно такой сумасшедший, как о тебе говорят,” “Я подобрал кое-что,” “Ах, неужели?” Эдвард кивает, несмотря на то, что его друг этого не видит. Он садится и достаёт ручку, а затем щёлкает ею. О, этот характерный звук можно отнести только к музыке, которую он получил за столько времени. “А-а-а, я тебя понял,” жаль что Эдвард не знает, как выглядит его друг. Он даже имени его не спрашивал. Но даже так, Нэштон может ощутить, как тот кивает вместе с ним. “Не хочешь одолжить мне её?” “Хм.?” издаёт Эдвард, выдыхая тихий, пугливый смешок. Между ними возникает тишина, и между этим Нэштон уже пытается провести кончиком ручки по своей руке, но требуется несколько попыток, чтобы чернила начали течь. “Возможно,” “Слушай, я могу помочь тебе,” лепечет его друг. “Знаешь, я могу выдержать удар, если меня поймают, в отличие от тебя...” не обращая на это внимания, Эдвард уже успевает что-то нацарапать на внутренней стороне предплечья. Пока следующие слова оппонента не останавливают его на мгновение: “Я ведь знаю, что ты хочешь выбраться отсюда,” говорит его друг, выдыхая воздушный смешок, после чего продолжая. “Я чувствую это,” он снова замолкает, и Нэштон с трудом сглатывает, поднимая палец, чтобы поправить очки на носу. “Ты ведь не этого ожидал, да?” “О чём ты..?” его голос тихий, едва громче шёпота. “Обо всём,” но Эдвард не отвечает. “Знаешь, ведь он тоже меня сюда засунул,” продолжает собеседник с резкостью в голосе, которая ясно даёт понять, о ком именно он говорит. Но даже так, он произносит этот псевдоним, от чего Эдвард ёрзает, крепче сжимая ручку. “Бэ-э-этмен,” “Правда.?” спрашивает Нэштон и от его слов собеседник снова смеётся. “На самом деле, мы с ним встретились недавно. Разговаривали о тебе,” у Эдварда вдруг пересыхает во рту. “Он просил моей помощи-и-и...” “Ты лжёшь,” “Нет, нет, нет, ни в коем случае.! Зачем мне лгать моему другу?” раздаётся резкий вдох и слышно, как его друг приближается. “Ты ведь действительно сумел вывести его из колеи на какое-то мгновение.. При этом исчерпав все свои ресурсы. Достаточно отчаянный ход, чтобы проделать весь этот пусть сюда,” “Чт- в каком смы -” его друг цокает языком, перебивая: “Спорим, что сейчас он даже и не думает о тебе? А ты потратил столько сил и времени просто, чтобы привлечь его внимание. Разве тебе не хочется действительно показать ему, что к чему, а?” сердце Эдварда забилось так быстро, что он уже подумал, что начал дрожать. Нэштон снова начинает писа́ть на своей руке, быстро и хаотично. Слова становятся путанными и несуразными, даже когда вроде бы выводит их правильно. Побег просто необходим! “Вы двое о-о-очень похожи,” говорит он с ноткой удовлетворения в своём голосе. “Только за исключением того, что Бэтмен считает, что ты принадлежишь этому месту,” его слова запинаются между очередным смехом, который перерастает в истеричное гоготание с каждой секундой. “Чего вы тут расшумелись?” охранник лязгает дубинкой по камере другого, но это только заставляет его смеяться пуще прежнего. Взгляд Эдварда метнулся к двери, где он увидел охранника, заглядывающего внутрь окна, с широко открытыми глазами. “Эй, ты! Положи это!” О нет, нет, нет, нет! Нэштон был так близок хоть к какому спасению. Дверь уже открывается и он слышит шаги другого охранника, спешащего по коридору. “Не надо!” предупреждает Эдвард, когда охранник бросается к нему, крепко сжав ручку. Оказавшись в ловушке, зажатым у стены, Нэштон подтягивает колени к груди, стараясь оттолкнуть охранника. Но тот только замахивается дубинкой, проезжаясь прямо по челюсти Эдварда. Боль, вспыхнувшая в его голове, кажется, только зажигает в нём что-то. Свободной рукой Нэштон отчаянно цепляется за ворот рубашки охранника. Он ведь не силён в импровизации, но это его последний шанс. Адреналин затуманивает пеленой разум и крик вырывается из горла, когда Эдвард вонзает ручку как можно глубже в шею охранника. Всё произошло так быстро. Но в этот момент, когда Нэштон выдёргивает ручку из шеи, кровь брызгает каплями на его лицо, а дальше плавный, такой блаженный тембр хора, который существует только у него в голове, растекается по всему телу, заглушая остальные звуки. Ave Maria. Охранник падает на колени, глядя на Эдварда глазами, полных ужаса, его рука движется, чтобы закрыть рану на шее, а кровь продолжает литься сквозь пальцы, фонтанируя и хлеща. Мужчина уже задыхается, когда кровь начинает заполнять его горло, другой рукой он тянется вверх и хватает край рубашки Эдварда. И если бы не ситуация, это можно было принять за почтение.

Gratia plena.

Но убежать Эдвард далеко не смог из-за его отвлечения и отсутствия полной подготовки его просто окружили со всех сторон. И прежде чем Нэштон это осознал, к нему приблизилось несколько человек, хватая за руки и нанося удары. И даже так он не оставляет попыток отбиться, а потом чувствует укол иглы, пронзающую кожу. “Нет, нет!” повторяет Эдвард, задыхаясь и тяжело дыша, слюна капает с его подбородка, когда он старается убрать с себя шприц. Все охранники кричат друг на друга, создавая хаос по всему этажу здания. Пациенты начинаются долбиться в свои двери, какофония приветственных криков и визгов ничего не дают Эдварду, кроме как напоминания о его очередной неудаче. Когда седативное начинает пульсировать в венах, опуская Эдварда всё ниже и ниже, он наконец-то может увидеть лицо своего друга, которого тоже пытаются успокоить. Мужчина вцепился в прутья двери, громко смеясь, но это всё звучит так приглушённо среди рождённого хаоса. Его лицо выглядит злым, оно так по-страшному деформировано и искажено в интересе. Это последнее, что видит Нэштон, прежде чем полностью отключиться от мира. На какое-то время ощущается ощутимое ничто, каждый раз, когда Эдвард думает, что приходит в себя, его разум убеждает себя, что всё ещё находится во сне. Он чует статический, живой запах в воздухе, чувствует, как его запястья и лодыжки привязывают к каталке, ощущает, как по всему телу образуются синяки. Его очки куда-то делись, а по щекам катятся слёзы. Эдвард дёргается, резко ахнув, понимая что ему всунули между зубов деревяшку, которая мешает заговорить и вместо этого он начинает кричать. “Нельсон, можешь ввести ещё пропофола?” “Что-нибудь ещё?” “Не думаю... Ничего страшного, если пациент будет немного чувствовать. Мне просто нужно, чтобы он был неподвижен,” Нэштон заставляет себя открыть глаза, неловко ёрзая в путах. Перед глазами всё так туманно, чтобы можно было различить хоть какие-либо черты. Но даже так Эдвард может догадаться где сейчас находится. Над ними висит флуоресцентная лампа, а рядом с дверью стоит, похоже, один охранник. Врач, что стоит возле Эдварда, занимается его капельницей, другой праздно стоит рядом с коробчатым аппаратом и держит планшет, а третий позади него сжимает в руках приспособление, похожее на большую металлическую вилку. Волна страха пробегает по позвоночнику, глаза дико мечутся из стороны в сторону, безмолвно умоляя не делать с ним этого. “Всё будет хорошо, мистер Нэштон. Мы это делаем для Вашего же блага,” Эдвард не понимает, кто это говорит, но знает, что всё отговорки. И даже если бы у него сейчас были все ручки в мире, ему бы всё равно не удалось спастись. Доктор позади него прижимает концы вилочки к обеим сторонам его лба. На мгновение всё что можно услышать — прерывистое дыхание. “Включай.” ток набирает силу, покалывая в барабанных перепонках, а затем впечатляющего размера пятна чёрного в совокупности с белым заволакивает всё зрение, прорываясь сквозь воспоминания, словно электричество прокручивается в его мозгу, как надоедливый роман. Свет над Эдвардом мерцает от радости, как будто его медленно разрывают на части. Спина выгибается на кровати, а его вскрики отражаются эхом от бетонных стен. Эта боль совершенно не похожа на что-либо, что он чувствовал раньше. Что же они наделали?! Эдвард видит перед собой Бэтмена. Слышит его так, словно он сейчас действительно находится тут, смотрит на него. Он так близко, чтобы Нэштон мог запечатлеть синеву его глаз, изучить каждую деталь. Так близко, что можно ощутить его запах. Эдвард чувствует, как нейроны шипят, даже после того, как ток медленно ослабевает и истощение охватывает его кости. Он закрывает глаза и начинает рыдать. Снова.