Клятва Гиппократа.

Я могу быть хорошим, могу быть и плохим, могу быть таким же, как те, что были до меня; я могу казаться настоящим, но это ведь не так. И как только я ухожу, чаще всего обо мне забывают. Что же я?

Сон. По крайней мере, так он ощущается. Хотя Эдвард с трудом может вспомнить, когда в последний раз ему снилось что-то столь же хорошее. Пляжный домик оказался холодным и затхлым внутри. Тонкий слой пыли осел на лампочках, окнах и лопастях потолочного вентилятора, а деревянный пол скрипит под нажимом незнакомого веса. Но не обращая внимания на эту брошенную атмосферу, всё остальное выглядит тут вполне гостеприимно. Этот домик пустовал так долго, но всё ещё может посоревноваться за место одного из самых чистых мест, которые Нэштон когда-либо видел. Рамки для фотографий тянуться вдоль стен, на столах так же размещено множество фотографий, которые, скорее всего, никто никогда не видел, кроме самих Уэйнов. И желудок Эдварда сводит с ума особым образом, стоит ему их поизучать; он провёл много бессонных ночей, выискивая компрометирующие снимки Томаса и Марты, прочёсывая политические сплетни и файлы Аркхэма, склеивая худшее, что он мог найти, в мрачные обвинения, в которых у Эдварда не было причин верить, что они не соответствуют действительности. Но вот эти фотографии — воспоминания. Такие личные и ещё не похороненные. И они оскорбительно согревают душу. На большинстве фотографий Томас, Брюс или они оба, что подразумевает, что фотографом в большинстве случаев была Марта. Но та, что привлекла у Эдварда огромное внимание, по иронии судьбы незначительна — маленькая, простая рамка, стоящая на полке в гостиной, зажатая между толстыми, выцветшими историческими книгами. Нэштон защипывает конец рукава в ладони, осторожно стряхивая пыль со стекла. Марта Уэйн стоит на пляже, её тёмные волосы развеваются на ветру, она одета в цветочное платье. На руках она держит Брюса, которому на вид не больше трёх лет, его руки обвивают её шею, а щека прижимается к её щеке. Они не смотрят в объектив камеры, но их лицах играют улыбки, такие искренние. Зрение Эдварда вдруг затуманивается, и на мгновение он ловит своё отражение в стекле, избитое, скрюченное и заплаканное. Он отрывает взгляд, скользя глазами по книжным полкам. В основном книги тут из кожаного переплёта, с золотой гравировкой. Взор Нэштона цепляется за Энциклопедию Британника, и он дёргается. Один только этот набор книг, вероятно, стоит почти трёх месяцев его аренды. А тут вот они, лежат, сияющие и никому не нужные, забытые. Раньше ведь это был дом настоящей семьи. Нэштон знает, что у него никогда не будет возможности увидеть фотографии самого себя, как сейчас, осторожно сжатого в родительских объятиях — не то чтобы она вообще у него существовала хоть когда-нибудь. И эта глубоко укоренившаяся ненависть разъедает его, как черви под землёй. И куда прикажете теперь её девать, когда Брюс больше не несёт ответственности на себе за всё случившееся? Трудно сказать, что он вообще этого заслуживал, особенно теперь, когда Эдвард смотрит на ребёнка, которым Брюс был раньше. Нэштон сглатывает и слышит, как бьётся его сердце. Он слышит всё, вплоть до электрического жужжания лампочек на потолке. Тут слишком тихо и одновременно слишком шумно. Просто идеальный инь-янь перевозбуждения. Эдвард продолжает изучать остальную часть комнаты, чувствуя, как внутри него бурлит тошнота, а пальцы барабанят по бедру. Он ощущает явную тревогу, когда подходит к столику рядом с диваном. На нём стоит, похоже, один из немногих образцов техники во всём помещении — деревянная коробка с множеством ручек и каким-то стеклянным корпусом сверху. Сердце Эдварда почти замирает, когда он осознаёт, что смотрит на проигрыватель. Его глаза так и порхают, пока не останавливаются на коробке, спрятанной под столом, и он тянется к ней, как мотылёк к пламени. Подушка дивана громко сдувается, когда Эдвард ставит коробку. Его пальцы дрожат от чистого восторга, когда он начинает перебирать имеющиеся варианты. Но они почему-то все находится в разбросе, как Эдвард быстро подмечает. Ибо что делает Пэтси Клайн позади Минни Рипертон? К счастью, волнение Нэштона пересиливает его желание расставить всё по алфавиту. Хел Кемп и его оркестр. Пол Саймон. Гарри Нильсон. The Zombies. Эдвард тут почти не узнает ни одного из исполнителей. А потом он находит это: MOZART REQUIEM на чёрном фоне. Эдвард чуть ли не задыхается, осторожно вынимая альбом, и полное изображение на мгновение ошеломляет его — статуя, откинутая на подушки, на лицо которой накинута ткань, но даже так через неё видно сонные черты. Всё показано так изящно, от ткани до кисточек на подушках, и это завораживает так, как не завораживают все остальные обложки альбомов. Нэштон поднимает стеклянный купол, фиксируя на месте, и изо всех сил пытается вытащить пластинку из конверта, стараясь сохранять сдержанность и осторожность, даже когда быстрый темп движений борется с этим. Он вставляет пластинку на место и включает её, покусывая нижнюю губу, когда она начинает вращаться, и со всей грацией, которая осталась в его теле, Эдвард плавно перемещает иглу на винил. Эта пьеса, которую Эдвард очень хорошо знает, начинается не с самого начала, а скорее с середины. О чём свидетельствуют игра скрипок, которые немедленно служат мрачной и гармоничной основой. Должно быть, Эдвард случайно поместил иглу на сторону В. Однако это не имеет значения, поскольку звучание всё равно пробирает до мозга костей, согревая изнутри.

Lacrimosa... Dies illa...

Хор так и пронзает Нэштона, словно он вода в пластиковом стаканчике. Эдвард закрывает глаза, ощущая сие благоговение. Рука распластывается по стене, и он медленно наклоняется, пленённый и нуждающийся в ней. Музыка питает Нэштона, она и яд, и противоядие. Ноты уносят его куда-то в другое место, куда-то далеко. Куда-то, где его жизнь — не этот беспорядок, который он создал, где ничто не может причинить ему боль. Просто мечта. Голоса крещендо, достаточно громкие, чтобы заглушить любые мысли, кроме облегчения. Шорох ключей и скрип открывающейся входной двери заставляют Эдварда вздрогнуть от неожиданности, пальцы сразу сжимаются в кулак, а его взгляд метнулся к Брюсу, который, похоже, был в таком же состоянии замешательства. Нэштон затаил дыхание, замерев на месте. Брюс пару раз моргнул: “Можешь слушать дальше,” быстро проговаривает Уэйн, шагая дальше, закрывая за собой дверь и поворачивая замок, пока на руках шатается несколько сумок. На нём бейсболка, а бандана свободно висит на шее — возможно, импровизированная маска, и в таком виде его едва можно узнать, даже когда она снята. Это редкое зрелище, и оно так сильно отличается от всех фотографий, которые Эдвард видел или, конечно, от самого первого раза, когда Нэштон увидел Брюса лично, несколько недель назад на поминках Дона Митчелла. Он тогда трудился в тот день. Всё шло по плану. Всё, по сути, упало ему прямо на колени, и правильно, ибо Эдвард был достаточно умён, чтобы предсказать события: кричащая публичная панихида по мэру Митчеллу была спланирована оперативно. А Джил Колсон, как и предполагалось, тусовался в Iceberg-Lounge со своей идиотской свитой коллег. Эдвард выжидал часами, наблюдая, как приходят и уходят посетители, прислонившись к окну с пачкой чипсов, словно он наблюдал за своим любимым телешоу. Но в ночь перед панихидой пришло время привести свои планы в действие. И, несмотря на его уверенность в своих планах, тревога накапливалась внутри, пока Эдвард не переполнился ею, делая всё ещё более запутанным, чем рассчитывалось с самого начала. Он медленно заклеивал рот Колсона. Эдвард был уверен, что Джил будет нести чушь, типа, не делай этого, или у меня есть семья, или что, тебе нужны деньги? Я могу дать тебе денег, скажи мне сумму, только, пожалуйста, отпусти меня.! Думал ли Колсон о своей семье, когда топил свои проблемы в каплях и выпивке каждую ночь? Думал ли он о чём-то, кроме как копить грядные деньги, пока не услышал металлический звон смерти, сжимающий его горло? Эдварду надоело быть жалким. Ему было противно смотреть на то, как кто-то с такой властью охотно ничего не предпринимает. И Эдвард наблюдал. О, конечно, он наблюдал — наблюдал, пока машина не влетела на ступеньки алтаря, измазанная краской и разбитая, с перепуганный Колсоном за рулём. То, как Брюс взглянул на него в тот момент, теперь обретает гораздо больше смысла, когда Нэштон знает то, что знает — тот широко раскрытый взгляд, который Эдвард изначально интерпретировал как страх, и зрительный контакт как за совершенно случайное совпадение. Теперь он понимает, что Уэйн уже тогда точно знал, кто он такой. И в его глазах читалось: «Я тебя достану». Ну... Сейчас, это место, конечно, лучше, чем Аркхэм, так что Нэштон не слишком возражает. Тем не менее он всегда знал что сказать, пока не заговорил с Брюсом. На самом деле было куда легче говорить с Бэтменом — когда Уэйн был не более чем причиной всего того, что взбесило Эдварда до такой степени, что сподвигло его сделать то, что он сделал. Было куда легче, когда они были для Нэштона отдельными личностями. Конечно, сейчас это многое добавляет в контекст для Эдварда, и всё же это не должно иметь смысла. Это бросает вызов всем предположениям, которые выдвинул Эдвард, и до этого момента они были чертовски верны. Песня заканчивается и довольно резко переходит на Domine Jesu Christe. Нэштон неловко пытается выключить её. Стоит ли ему извиняться за то, что он сунул нос куда не следует, после того как его оставили одного? Хотя это всё равно произошло бы, когда Брюс в конце концов неизбежно оставит его здесь навсегда. “А ты останешься.?” Эдвард хочет, чтобы это прозвучало менее отчаянно, чем есть на самом деле. Брюс снимает бейсболку, открывая вид на растрёпанные волосы, и опирается рукой о край столешницы. Его плечи опущены, а голова наклонена вперёд. “Ну, наверное мне стоит убедиться, что ты не попытаешься сразу сбежать, как думаешь..?” бросает он в ответ. Эдвард делает резкий вдох. “Ты ведь не спал,” он был рядом с Уэйном достаточное время, чтобы понять это, но даже без этого, измотанность просто видна на его лице, и это становится заметнее с каждым часом. Брюс не отвечает, просто начинает распаковывать вещи: еду, туалетные принадлежности, медицинские средства. Нэштон сглатывает, но в его горле пересохло. “Ты что, боишься..?” “Извини.?” “Ты боишься спать?” уточняет Эдвард, слегка шмыгая носом. Брюс прекращает возню и поворачивает голову ровно настолько, чтобы установить зрительный контакт. Брови нахмурены, а взгляд суров и отстранён. Эдвард так живо увидел Бэтмена в этот момент, глядящего в ответ, затаив дыхание. “Давай так. Если бы я лёг спать, я бы предоставил тебе прекрасную возможность убить меня,” и, к сожалению, он прав. Ничто не мешает Эдварду дождаться момента, пока Уэйн не погрузится в глубины собственных снов, не принесёт кухонный нож и не закончит то, что должен был. Но сейчас Нэштон осознаёт, что мир без Брюса Уэйна будет означать мир без Бэтмена. Хотя нет, давайте будем честны, избавиться от Бэтмена Эдвард тоже желал, после их самого первого разговора в Аркхэме, когда он раздавил Нэштона просто, как жука. Он возненавидел его за те слова, намного больше, чем Эдвард когда-либо мог ненавидеть Брюса Уэйна за то, что у того было всё, чего не было у Нэштона. И как Эдварду теперь правильно выразить это словами, не выкапывая себе могилу ещё бо́льше? “Но на двери в спальню есть замок,” продолжает Брюс, возвращаясь к распаковке вещей, сумки шуршат под кончиками его пальцев, пока музыка неспешно продолжает играть. “Единственным способом проникнуть внутрь будет — сломать что-нибудь... Так что нет, я не боюсь,” “Но ты бы боялся.. То есть, я имею в виду, если бы не было замка,” “Ты от меня хочешь услышать ответ "да"? Тебе от этого разве станет спокойнее?” “Тебе следует поспать... Я всё равно ничего не сделаю,” как же Эдвард ненавидит правдивость этих слов. Но серьезно, какой смысл будет в убийстве, теперь? Особенно сейчас? “Ага, конечно,” говорит Брюс, явно не убеждённый. И дело понятное, откуда ему знать, что Нэштон ему не лжёт? “Я серьёзно,” Эдвард качает головой, прерывисто выдыхая. Он ненавидит лжецов; ведь единственное где они точно не солгут — про себя самих. И, конечно, Эдвард кучу раз передразнивал Бэтмена. Он был неопределённым в своих загадках, но только потому, что знал, что оставляет их для того, кто готов и способен их разгадать. Эдвард был честным абсолютно в каждой своей загадке. “Вообще-то я тебе никогда не лгал.. Ни разу,” Брюс замедляется в своих действиях, будто обдумывает всё услышанное. Словно возвращается назад во времени, принимая во внимание утверждение. Понимая правоту Нэштона. Но он ничего не отвечает, открывая новую упаковку марли. Да уж, ловкость у Брюса не такая моментальная. Эдвард делает очень неуверенный шаг вперёд. “Я могу как-то помо-” “Нет,” отрезает Брюс, несмотря на то, что ему действительно сложно перевязать свою ладонь. Рана всё ещё кровоточит, о чём свидетельствует старая марля, которую Уэйн незамедлительно выбрасывает. Он моет руку в раковине, морщась до такой степени, что это становится заметно. Пока Брюс вытирает ладонь насухо, Эдвард всё равно решает подойти, от чего плечи Уэйна напрягаются, как будто они и не провели вместе несколько часов в машине. Капля крови падает на пол, имея при этом разбавленный розоватый оттенок. Нэштон берёт марлю, медленно разматывая, после чего осторожно прикладывает её к ладони Уэйна. Он тянет за край, обматывая её достаточно туго вокруг руки несколько раз. Брюс остаётся жутко неподвижным, настолько, что Эдвард замечает, как трясутся его собственные руки, когда заканчивает перевязку. Пальцы Брюса сжимают ладонь Нэштона, прежде чем отпустить. Он смотрит Эдварду прямо в глаза, и Нэштон очень старается, чтобы не выдавить из себя улыбку. “Думаю... Я всё же прилягу,” тихо говорит Брюс, отступая назад. Руки Эдварда падают по бокам. Пока он наблюдает, как Уэйн уходит, его сердце колотится так бешено. Но стоит Брюсу достичь края коридора, то он оборачивается, указывая здоровой рукой на комод. “Там, в нижнем ящике,” всё что он говорит, прежде чем уйти. Даже сквозь музыку Эдвард слышит щелчок замка после того, как дверь спальни скрипит и закрывается. Эдвард стоит неподвижно несколько мгновений, чувствуя слишком огромное количество всего сразу. По большей части, смятение, которое преследует его с самого начала, как только он проснулся в Уэйн-Тауэр. Но есть ещё что-то, что гудит под поверхностью — что-то смежное с тоской, которую Нэштон не может проанализировать, не говоря уже о том, чтобы признать. И голод. На столе, конечно, есть необходимая еда, и его особенно тянет к еде быстрого приготовления — но аппетита никакого нет, по крайней мере, к еде. Он подходит к комоду, и морщится приседая. Ящик открывается не с первой попытки, что-то похожее на коробку цепляется за порог, прежде чем наконец поддаётся. Эдвард хмурится. Парчиси. Его брови хмурятся ещё сильнее, он смотрит на дверь спальни и размышляет, не ошибся ли Брюс или он ожидает, что Эдвард серьёзно будет играть в настольную игру сам с собой? И все же Нэштон отодвигает коробку, продолжая искать дальше. Там лежит колода карт и ещё пару коробок с настольными играми, а потом Эдвард находит пазлы. Он делает размеренный вдох, внезапно чувствуя себя запыхавшимся. Среднестатистическое фото заката, картина с изображением цветов, чёрно-белое изображение городского пейзажа. Не плохие варианты, учитывая, что у Нэштона они вообще есть. Но то, что действительно привлекает внимание Эдварда, спрятано на самом дне, и остальное содержимое ящика полностью игнорируется, когда он вытаскивает коробку. "Воскресенье на Гранд-Жатт" Жоржа Сёра, 1000 деталей. Именно то, что нужно Эдварду, что успокоить его непрекращающиеся мысли — по крайне мере, на какое-то время. Он включает лампу, садится на диван и высыпает детали на стол перед собой.

***

Все остальные часы проходят одновременно размыто и ощущается как застой времени — медитативное состояние. Или, по крайней мере, самое близкое к этому состоянию, в котором Эдвард когда-либо прибывал. Он сидел наклонившись вперёд, уперев локти в колени, двигая только пальцы, ища подходящие детали, и изредка подёргивал плечами, зевал и глубоко вздыхал. И это всё так расслабляет, что Эдварду даже не приходится задумываться над тем, во что превратилась вся его жизнь. Звук открывающейся двери спальни отвлекает Эдварда, заставляя его поднять руки и потереть глаза. Только сейчас он заметил, что не двигался с места уже несколько часов; углы и края картины готовы, и маленькие островки пазлов, которые он ещё не успел расставить, засоряют то небольшое пространство на столе, что у него есть. Пластинка с музыкой больше не крутится; солнце начало медленно исчезать за окном. Брюс почему-то выглядит ещё хуже. Хотя, вероятно, ему нужно гораздо больше уделять времени сну, чтобы как следует возместить часы, которые он провёл без сна. Эдвард замирает, смотря на Уэйна, и под этим углом изображение Брюса немного дробится в его сломанных очках. Нэштон выпрямляется, и жужжащая, тупая боль проносится по его позвоночнику, нежелательно напоминая о том, что ему следовало бы хотя бы размяться. “Доброе утро, солнце,” приветствует он. Брови Уэйна сходятся вместе, его рука поднимается, чтобы почесать затылок, он глядит в окно. “Боже. И как мне это понимать?” “О, нет, извини.. Это было.. Я эм. Прошло столько часов,” Нэштон не уверен, поймёт ли Брюс когда-нибудь его чувство юмора. А имеет ли это вообще значение? Стоп, почему он беспокоится об этом? Эдвард же знает, что он не собирался ни в чём признаваться. О боже, вот опять. И так всегда. Он слишком долго был вне своей головы, и теперь все мысли ползут обратно как паучки. Тем временем Брюс подходит ближе, чтобы получше рассмотреть то, что закончил Эдвард. “Ты можешь помочь,” тихо предлагает Нэштон. “Если хочешь,” теперь он старается, чтобы тон голоса звучал слегка язвительно, чтобы Уэйн точно понял, что на этот раз Эдвард шутит. Но выражение лица оппонента остаётся, как всегда, стоическим. “Ты что-нибудь ел.?” спрашивает Брюс. Нэштон качает головой. Тогда Брюс бросает взгляд в сторону кухни, поджимает губы и выдыхает через нос, уделяя немного времени тому, чтобы подойти, выудить из шкафа кастрюлю, наполнить её водой и поставить на плиту. А затем, оставив воду закипать, он делает то, чего Эдвард действительно не ожидал: садится рядом с ним на диван. Эдвард старается быть осторожным, чтобы не смотреть так долго. Он знает, что Брюс, вероятно, уже поймал его на том, что он много пялился на него во время их поездки. Но когда Уэйн так близко, просто трудно не делать этого. Нэштон буквально очень редко бывал так близко к кому-либо физически, не говоря уже о ком-то, о ком он прикрепил информационные бюллетени по всем стенам. “Вот,” говорит Брюс, поднимая кусок пазла — красный и зелёный, разделённый горизонтально посередине. “Зонтик,” он указывает на щель, отдавая детальку в руку Эдварда. Нэштон смотрит на него несколько захватывающих секунд, прежде чем вставить деталь на место, и затем, не успев сдержаться, улыбка закипает внутри него — и когда он откидывается назад, их плечи соприкасаются. Брюс не отстраняется, он даже не вздрагивает.