Клятва Гиппократа.

Завтра День благодарения. Раннее солнце легко проникает сквозь занавески, звук моря одновременно успокаивающий и неумолимый, саундтрек к его мыслям. Находится здесь остро ностальгично, даже теперь. Брюс совершенно не подумал об эмоциональном багаже, который возникнет у него, когда ехал сюда. Уэйн с трудом помнит, когда был по-настоящему взволнован предстоящему празднику. Особенно таким, как этот, в котором должны участвовать все члены семьи ради единения. Ну, Брюс питал искреннюю любовь к Хэллоуину, когда-то давно, даже после потери родителей. Это всегда была единственная ночь в году, когда он мог спокойно сбежать от ритуальной, меланхоличной обыденности его жизни, слоняясь по городу в маске. Никто не знал, кто он, никто не пялился на него, никто постоянно не сочувствовал ему. А потом он вырос. Завтра День благодарения, а Брюс до сих пор понятия не имеет, что делать. Уэйн всегда считал, что его миссия как Бэтмена была одиночной. Все жизни, которые он спас, и все остальные, которые не смог спасти. Всё то, что он сделал во имя мести. Брюс никогда не ожидал, что это перерастёт в нечто подобное этому — что кто-то увидит это и будет править в своём собственном жанре правосудия. Решительно его осуществит и вдохновит бесчисленное множество других в процессе. Что вдохновившиеся люди будут достаточно преданны, чтобы совершить такой рискованный побег. Что Эдвард найдёт Брюса, несмотря ни на что. Так что ещё он должен был сделать? Брюс поговорил с Альфредом так коротко, как только мог, прежде чем покинуть город. Он сообщил ему о том, куда направляется, но удобно опустил всё остальное по существу. Его убила ложь; ведь если кто-то и должен знать о каждом шаге Брюса так это тот, кто был вынужден воспитывать его. Трудно после всего смотреть в глаза человеку, для которого главным приоритетом является ваша безопасность, и говорить, что вы покидаете город ради себя самого, когда на самом деле вы просто хотите спрятать такого человека, как Эдварда Нэштона, с упакованным багажом. Но честно, Брюс и раньше игнорировал множество хороших советов от Альфреда.

“Вы же понимаете, господин Уэйн, что если Вы это сделаете, то пути назад уже не будет,”

Это был последний раз, когда Альфред пытался отговорить Брюса от роли Бэтмена или как там называлась его первая версия.

“Хорошо. Я не хочу возвращаться,”

Однако Уэйн всё же рассматривает возможность того, чтобы вернуть себе тот уровень проницательной самоуверенности, который был у него, когда он всё только начинал. Он, без сомнения, хорошо обучен, всё ещё уверен в своих рефлексах. Но Альфред, как обычно, был прав. Он знал, что наступит время, когда Брюс, несомненно, перерастёт. Брюс знает, что если бы он хотя бы намекнул на то, что на самом деле произошло, Альфред сделал бы всё возможное, чтобы положить этому конец. И именно поэтому Уэйн не смог ему ничего рассказать. Потому что тогда ему пришлось бы снова мириться с этим странным, слишком знакомым зудом того, что Альфред прав. Брюс был бы вынужден признать, что это ошибка, которая может стоить ему всего. Прошло почти два дня с тех пор, как он официально покинул Готэм. Почти два дня изнеможения, бесконечных заголовков и пропущенных звонков — Брюс возмущённо пролистывает чат и натыкается на длинное голосовое сообщение от Беллы Реал. Интересно, как долго Гордон выжидал его, стоя на крыше? Хотя он и смирился с этим, но собственное спокойствие его беспокоит. Эдвард Нэштон лежит и спит на диване, перед ним лежит наполовину собранный пазл, пустая тарелка оставлена на краю стола, словно он уже живёт здесь много лет. И Брюс не чувствует ни капли страха, который он когда-то испытывал, наблюдая, как крысы ползают по лабиринту, прикреплённому к телу Пита Сэвиджа. Нэштон уязвим, удобен, расположен ненадёжно, но, тем не менее мирно спит в свете нового утра. Это такой резкий контраст с хаосом, который он когда-то организовал; Брюс обеспокоен тем, насколько нормально это всё ощущается. Небрежно разделяя это пространство с человеком, который когда-то так яростно терроризировал город, и обнаруживая, что он и не против этого. Причуды, беспомощные взгляды, непрекращающиеся попытки завести разговор — всё это заполняет так много пустого места вокруг того, что когда-то было грозным присутствием. Это уже совершенно иной вид страха. Уэйн более чем привык к своему особому виду одиночества — это всё же неотъемлемая часть его щита, все эти годы говоря себе, что никто его не понимает. И со временем общение с людьми даже на базовом уровне стало казаться ему настолько недосягаемым, что он отверг это как невозможное. Нет, были конечно личности, которые пытались добраться до его сути в любом случае, но они всегда в конце концов сдавались. Такие люди, как Селина, отчаянно старались разглядеть в нём всю его человечность, жаждали иметь приоритет над его предполагаемым долгом. А теперь Брюс обнаруживает, что пытается сделать то же самое с Эдвардом, изо всех сил стараясь увидеть сквозь всю это мелодраму его таким, какой он есть. Брюс кратко задаётся вопросом, что делает Селина прямо сейчас, в этот самый момент. Что теперь стало с её жизнью? Смогла ли она как следует оплакать свою подругу или всё ещё продолжает бежать. Как он, вероятно, мог бы использовать некоторые из её советов прямо сейчас. Но стоит ему только представить это, как сразу вспоминает презрительный напев в её словах, когда речь зашла о проступках Загадочника.

“Насколько я понимаю, этот псих имеет полное право преследовать этих уродов. Я думаю, ты будешь на его стороне,”

Брюс стискивает зубы, от понимания, что над ним нависает угрожающая атмосфера неизбежности. Он должен уйти так же, как и остаться. Вся эта потребность понять, в полной мере, всю сложность Эдварда Нэштона, и поставила его в такое положение. Осознание того, что они — две стороны одной медали? Именно это и удерживает Уэйна здесь. Он готовится прослушать сообщение. Эта её непоколебимая преданность Готэму, особенно в то время, когда она пытается провести граждан через катастрофу всего через несколько часов после её выборов, достаточно достойна восхищения, чтобы Брюс беспокоился, но он просто не может сосредоточиться. Его внимание сейчас раздроблено и неполно, когда в комнате находится Нэштон. Было бы проще, возьми он с собой свой дневник, но его оставил, за что молча себя проклинает. Брюс смиренно выдыхает через нос, телефон внезапно становится тяжёлом в его ладони. Уходить сейчас кажется разрывом чего-то столь хрупкого. А остаться кажется предательством того, кем Уэйн себя считает. Его взгляд перемещается на другую руку, сквозь марлю проглядывается красная полоска. Наконец он решается прослушать, поднося телефон к уху и на несколько секунд закрывая глаза, пока не начинается голосовое сообщение:

“Здравствуйте, Брюс, это Белла. Надеюсь, что Вы в порядке, учитывая все обстоятельства... Я разговаривала с Альфредом, он сказал мне, что Вы сейчас не в городе, и.. Я не виню Вас. Я хотела сообщить Вам, что мы выставили дополнительную охрану за пределами Вашей безопасности. Это, конечно, было.. Немного хаотично, но когда это было не так?”

Измученный смешок просачивается сквозь её слова.

“Но я могу заверить Вас, что Ваши люди в безопасности, как и Вы. Если планируете вернуться в ближайшее время. Насколько мне известно, Эдварда Нэштона до сих пор не видно,”

Желудок Брюса скручивает от стыда.

“Я знаю, что полиция Готэма делает всё возможное, чтобы найти его, поэтому его последователи и молчат, что, я думаю, лучше, чем постоянные митинги. На данный момент я не знаю, что хуже.. В любом случае.. Мм... Я подумала, что кто-то должен хотя бы просветить Вас. Я не была уверена, есть ли у Вас какие-то планы на отпуск, которые Вы боитесь упустить. Но я буду выступать на параде — благодаря Вашей помощи у нас есть куча мест на всём блоке, где бесплатно кормят и размещают участников. Я знаю, Вы сказали, что хотите оставаться анонимным, но я не откажу, если Вы тоже захотите сказать пару слов.. Это полностью на Ваше усмотрение, просто держите мня в курсе. Доброй ночи,”

А она умна, но сразу стало очевидно, чего она добивается. Устроить огромное публичное мероприятие, призванное выдать последнюю надежду — логично, что некоторые из последователей Загадочника придут на это посмотреть. Поэтому Белле выгоднее всего будет, если Брюс появится там, выглядя лучше в глазах тех людей. Это очень политический образ мышления, но Уэйн здесь не политик. Он мало что знает о публичных выступлениях, он толком то и не участвовал в них никогда. Если он там появится, то каким-то образом в конечном итоге только ухудшит ситуацию и, вероятно, подвергнет Беллу ещё бо́льшей опасности, просто стоя рядом с ней. “Это была мэр..?” Брюс вздрагивает, оглядывается и видит сонную улыбку на лице Нэштона, его очки съехали набок, а волосы немного в беспорядке. Он не уверен, как долго Эдвард был в сознании, или как много он успел услышать, но не то чтобы это действительно имело хоть какое-то значение. Тем не менее Уэйн не находит что сказать, оставаясь в безмолвном шоке. “Знаешь, она навещала меня однажды. В Аркхэме,” зевает Эдвард. “По-моему, она описала тебя как "трудного собеседника",” “Не удивительно...” безразлично отвечает Уэйн, всё ещё не оправившись от того, что Эдвард проснулся, и от того, что Белла приходила к нему. Не говоря уже о том, что они говорили о нём между собой. Это странная вещь, которую нужно знать, независимо от того, насколько это должно казаться очевидным. Эдвард потягивается, моргая, оглядываясь по сторонам за столом, поправляя очки, по-видимому, уже собираясь продолжить дальше собирать пазл с того места, на котором остановился. Брюс щурится, выключает телефон и засовывает его в карман. “Вставай. Нам нужно выйти из дома,” Нэштон отрывает взгляд от пазла, явно сбитый с толку, но решающий всё равно следовать указаниям. Морщась, встаёт и идёт в ванную. Уэйн собирает посуду и несёт её на кухню, берёт пару стаканов и наливает воды, едва ли не утопая с первого глотка. Эдвард выходит через несколько минут, и Брюс окидывает его взглядом. “Тебе не понадобятся ботинки,” “Ох.. Да..?” бормочет Нэштон, опуская глаза и снимая их. “Я не был уверен, куда мы идём,” “Наружу. Слышал о таком?” “Ого, так значит, у него всё же есть чувство юмора,” снова зевает Эдвард, поднося к губам предложенный стакан и делая долгий, жадный глоток. Никогда ничего не в меру, замечает Брюс. “Ты должен знать, что тебя окружает по близости, если собираешься тут остаться. Это ведь не может быть только пластинки и игры,” “Хм-м.. Так вот та часть, в которой ты меня убиваешь,” “Пошли,” Брюс закатывает глаза. Он ведёт Эдварда к задней двери — раздвижному стеклу, ведущему на деревянную террасу, ступеньки которой спускаются в безупречный песок. Воздух всё ещё сохраняет отчётливый зимний холод, но даже так солнце всё равно умудряется противостоять этому, чуть-чуть, но согревая. Уэйн позволяет Эдварду выйти первым. “Ты когда-нибудь был на пляже?” вслух спрашивает Брюс, тяжело шагая по обветренным ступеням, вслед за Нэштоном. “Может, бывал ли я хоть раз за пределами Готэма?” вопросом на вопрос отвечает Эдвард, достигнув последней ступеньки, и останавливается на несколько секунд, прежде чем нерешительно ступить на песок. “Так что, нет, не был, если не считать один из городских пляжей,” а они вообще считаются? У Брюса настоящий талант искать опасные для себя ситуации, и даже он не осмелился бы пройти по побережью Готэма без обуви, не говоря уже о том, чтобы добровольно залезть в воду. “А ты никогда об этом не думал?” бормочет Уэйн. “Переехать в другое место.?” “Я с лёгкостью могу спросить и тебя о том же самом,” Эдвард оглядывается через плечо, слегка спотыкаясь на неровной поверхности. “Тебе то есть куда пойти,” Брюс медленно вдыхает. Он, конечно, думал о том, чтобы спрыгнуть с корабля пару раз, несколько лет назад. Но это всегда казалось неправильным. Для него Готэм мог быть живым местом, как домашнее животное. Которое сложно приручить к новым трюкам. Похожим на пса, который съел тех, кого Брюс так любил, но при этом всегда бы скулил, стоит только отвернутся от него. “Я просто не могу позволить себе этого,” Нэштон переводит взгляд с моря на Брюса, прищурившись и скрестив руки на груди. “Ну так вот тебе и ответ,” прямо говорит он. “Кроме того, со временем это уже не так уж и важно,” поясняет он, снова поднимая руку, чтобы поправить очки, прежде чем снова занять настороженную позицию. “Всё всегда выглядит хуже, когда ты ребёнок. Всегда намного больше и страшнее.. Так оно и было, поверь мне... Но я всё равно поступил так, как считал нужным. Я сам научился всему, что сейчас знаю,” Эдвард оглядывается на воду, медленно вдыхая. Брюс наблюдает за этим с любопытством. “Я получил диплом, я не.. Я не любил свою работу, но и не ненавидел её. Моя жизнь была намного более нормальной, чем я когда-либо думал,” признаётся он с невесёлым смешком. “И, знаешь, у меня всегда было своё мнение. Я принимал все меры предосторожности, когда это было необходимо. Но раньше я был таким... Не знаю даже, пассивным..? А потом я встретил тебя..” Брюс сглатывает, отводит взгляд, поджимая губы, снова встречаясь с тем фактом, что без его роли в этом, Загадочника, возможно, никогда бы не существовало. Что в своём стремлении бороться с преступностью в городе он породил ещё больше, непреднамеренно радикализируя обычных людей, которые в конце концов устали терпеть и захотели, чтобы их наконец то услышали, во что бы то ни стало. “И тогда я подумал, что если кто-то действительно может в одиночку бросить вызов тому, как всё устроено, то почему бы и мне не попробовать сделать то же самое? Я достаточно умён, у меня есть всё время в мире, чтобы сделать всё идеально, как и у него... То есть, у тебя,” “Но это не совсем то, чего я хотел, когда начинал,” “Ой, ты думаешь, я до сих пор этого не знаю?” усмехается Эдвард. “Это всё равно ничего не меняет,” и как бы Брюс ни осуждал методы, которые использовал Нэштон, он должен признать, что Эдвард добился в этом успеха. Он изменил всё тем, как он реализовал свои планы, к лучшему или к худшему. Сейчас люди слушают больше, чем когда-либо, широко открыв глаза на ранее невиданную коррупцию и разруху. Как будто всё доверие ушло в прошлое. “Кстати, я об этом и не жалею. Не думаю, что был бы другой способ, чтобы это изменить,” “Я знаю,” говорит Брюс. “Власть — чертовски сильный наркотик. А ты его очень хорошо распробовал,” “Ну, я думаю, что, возможно, пребывание в плену в твоём загородном домике — самая сильная доза, которую я когда-либо ещё получу,” отвечает Эдвард с едва скрываемой ухмылкой. “Если это поможет, значит, поможет,” молвит Уэйн, на мгновение прикусывая внутреннюю сторону щеки. “Я думал, ты возненавидишь меня за то, что вывез тебя из города,” “О, конечно. Отсутствие Вай-Фая — мой персональный ад. Но это понятно,” “Я уверен, ты придумаешь, как взломать проигрыватель и отправить в ратушу замысловатую азбуку Морзе,” “Да ни за что..! Этот проигрыватель самое лучше, что есть в этом месте, я не могу так рисковать,” Уэйн опускает взгляд, желая вспомнить больше о лете здесь, с родителями. Моменты за кадром, тёплая дремота после хорошо проведённого дня. Тогда он был слишком мал, чтобы оценить это должным образом; тогда он считал это как ещё один обычный день. “Эти пластинки принадлежали моей матери...” Эдвард теперь стоит у края воды, достаточно близко, чтобы ясно видеть, как волны бьются о берег, но недостаточно близко, чтобы коснуться. Он делает глубокий вдох, прежде чем сесть, одна из его рук рассеянно роет влажный песок. “Каково это было.?” спрашивает Нэштон, глядя на Брюса, который слишком занят размышлениями. Садиться ли ему рядом с ним, чтобы полностью осознать вопрос? “В каком смысле?” “Иметь мать,” говорит Эдвард. “Каково это?” Уэйн чувствует себя так, словно его только что ударили под дых, как это всегда бывает, когда ему приходится вспоминать прошлое через своё горе, которое он никогда не будет в силах подавить в себе. Брюс поджимает губы и вздыхает, делая несколько шагов вперёд и садясь рядом с Нэштоном. “Знаешь, это довольно тяжёлый разговор, первым делом с утра,” ворчит он. Эдвард смотрит на него с выражением, которое Брюс не может понять, но точно знает, что это не гнев. Это и не жалость. Скорее непреклонное любопытство, смешанное с чем-то ещё. А вот с чем, Уэйн не может точно определить. “Я не могу отвечать за всех. Некоторые люди там... У них есть оба родителя, и им намного хуже, чем если бы у них вообще не было ни одного. Я знаю, что мне очень повезло,” “Просто ответь на вопрос, в чём проблема?” “Ну, это трудно,” признаёт Брюс, наблюдая, как Эдвард вырисовывает узоры на берегу. “Она была.. Забавной и воодушевляющей, была всегда доброй, но... Это всё, что я в ней видел. У меня никогда не было причин полагать, что у моей мамы вообще могут быть какие-то недостатки. Только когда я стал старше, у меня случилось своего рода прозрение, что она была полностью сформировавшимся человеком с полностью сформировавшейся жизнью, со своими секретами и опытом, о которых я никогда не узнаю. Моя мама коллекционировала все те пластинки ещё до моего рождения. Половину одежды, что висела у нее в шкафу, я никогда не видел на ней. И мне кажется, что по крайней мере половину того, что я знаю о ней, я узнал из рассказов Альфреда,” “Ммм.. Жаль, что ты, вероятно, унаследовал все эти недостатки,” вздыхает Эдвард, медленно расплываясь в улыбке. “А не её музыкальный вкус,” Уэйн, который на мгновение почувствовал укол слёз, начинающих жечь в уголках глаз, настолько поразился таким ответом, что, к удивлению их обоих, улыбается с усмешкой, такой настоящей. У него даже нет времени удивиться этому сквозь неподдельное веселье. Взгляд Эдварда метнулся в сторону от него, как будто продолжение пристального взгляда всё испортит. Как будто он ждал этого момента. Тишина поглощает их на минуту или две, но она уже не та, которая была ранее, наоборот стала безмятежной и почти приятной. Нэштон разворачивает ладонь, глядя, как гранулы песка сыпятся обратно на землю. “Ты сказал, что некоторым людям хуже с родителями,” наконец прерывает тишину Эдвард, медленно кача головой. “Но я бы сейчас всё отдал, только, чтобы они были. Ты даже не представляешь,” “Ты прав...” говорит Уэйн. У него то были средства, и у него есть Альфред, и этого было более чем достоинство, чтобы не оказаться в том же самом месте. И, вполне возможно, с тем же самым набором вопиющих моральных принципов. “В приюте мы получали немного больше свободы после шестнадцатилетия — в основном только потому, что персоналу было уже всё равно, живы ли мы ещё или нет,” продолжает Эдвард, слегка шмыгая носом. Уэйн, надо признать, более внимателен, чем обычно — он уже знает, что Нэштон довольно болтливый, но сейчас слова льются из него намного больше, чем простой очередной раунд в забавных сантиментах. “В эти моменты они просто ожидают, когда мы уже повзрослеем. Большинство детей нашли бы работу, если бы могли. Знаешь, летом, когда мне исполнилось шестнадцать, я гулял, подавал заявления в несколько колледжей, а затем проводил весь остаток дня в библиотеке, просто потому, что мог. Там было так тихо..! И только там я чувствовал себя в безопасности... Там были общественные компьютеры. Я бы сидел там весь день, если бы мне позволяли,” он задумчиво смотрит в сторону воды. “И однажды я подумал — почему бы мне не попытаться узнать что-то о своей семье? Поиск в архивах новостей внезапно оказался самым простым занятием в мире. Я всегда представлял себе это как какую-то грандиозную трагедию — влюблённую пару сбивает пьяный водитель, или они сгорают в пожаре, или что-то в этом роде,” То, как Нэштон об этом говорит, заставляет Брюса предположить, что смерть была ни тем, ни другим. Он слушает с вниманием, не смея перебивать. Эдвард говорит так поэтично, словно один из его записных дневников только что ожил. “А в итоге, единственное, что я смог найти, было о моей маме. Я не считаю, что кто-то знал, кто мой отец, или знал ли он вообще о моём существовании... Насколько я знаю, я мог пройти мимо него на улице уже миллион раз,” Эдвард тяжело вздыхает, упираясь костяшками пальцев в песок. “Обычная статья о партии капель, вызвавших передозировку по всему городу. Там числилось её имя с ещё несколькими именами в конце. Просто ещё одна статистика. Вот такой некролог она получила,” Уэйн думает о похоронах своих родителей — величественных, транслируемых по телевидению, оплакиваемых и по сей день друзьями и незнакомцами. Он поражён моментом ясности; конечно, всё это казалось бы несправедливым по отношению к тому, чья семья не имела другого выбора, кроме как исчезнуть и остаться забытой. И, несмотря на то, что Уэйн не может это контролировать, он чувствует себя ужасно из-за вины. Его самосознание довольно сильно, чтобы понимать, что привезти сюда Нэштона может быть одним из самых глупых решений, которые Уэйн когда-либо принимал. Но, как бы там ни было, он ни о чём не жалеет. Потому что независимо от того, кто будет терроризировать Готэм следующим, после этого Брюс будет думать об этих людях в совершенно новом свете. Он никогда не забудет, что иногда даже самые предосудительные поступки могут иметь смысл, и что многое в этом мире можно изменить, проявив хоть толику сочувствия. “Я всё ещё думаю об этом,” наконец отвечает Брюс, выражение его лица искажается в болезненной гримасе. “Как всё было бы, если бы мои родители всё ещё были живы. Насколько тогда бы моя жизнь могла быть прежней. Я уверен, что и ты об этом думаешь,” “В этом нет никого смысла,” “Я знаю. Вот что делает это таким неприятным. Ты сидишь, зная, что это бессмысленно, и всё равно думаешь,” Нэштон щурится, когда утро становится ярче, поворачивает голову в сторону и делает медленный вдох, снова глядя на Брюса. “Ладно, я беру свои слова обратно..” говорит он. Его слова звучат тихо и сопровождаются небольшой, томной улыбкой. “Ты не так уж и ужасен в общении с людьми,” “Слава богу, что ты так думаешь. Для меня это значит гораздо больше, когда ведёшь разговор, словно никогда до этого не молчал раньше,” “Стоп, тебя что, за одну ночь успели заменить клоном или что-то типа того?” Брюс сдерживает ещё одну улыбку. “Может быть это потому, что я больше не чувствую, что ты мне угрожаешь,” признаётся он, пожимая плечами, и оглядываясь в попытке тонко изучить выражение лица Эдварда. Он всё ещё выглядит помятым, как после инцидента в Аркэхме, так и после их ссоры несколькими днями ранее, и, несмотря на это и всё остальное, что Брюс знает об Эдварде — сейчас он выглядит не более чем безобидным. И логично, что он смог заниматься своей повседневной жизнью без каких-либо подозрений. Эдвард должен знать об этом и сейчас — он явно умён, но точно не книжный или уличный¹. Это часто изменчивое сочетание. Это не значит, что Нэштон не заставляет Брюса нервничать. Он не уверен, что это когда-нибудь пройдёт. Но, чтобы угрожал? Только если смутно. Меньше из-за человека рядом с ним, и больше из-за того, что стало с их товариществом. Ведь всего несколько десятков часов назад Брюс просил Эдварда заткнуться, но безрезультатно. А теперь он открыто критикует себя по одной единственной причине. Об этом никто больше не услышит или увидит, кроме человека, которого он когда-то считал врагом. “Боже мо-ой,” выдыхает Нэштон, качая головой. “Это, должно быть, самая странная вещь, которая когда-либо со мной происходила,” “Что именно?” спрашивает Брюс, и Эдвард прикусывает нижнюю губу, но это едва ли сдерживает его от очередной улыбки. “Знаешь, мне так неприятно говорить, что я ошибался на твой счёт,” “О, да неужели,” говорит Уэйн, закатывая глаза. “То есть, это самое лучшее, что я могу получить.?” “Мм..” Эдвард продолжает копаться в песке. Уэйн снова томится в тишине, хотя знает, что должен как можно скорее поднять тему своего ухода. Он так же не может сказать, знает ли Нэштон, что это произойдёт. Брюс колеблется только потому, что не уверен, готов ли он к новому провалу. “Как думаешь, ты справишься здесь сам..?” движения Эдварда прекращаются. “Я не могу точно сказать, когда, но мне придётся уехать. Но как только смогу, я вернусь,” обещает Брюс. “Ты действительно собираешься заниматься этим вечно..?” Эдвард так раздражающе логичен. Брюс не может понять, что его больше всего раздражает: способность Нэштона проделывать дыры во всех его планах или тот факт, что его план изначально был полон дыр. Он отвлёкся, это на него не похоже, и это неприлично. “Мне придётся, пока всё не уляжется. А тебе нельзя рисковать и показывать своё лицо сейчас, если мы хотим, чтобы всё сработало,” Нэштон качает головой. “Тебе бы следовало вернуть меня обратно,” эти слова преследуют Уэйна. “Ты бы предпочёл сдаться?” “Конечно, нет... Но, по сути, ты должен меня сдать,” “И ты бы рассказал всем, кем я являюсь на самом деле.?” “Ой, пожалуйста..! Они бы меня даже слушать не стали, даже если бы я рассказал им всё в мельчайших подробностях,” “Люди говорят, что слухи приводят к заголовкам, которые приводят к вопросам,” “Ага, а что будет, если пойдёт слух, что ты спрятал меня в безопасном месте.?” “Никто об этом не знает, и так будет всегда, если ты только не захочешь вернуться в Аркхэм. Но если кто-то каким-то образом узнает, что ты здесь, то ты сам сюда попал. Я не причастен,” “И ты доверяешь мне достаточно для этого..?” “А разве у меня есть выбор.?” слова Брюса кажутся тяжёлыми, когда они вырываются из его рта. “Я ведь не могу быть в двух местах одновременно,” Нэштон садится немного прямее, оглядываясь на море, выражение его лица становится горько-сладким, как будто только сейчас до него доходит, что он больше никогда не увидит Готэм. “Так что, какой твой ответ..?” повторяет Брюс. Эдвард оглядывается, нахмурив брови и поджав губы, затем кивает. Уэйн испускает долгий вздох, посылая ещё один блуждающий взгляд в сторону моря, прежде чем оттолкнуться от песка, и даже не задумываясь, он протягивает здоровую руку, чтобы помочь Эдварду подняться на ноги. Он выглядит ошеломлённым таким жестом, жадно вытирая песок с пальцев и штаны, прежде чем сунуть их в хватку Брюса, неуклюже поднимаясь. И тут, конечно, Нэштон спотыкается. Второй рукой Брюс тут же тянется в попытке уравновесить их, но рана начинает пульсировать, невыносимая острота пронзает всю его руку, когда он сжимает плечо Эдварда. Брюс шипит от боли и теряет равновесие, в итоге падая на песок — его дыхание учащается, груди сталкиваются, их вес сдвигает песок под ними. Уэйн отдёргивает руку, едва в силах подавить болезненный стон, и Эдвард хватается за неё. Брюс борется, едва ли в состоянии видеть, потому что лицо Эдварда теперь находится всего в сантиметрах от его собственного. Его дыхание дрожит, когда они замирают, Нэштон почти распластался на нём, его глаза смотрят прямо на Брюса, и на мгновение ему кажется, что Эдвард сейчас заговорит. Но вместо этого происходит то, от чего срабатывают все внутренние сигналы тревоги. Последним человек, которого Уэйн поцеловал, была Селина — и не просто так, — но он знал по её губам на своих, что она просто искала связи, какой бы она ни казалась. Есть некоторые вещи, которые словами не выразить: благодарность, отчаяние, уныние. Вот всё это присутствует прямо сейчас. Но вот чистое, необузданное желание... Это то, что уносит все мысли прочь. Брюс так же наэлектризован этим, как и напуган, но доступ к какой-либо критической мысли, сейчас просто недоступен, хотя это его первый инстинкт. Уэйну стоило бы задаться вопросом, что сейчас происходит, когда страсть рождается из ненависти, потому что Эдвард Нэштон целует его. Так подавлено, так неловко и нуждательно, как будто он каким-то образом сжал всю свою личность в одно действие. Голова Брюса гудит от миллиона эмоций, которые он, возможно, не смог бы описать или оценить, даже если бы у него было огромное количество времени — а его никогда не бывает. Уэйн чувствует себя утопленным, его разум кружится, и реагировать может только его тело. И его тело охотно прижимается к теплу другого. Намеренно или нет, но Брюс никогда не был хорош в гедонизме. Он свободен от всех типичных пороков, никогда не наслаждался вечеринками и постоянно напоминает себе, что он просто не создан для романтики или чего-то похожего. Иногда он боится, что даже не способен на удовольствие, и это удерживает Брюса от поисков. Он сохраняет сосредоточенность на более важных вещах. Но это всё так чертовски изматывает. Уэйн заслуживает того, чтобы не думать, хотя бы на несколько мгновений. Хватка Эдварда всё сильнее впивается в ладонь Брюса, и боль от этого с лёгкостью вырывает из него мучительных вздох, губы раздвигаются, свободная рука яростно сжимает рукав Нэштона.

Тебе следует остановиться.

Но теперь Эдвард облизывает зубы, жертва своего голода, и Брюс позволяет себя съесть, сердцебиение стучит в ушах, поглощая его, как огонь

Тебе следует остановиться.!

Их языки сплетаются, разделяя дыхание, пока их тела движутся вместе, как части целого.

Хватит!

Уэйн отрывается, дышит прерывисто и поверхностно, и когда он смотрит на Эдварда, у него мгновенно всплывает воспоминание о том, как они впервые увидели друг друга. Словно он перенёсся обратно в ту закусочную, разделённую стеклом, окружённую полицией — всё это не имело значения. Нэштон точно знал, кого он ищет; его глаза светились надеждой и пылом, которые казались невыносимыми, так же как и сейчас. “Мне... Мне уже пора,” он чувствует вкус Эдварда на своих губах, когда заговаривает, и ощущает резкую боль, когда поднимается на ноги. Кровь начинает капать через марлю вокруг его ладони. Его одежда покрыта песчинками. Хуже всего-то, что Нэштон и не сопротивляется, как бы сильно он этого ни хотел, и Брюс видит, что он хочет, по красному лицу и широко раскрытым глазам. Он не думает, что недоумение закончится в ближайшее время хоть для кого-то из них. Только на полпути вверх по ступенькам Уэйн осознаёт, что здесь произошло. Последствия, опасность и трепет этого. Это плохо. Это очень, очень плохо. “Подожди.!” кричит Эдвард позади него, и Брюс говорит сам себе, что уехать сложнее из-за тяжести предстоящей поездки с этим всем наедине в течение следующих семи часов по дороге домой. А не потому, что на самом деле ему хочется остановиться и развернуться.