Клятва Гиппократа.

Эдвард ещё никогда не любил людей по-настоящему. Он даже не уверен, сможет ли вообще полюбить хоть кого-то, учитывая, сколько времени Нэштон провёл в одиночестве. Дети ведь часто бывают жестоки, особенно те, с которыми приходилось уживаться под одной крышей, просто потому, что у них так же нет родителей. В приюте каждый день творилась суета; все формировали свои группировки, а те, кто экстравертирован и безжалостен, всегда доминировали на игровом поле, которое никогда не было, и не будет равным. А Эдвард относился к лёгким мишеням. Такой маленький, немного ябеда и всегда открыто показывал свои эмоции, когда над ним помыкали. Но выразить тогда словами всю желчь Нэштон просто не смог. Мы все одинаковые, постоянно проносилось у него в голове, когда кто-то выхватывал у Эдварда его очки и открыто смеялся, пока Нэштон в неудачных попытках, пытался отобрать свою вещь обратно. Он размышлял об этом, когда дети ставили ему подножки на ступеньках или дёргали за волосы, или бросали в него окурки, но сказать об этом прямо никогда не удавалось. Вырывался всегда натужный крик, выставлялись руки, в тщетном акте самосохранения. Эдвард был невольным шутом. "Давайте поиздеваемся над нашим Эдди, это же так смешно.!" Нэштон делал всё, что мог, чтобы держаться на дистанции, бо́льшую часть времени. Но всё равно надеялся, что какая-нибудь пара пройдёт мимо и, возможно, увидит в нём что-то такое, чего не видели остальные. Это было всё, чего так хотел Эдвард на тот момент. А затем он подрос, стал ещё более неуклюжим, чем раньше, тихим, всегда с парой наушников или с носом в книге — обычно и то, и другое. Так он мог и днями вообще ни с кем не разговаривать. Эдвард считал это подвигом, чтобы нечаянно не раскрыть правду: что он просто отчаянно нуждается в общении, которое помогло бы ему не думать о суицидальных наклонностях. Сон рисует Эдварду размытое воспоминание, словно это произошло только вчера — ему недавно исполнилось четырнадцать, а он уже выше своих сверстников. “Боже, Майки, иногда ты просто круглый придурок,” “Он же урод, Бри,” громко шепчет Майкл, после чего посмеивается. Эдвард делает вид, что не слышит, зная, что это самый простой вариант избежать неприятностей. “Но у него сегодня вроде как день рождения..” “Пф-ф-ф..! Ну вот тогда ты иди и спрашивай.!” “Фу..” Бри на год или два старше, она проводит не менее часа в день за чтением самых модных журналов и является самым близким другом Эдвард здесь. Но настоящей подругой её никак нельзя назвать, кроме того факта, что она удосужилась несколько раз завязать с ним светскую беседу. И сейчас Бри подходит к Нэштону, выдавливая из себя улыбку. Он смотрит на неё безэмоционально, Эдвард знает, как выглядит настоящая улыбка, и уж ему то точно никто никогда не улыбался. “Привет, Эдд, ты занят.?” говорит она, скрещивая руки. Эдвард занял почётное место рядом с одним из немногих полуфункциональных вентиляционных отверстий, сжимая в руках почти исписанный карандаш и потрёпанный журнал сложных судок, пытаясь делать вид, что ему неинтересно, о чём Бри собирается спросить. “А что..?” “Ну-у, мы сейчас собираемся спуститься в подвал. Все остальные уже там... Если ты хочешь, можешь присоединиться к нам,” О, подвал. Легендарное место. Там собираются все, кто хочет выставить себя крутым, играть во взрослые игры, и не ложится спать после отбоя. Нэштон еда задумывается, прежде чем покачать головой: “Нет, спасибо, я воздержусь,” “Тебя что, убило бы желание просто немного оторваться.?” Бри закатывает глаза и подходит ближе. “Мне и так вполне весело,” “Тебе следует уже вырасти и научиться вести беседы с людьми,” говорит Бри, протягивая руку и вырывая журнал из его рук. “Ты же не собираешься провести остаток своей жизни прячась ото всех,” Эдвард тянется к журналу, безуспешно, конечно, и он просто сгорает от смущения. “Ну пожалуйста..” стонет Нэштон. Они всегда найдут, к чему придраться. Если он пойдёт с ними, то будет чувствовать себя нежеланным гостем, несмотря на настойчивость Бри. Все возможные варианты того, что может произойти, звучат гораздо хуже, чем если бы Эдварда вообще не пригласили. Но Бри, конечно, этого не понимает, она то умеет разговаривать с людьми. “Я слышала, что там будет игра в бутылочку...” продолжает она нараспев, приподняв брови. “Ну, соглашайся.! Возможно, это будет твоим единственным шансом, неудачник,” Эдвард издаёт лёгкую усмешку и сдерживает улыбку, глядя в окно. Несмотря на позднеиюльскую жару всё ещё идёт дождь, а тротуар превратился в жидкое золото под уличными фонарями. Он представляет, как спускается в подвал, дырявый и сырой. Под давлением сверстников, которые впихнут ему стаканчик, выпьет теплого пива. А потом кто-то вроде Анджелы Марин, которой семнадцать, ибо она страшно красива и популярна, закрутит пустую бутылку из-под краденого вина из бодеги, и когда горлышко укажет на Эдварда, она скажет: «Иу-у!», посмеётся над ним, а затем выгонит из комнаты. И тогда Бри будет чувствовать себя виноватой за то, что вообще пригласила Нэштона. Будет лучше, если он откажется от такого. “Можешь вернуть мне журнал обратно.?” спрашивает Эдвард. Бри фыркает, признавая поражение, возвращает судоку и качает головой. Он провожает её взглядом, прежде чем снова открыть журнал, и край страницы быстро и аккуратно режет его большой палец. Эдвард просыпается от толчка, резко вдыхая. Он тут же крепко зажмуривает глаза, большой палец поднимается к губам — но пореза бумаги нет. Он всё ещё сонный, усталость быстро оседает на плечах. Эдвард тяжело выдыхает, натягивая одеяло на шею и сворачиваясь, чувствуя, как кости болят от поразительной болезности бодрствования. Нэштон вдыхает, медленно и почти нерешительно. Прошло уже почти две недели, а такое чувство, что Брюс уехал ещё только вчера. А что будет, если Нэштон просто превратиться в пыль? От него не будет никаких свидетельств о том, что он вообще когда-либо был здесь. Лучше ли ему будет мучиться одиночеством своего прошлого, когда оно теперь умножилось в сотни раз? А что, если он уже никогда не вернётся? Это первая мысль, которая приходит к Нэштону каждое утро. Он представляет себе Брюса, бесцеремонно убитого, или же Бэтмена, убитого в бою, или простую возможность того, что другой больше никогда не захочет видеть Эдварда. А у него и нет возможности узнать, когда — или если — Брюс вернётся. Нет возможности что-либо выяснить, даже доступа к какой-либо форме общения нет. Эдвард должен быть благодарен за то, что полностью изолирован от мира — мира, который, казалось, никогда не давал ему передышки. Официантка в закусочной, завсегдатаи Iceberg-Lounge, сварливый домовладелец — все эти люди, которых Нэштон больше никогда не увидит. Будет только скучать по ним так же сильно, как и они по нему, хотя, вероятно, таких найдётся не так уж и много. А все его последователи, которые все ещё борются за его дело, вероятно, думают, что Эдвард мёртв или попросту ушёл. Не то чтобы они были слишком далеко, но Нэштон не думает, что смог бы дать им что-то ещё, в любом случае. Всё теперь полностью в их руках. У Эдварда было достаточно времени, чтобы успеть обжиться в этом домике. Коллекция энциклопедий разбросана по полу, некоторые из них остались открыты, чтобы не потерять смысл. Считайте это глубоким аналоговым погружением в Википедию, если хотите. Эдвард начал решать другие головоломки в случайных местах на полу, стараясь не торопиться с каждой, ибо во второй раз разгадывать не так уж и весело. А "Sunday On La Grand Jatte" в настоящее время играет свою третью итерацию, и Нэштону удалось прослушать каждую запись по крайней мере один раз к этому моменту. Но они чаще подавляют его, ведь многие тексты там более глубокие и поэтичные, Эдвард не все может вытерпеть. Музыка — один из самых истинных результатов эмоционального излияния, будь то печаль или счастье. Если тебе грустно, то грустные песни бьют сильно, но счастливые песни бьют куда сильнее. Эдвард жаждет этого чувства, ранее ему неведомым. А ведь Брюс ответил на поцелуй. Мозг Эдварда, возможно, близок к полному разрушению, но он знает, что это правда. Он знает это, потому что не ожидал. Эту грязную близость, мгновенно согревающую, каким-то образом дающая ощущение, что Нэштон наконец-то сделал что-то правильно. А теперь он ощущает себя таким замёрзшим. Нэштон потратил несколько дней, спрашивая себя "почему?", в основном потому, что ему трудно признаться себе в том, что ответ — потому что я этого хотел. Это ведь суровая правда, не так ли? Эдвард не был уверен, получит ли он когда-нибудь ещё один шанс. Повторяющаяся, мучительная мысль о том, что Брюс больше не вернётся, снова пробирает до дрожи, от чего Нэштон вздрагивает. Было бы намного легче смотреть, как он уходит, если бы всё произошло иначе. Если бы Уэйн в последнюю минуту отвернулся или оттолкнул его, или, чёрт возьми, даже разгневался на Эдварда, что имело бы больше смысла, честно говоря. Но вместо этого Эдвард понятия не имеет, что думать. У него начинает раскалываться голова, прежде чем он успевает встать с кровати. Всё, что он когда-либо делал, так или иначе вело к этому моменту времени. Насколько иной могла бы быть его жизнь, если бы Эдвард, возможно, согласился пойти в подвал с Бри? Был ли хоть какой-то шанс на то, что он действительно хорошо провёл бы время или почувствовал себя живым? Все признаки указывают, что нет, но так или иначе постоянно донимает его разум, когда начинается новое утро. Как бы Нэштону ни хотелось оставаться в постели, пока солнце снова не зайдёт за горизонт, он тоже начинает уставать от этого. Эдвард чувствует себя призраком самого себя, бродящим по месту, которое он не уверен, сможет ли вообще назвать когда-нибудь знакомым. Но даже призраки должны делать хоть что-то, чем просто лежать весь день. С каждым днём становится всё холоднее, но Эдвард продолжает выходить на улицу. В Готэме он всегда чувствовал себя невидимым, сейчас же он ощущает себя точно так же, но совсем по-другому. Раньше ему казалось, что он упускает какой-то большой секрет — что Нэштон просто не должен понимать то, что все остальные понимают врождённо. Брюс же взял и перевернул всё с ног на голову, как в своей маскировке, так и без неё. Наверное это был бы последний человек, которого Эдвард когда-либо ожидал, что он действительно, по-настоящему выслушает Нэштона. И теперь Уэйн является единственной причиной, по которой Эдвард вообще находится в безопасности. Секрет мира, укрывающий другой секрет, окружающий что-то более страшное и даже более священное: связь, полностью сформированная из тайны и не проходящей глубины их пересечения путей. Эдвард крепко сжимает одеяло вокруг своих плеч, не одевает обувь в пользу ощущения прохладного песка на своих ногах, напоминающего ему, что он каким-то образом всё ещё осязаем — что всё ещё существует. Эдвард медленно идёт к морю, до момента пока вода не начнёт омывать его ноги. Нэштон выдерживает несколько секунд, прежде чем отступить, затаив дыхание и зарываясь пальцами ног в песок — он настолько холодный, что обжигает, ощущение, которое трудно описать тому, кто никогда не испытывал его на себе. Эдвард на мгновение задумывается, как бы Брюс отреагировал, вернувшись в пустой дом, и обнаружив Нэштона, валяющимся возле берега, мёртвого и обмороженного. Испытал бы он облегчение? Этот мучительный уровень размышлений уже раздражает Эдварда, но делать больше нечего. У него есть только время, и это так сильно отличается от суетливой, грязной природы города, который его породил. Эдварду хочется кричать и он мог бы, по близости всё равно никого нет. Но он знает, что это будет выглядеть очень жалко, что скорее после этого, он будет чувствовать себя ещё хуже. Нет, эмоциональный взрыв — не выход. Хотя Эдвард, конечно, предпочёл бы сам взорваться, как-то сжаться внутри себя. Наверное поэтому он так много времени проводит в постели. Что Брюс сейчас делает? Эдвард начинает грызть ногти и глядит на волны, что медленно набегают друг на друга, а когда щурится на небо, то замечает двух птиц, которые гоняются друг за другом по горизонту, кружась взад и вперёд, словно не уверены, кто из них ведущий, а кто догоняет. Думает ли он о нём? Эдвард вызывает в памяти ещё одно своё воспоминание: несколько лет назад, сразу после начала работы в KTMJ. Он почти может почувствовать то напряжение от долгой дороги до дома, ощутить ту хорошую погоду, что так редка для города. То была замечательная неделя в сентябре, температура держалась на уровне шестидесяти пяти градусов, с приятным бризом и всего несколькими облаками. Нэштон тогда почти дошёл до дома, когда человек, сидящий у края здания, беспомощно протянул руку, от чего Эдвард немного отпрянул, блуждая взглядом по изломанным чертам, щурясь. К тому времени солнце уже село, и единственным освещением был фонарный столб. Тогда Эдвард в шоке осознал, что знает этого человека. То был Майкл, тот что из приюта. Весь в оборванной одежде, запущенный, грязный, зрачки расширены, движение такие нечёткие. Но это был он, бесспорно. Майки же совсем не узнал тогда Эдварда. “Может, у тебя найдётся пара лишних долларов, мужик.?” Нэштон отстранился ещё дальше, прочищая горло. Тогда у него снова пронеслось в голове, что все мы одинаковые, как и много лет назад. Было очень, очень мыло случаев в его жизни, которые уберегали его от того, чтобы стать наркоманом без крыши над головой, как и многие другие дети. И всё же Эдвард не мог не чувствовать себя оправданным. Знать, что один из людей, которые смеялись над ним всё детство, стал не более чем оболочкой человека. Что же, это так же приятно, как и тошнотворно. “Н-нет, извините,” а что могло бы произойти? Что бы изменилось, если бы Эдвард осмелился проявить хоть немного сострадания, которого он никогда не получал от других? Почему справедливо, чтобы кто-то закончил таким образом? Вот в чём фишка, не так ли? Когда дело дошло до Готэма, Нэштон был неизбежно обречён на провал. Но как продукт своего окружения, он один из счастливчиков. И теперь, спрятавшись в прибрежной резиденции миллиардера, Эдвард думает, что должен чувствовать себя королём, но это не так. Он не более чем продажный, обуза, иждивенец. Разве что-то из этого вообще что-то значит? Да, Брюс ответил на поцелуй. Это его постоянные повторения для себя, как резинка на коже, жёсткая по своей природе, но желанная. Пальцы Нэштона скользят по нижней губе, нежно напоминая о воспоминании об поцелуе. Это ужасное, невероятное чувство ощущения тепла другого, разделение пространства в такой близости, что трудно сказать, чьё дыхание кому принадлежит. Эдвард никогда не чувствовал ничего подобного. Да, его уже целовали, но все они были неловкими, несвоевременными или совершенно бесстрастными. Эдвард бы солгал, если бы не признал, что ему трудно устанавливать связи с людьми. Он задаётся вопросом, скольких людей Брюс уже целовал. Или, чувствовал ли Брюс когда-нибудь себя так же — отстранённо и бесстрастно, не уверенным в том, что делать. Сейчас бы Эдвард отдал бы всё, чтобы жить в том мгновении, в котором они целовались, вечно. И, в некотором смысле, Нэштон чувствует, что застрял здесь, терзаемый последующим, слишком быстрым прощанием. Униженный этой средой, которая увлекает его так же сильно, как и оставляет горький привкус во рту. Нэштон не уверен, чего он вообще ожидал. Как только его живот начинает урчать, Эдвард неуклюже уходит, стряхивая песок с одежды с такой ленью, которая, кажется, успела въесться к меланхоличному одиночеству. Делать всё равно особо нечего, кроме как предаваться воспоминаниям, которые теперь стали дальше от досягаемости, чем когда-либо. Или собирать пазлы в который раз, или читать, или есть. Нет, на еду аппетита нет. Нэштон, конечно, нашёл книгу рецептов, написанных от руки, во время своего рутинного обыска всего дома — ещё одно занятие, вызванное скукой, которое сразу стало утомительным после n-ной попытки. Не так уж много нового можно отыскать, когда находишься в застойном месте. А готовить так вообще не из чего. Не хватает некоторых ингредиентов — простых вещей, таких как экстракт ванили, корица или лимонная цедра. Это если не упоминать о том, что Эдвард явно не умён на кухне. Но всё же. Духовка работает не очень хорошо, но Нэштон привык к таким вещам, и за неделю почти освоился. Сегодня он сделал всё, что мог, с рецептом черничных кексов, хотя вокруг нет никакой черники, поэтому они просто.. Кексы. К тому же, немного подгоревшие, но даже это лучше, чем ничего. Эдвард ест и спит не из-за какого-то реального желания, а потому что это необходимо. Он должен быть счастлив, что вообще может хоть что-то делать..! Но каждый день проходит точно так же, как и предыдущий — не ускоряясь и не замедляясь, что каким-то образом ещё более мучительно. Скука — подвиг с рекордом, который Эдвард каждый раз бьёт с новым числом, хотя так он провел бо́льшую часть своей жизни. Но очень странно и очень ново признаться самому себе, что он скучает по Уэйну. Нэштон не сильно скучает по своей жизни, по своим стремлениям или по своим последователям, в том числе и по Готэму. Но он скучает по человеку, который бы законно слушал его, когда он говорит, даже если он, возможно, не хотел этого слышать. Эдвард просто не тот человек, который реально может начать скучать хоть по чему-либо. В его жизни никогда не было ничего достаточно настоящего, чтобы действительно скучать. Каким бы незначительным ни казался Эдварду этот город в его повседневной жизни, он обязательно отплатил ему тем же, никогда по-настоящему не имея возможности поверить во что-либо или кого-либо. Это одна из причин, почему идея стать Загадочником вообще стала заманчивой. Надевание этой маски, подавляюще позитивный отклик, который Эдвард получал от своих последователей. Тот факт, что они никогда не колебались, сплотившись вокруг него, что они никогда не лгали о том, что находятся на его стороне — это было опьяняющее ощущение, что никакой наркотик не мог бы сравниться с этим. Эти люди в конце концов вытащили Нэштона из Аркхэма, чёрт возьми, а что получили взамен? Чего они вообще ожидали от него? А что, если бы Эдвард всё-таки сумел тогда убить Брюса? Скорее всего, его бы тоже убили, или ещё хуже — вернули бы в Архкэм, с другой садистской командой врачей. Но сейчас Нэштон здесь, с кучей вопросов и невозможными ответами на них, с неконтролируемыми и разрозненными воспоминаниями, с невероятным видом на океан. А ещё с несколькими очень простыми кексами. Время идёт с той же скоростью, что и устойчивые волны.

***

Эдвард начал проводить слишком много ночей на улице, несмотря на мороз воздуха. Сегодня, кстати, самая холодная ночь с момента его прибытия, но, по крайней мере, это ночь... Ещё один успешно потраченный впустую день, обречённый повториться завтра. Эдвард дрожит, плотнее закутываясь в одеяло, смотря в небо. А вот в Готэме невозможно увидеть даже самые яркие звёзды, со всем его световым загрязнением и, казалось бы, бесконечным дождём. Зато тут, кажется, Эдвард может видеть всё, даже не учитывая того, что сломанные линзы всё портят. Он может видеть, как звёзды наслаиваются друг на друга, создавая созвездия, кружатся на фоне абсолютной черноты космоса, и от этого Нэштон чувствует себя крошечной крупицей, ибо это довольно зрелищно. Возможно, он бы тут и заснул. Эдвард вздрагивает. Он знает, что лучше пойти лечь в кровать, но мысль о том, что ему всё равно придётся вставать, останавливает. Поэтому Нэштон просто берёт и ложится на песок, лучше укрываясь одеялом, разглядывая ночное небо. Только когда он чувствует странный вес на себе, то понимает, что, вероятно, всё же задремал тут. Брови сошлись вместе, когда Эдвард проморгался, открывая глаза. И тут он сонно улыбается, когда его легко похлопывают по щекам, а до ушей доносится голос: “Я не понимаю, ты что, с ума сошёл? Замёрзнешь ведь.!” Эдвард, несмотря на то, что всё его нутро готово разразиться настоящим, необузданным смехом, ничего не может сделать, кроме как глупо смотреть. Это что, правда? Он хотел бы так думать, но ему трудно поверить. Брюс опустился на колени перед ним, черты его лица скрыты тенью от яркого лунного света, что едва видно, но Эдвард всё равно может с уверенностью сказать, что Уэйн всё такой же измотанный, как и в прошлый раз. Тем не менее ему удаётся подняться в сидячее положение. Брюс вернулся. Он здесь. Прямо тут. “И-извини,” шепчет Эдвард, стуча зубами, хотя сейчас любая искренность в его словах затмевается явным легкомыслием. “Вставай,” вздыхает Брюс, поднимаясь на ноги. Нэштон подчиняется, хотя его движения сейчас такие скованные, словно его вытащили из-под слоя льда, поэтому дорога до дома выдаётся не столь легко. Внутри тоже не особо тепло, но хотя бы мороз не щипает лицо, как снаружи. Брюс кладёт руки Эдварду на плечи, осторожно ведя к дивану. У Нэштона столько вопросов, однако говорить ему тяжело. Сейчас он, должно быть, выглядит таким идиотом. И только сейчас, стоило Уэйну вернуться, Эдвард понял, какой бардак устроил в доме — открытые энциклопедии, не собранные пазлы, создающие почти сложную полосу препятствий на деревянном полу. А Эдвард, сидящий здесь, дрожащий, с накинутым на плечи, песчаным одеялом — гнилая вишенка на торте. “Ты хочешь, чтобы у меня сердечным приступ случился или что..?” злобно бормочет Брюс, поправляя одеяло на плечах Эдварда и опускаясь на колени рядом с диваном. Нэштон чувствует, как его щёки покалывают. «Вообще-то это ты меня сюда привёз.» мимолётно думает Эдвард. «Так что это твоя вина, не правда ли?» “А ты мне поверишь, если я скажу "нет"?” молвит Эдвард в ответ, его голос слегка вибрирует, ибо дрожь теперь охватывает его сильнее, скорее от тепла, чем от холода. Брюс только цокает на такое заявление. Теперь в свете лампы, Нэштон может лучше рассмотреть лицо Уэйна — почти ничего не изменилось, всё такая же блуждающая в его выражении бессонница. Эдвард хочет расспросить обо всём. “Это был риторический вопрос,” отвечает Уэйн, окидывая взглядом комнату, а потом снова смотрит на Эдварда, и этот установившейся зрительный контакт грозит Нэштону хлыстом. “Как ты?” резкий холодок пробегает по спине Эдварда. “Я хорош по-настоящему только в том, чтобы поверхностно выглядеть нормально...” его голос понижается до чуть громче шёпота. Брюс снова обхватывает его предплечья. “А т-ты.?” “Ты даже не представляешь,” “Знаю.. Я так соскучился по новостям,” “Настолько соскучился, что решил уснуть на улице и больше не проснуться?” “А что, тебя это заставило занервничать?” тихо спрашивает Эдвард, пожёвывая нижнюю губу на мгновение, не утруждая себя тем, чтобы посмотреть на Брюса. Но спустя некоторое время всё же поднимает взгляд на Уэйна, заворожённо изучая его эмоции, то как он сглатывает. Эдвард почему-то представил лёгкую щетину Брюса, царапающую его кожу. Он уже с большим трудом может выдержать эту близость, которая так быстро компенсировала утомительные дни за днями, которые он терпел в одиночестве. “Я, честно говоря, немного удивлён, что ты решил остаться..” “Оу,” Нэштон улыбается. Сдерживать себя кажется ему медвежьей услугой. Теперь есть только один человек, от которого можно спрятаться, но в этом нет особого смысла. Эдвард, конечно, достаточно унизил себя в любом случае. “Не то чтобы ты торопился сюда вернуться, чтобы проверить или что-то в этом роде,” щёки продолжают пылать, а тело пытается заново акклиматизироваться, а потом руки Уэйна перемещаются по обе стороны лица Эдварда, и это так его успокаивает, что он прикрывает глаза. Вот та часть, где Эдвард действительно умирает. Брюс в принципе прямо сейчас мог свернуть ему шею. Трудно не думать об этом, когда, по сути, это самое опасное положение. Однако вторая мысль, которая приходит тут же, более фантастична — Уэйн притягивает его за воротник рубашки, утягивает в жаркий поцелуй, тянет за волосы и так далее.. О, Эдвард жаждет этого до безумия, особенно теперь, когда Брюс всё же тут, буквально касается его. Но на деле происходит совсем не то. Нэштон открывает глаза, а Брюс смотрит на него лихорадочным взглядом. “Ты выглядишь лучше, синяки пропали,” “Очень смешно,” ворчит Нэштон, используя всё своё самообладание, чтобы голос не дрожал. Может, ему ещё холодно, но это острое сближение после стольких дней, заставляет Эдварда думать, что он вот-вот вспотеет. Брюс прочищает горло, убирая руки, и в этот момент Нэштон замечает его ладонь, теперь уже должным образом зашитую и заживающую. “Возвращение заняло больше времени, чем мне хотелось бы, да,” признаёт Уэйн, закатывая глаза. “Но как я уже сказал-” “Да-да, у тебя есть дела и всё такое... Необязательно это выпячивать,” отвечает Эдвард, изображая своё негодование, но когда Брюс снова смотрит на него, Нэштон не может сдержать ухмылку. «Я скучал по тебе.», хочет сказать Эдвард, но не говорит, содрогаясь от очередной дрожи. Его лицо странно искажается, как будто он уже разучился шутить в присутствии кого-то. “Я принёс ещё кое-что... Немного одежды, пластинки с музыкой и еды,” “Ты привёз пластинки.?” оживляется Эдвард. “Все классические записи, что я смог найти. Их не так уж и много, но я считаю, что тебе понравится,” Эдвард хочет расплакаться, но сдерживается. Он делает размеренный вдох, снова опуская взгляд. “Как там Готэм..?” голос теперь звучит более пристыженным, чем ему хотелось бы, но только потому, что это унизительно, а не неправда. “Кругом хаос. Всё стало ещё хуже.. Люди начали совершать больше преступлений, наркотики теперь продаются в два, а то и в три раза чаще. Повсюду идёт строительство,” неохотно отвечает Брюс, поднимаясь. Нэштон смотрит вниз, заламывая руки, прежде чем положить их на колени, всё ещё дрожа, хотя с течением секунд это становится всё менее выраженным. “Всем нужна помощь... Было бы здорово, если бы я мог быть сразу в десяти местах одновременно,” “А ты когда-нибудь задумывался о том, чтобы нанять себе помощников..?” шутить Эдвард, несмотря на то, что расслабиться ему становится всё труднее. “Есть около тысячи причин, по которым этого никогда не произойдёт,” усмехается Уэйн через плечо, открывая комод и вытаскивая от туда ещё одно одеяло, встряхивая его как можно лучше. После он подходит к Нэштону и накидывает его поверх, аккуратно поправляя. “То, чем я занимаюсь, просто не может перейти кому-то другому.. Конечно, когда я только начинал, то рассматривал возможность напарников... Но я всё же никогда не воспринимал это всерьёз,” Брюс замолкает, несколько секунд размышляет, а затем, наконец, садится рядом с Эдвардом на диван, глядя на пазл, всё ещё разбросанный по столу. “В последнее время мне стал сниться повторяющийся сон, в котором я пытаюсь найти кого-то — гоняясь за ним по всему городу, а когда догоняю, то всё исчезает и я остаюсь один,” “И что же тогда происходит потом.?” “Не знаю, я всегда просыпаюсь,” “Хмм..” Нэштон плотнее закутывается в одеяло, оглядываясь. Его дрожь в конечном итоге сменяется лёгким холодком, хотя его нынешнее состояние не сильно волнует. Эдварда больше мучает то, что Брюс ведёт такую явную войну с самим собой, и всё, о чём может думать Нэштон, это то, что он в этом виноват. “Ты в порядке..?” “Ты о чём.?” “Ну..” Уэйн неопределённо жестикулирует, махая рукой в сторону Эдварда, как будто должно быть очевидно, что он имеет в виду. Но Нэштон не знает. Да, он в порядке, постоянно разминается, отвлекает себя чем угодно, но в порядке ли он морально?? Ответить на это должно быть не так уж и сложно. “А ты?” Брюс кажется остался недовольным из-за того, что Эдвард уклонился от вопроса, но всё же пожимает плечами. “Нет,” Нэштон немного поворачивается, чтобы лучше смотреть ему в лицо. И честно, такой ответ от Брюса, заставляет Эдварда просто растаять, ибо знает, что он единственный человек, которому Уэйн может признаться в этом всерьёз. “Я не хотел тебя пугать,” “Тебе очень повезло, что я появился вовремя,” “Я просто не знал, точно ли ты..” Эдвард быстро умолкает, но Брюсу видимо не хочется, чтобы ему что-то не договаривали. Холод в его глазах омывает Нэштона, словно он всё ещё лежит снаружи, позволяя воде взять вверх. “Точно что? Что я вернусь? Я же сказал, что приеду,” “Нет, я знаю,” огрызается Эдвард, потирая глаза. “Я не знал, станешь ли ты беспокоиться об этом,” вот что на самом деле у него на уме. Но это ведь неправда, не так ли? Если бы Уэйну было бы всё равно, их бы сейчас тут не было. Он заботится об Эдварде, не потому что его заставили, но всё равно часто кажется обратное. “Послушай...” вздыхает Брюс, его поза напрягается. Он смотрит на Нэштона, хотя в глазах сразу читается то, что ему очень трудно поддерживать контакт. Тем не менее ясно, что он, по крайней мере, пытается. Брюс снова прокашливается. “Я знаю, что ушёл очень резко.. И мне, вероятно, не стоило так поступать,” Эдвард молчит моргая. У него пропал дар речи. “Я провёл очень долгое время,” начинает Брюс. “Сделал всё возможное, чтобы не позволить страху одолеть меня.. Я... Я даже думал, что наконец-то научился его контролировать. Выходя каждую ночь — сталкиваясь с опасностями города — я уже не боюсь.” он опускает взгляд. Один из его больших пальцев скользит по порезу на ладони. “И я действительно постарался убедить себя в том, что ты меня не пугаешь. Но это не так, а признать это было бы похоже на то, как если бы я дал тебе волю вершить самосуд, которой ты не заслуживал,” Эдвард словно разучился дышать. Воздух вокруг них словно гудит, каждый нерв заменён чистым статическим электричеством. Ему приходится делать всё возможное, чтобы подавить в себе улыбку: “Не думал, что ты решишь поделиться со мной таким,” Брюс снова поднимает взгляд на него, слегка приподняв брови. Лёгкая улыбка мелькает на его губах, едва заметная, но Эдвард всё равно заметил её. “Это самое наименьшее, чем я могу поделиться.. Подумал, может тебе есть что сказать,” Эдвард изо всех сил пытается скрыть смущение. “Честно.. Я понятия не имею, что сказать,” признаётся Нэштон с тоской. “На самом деле, я не особо много чем был занят... И тем более не думаю, что тебе будут интересны мои сны,” говорит Эдвард, откидываясь на спинку дивана и глядя в потолок. “Забавно даже.. После того как ты ушёл, и дни навалились друг на друга, мне показалось, что я просто утону в пучине апатии. А теперь, когда ты здесь, всё это так резко прошло,” “Понимаю...” Эдвард оценивающе взглянул на Уэйна, пытаясь расшифровать его выражение, словно это просто ещё одна загадка, которую нужно разгадать. Возможно, именно это и делает Брюса таким интересным? Он же полное олицетворение тайны. Ничто из того, что Эдвард тогда смог добыть из информации, не было правдой. И даже сейчас он знает гораздо больше, и всё ещё думает, что не в той степени, в которой точно сможет понять Брюса. А самая разочаровывающая часть заключается в том, что Нэштон желает большего. “Может быть, было бы лучше, если бы мы просто... Не разговаривали,” приглушённо говорит он, замёрзшими пальцами сильнее сжимая край одеяла. От того, как Брюс смотрит на него, у Эдварда сердце подскакивает к горлу; его глаза, как всегда, напряжённые, сверкают почти игривой мягкостью — столь же поразительной, сколь и удовлетворяющей. И затем, как будто сама гравитация вокруг них сместилась, они сближаются, утягивая друг друга в медленный, но такой жадный поцелуй. Эдвард даже сразу забыл абсолютное несчастье последних двух недель. Сходить с ума никогда не бывает легко. Нужно проделать долгий путь, чтобы человек наконец сломался, и это будет заставлять его чувствовать себя никчёмным. Но разделять это с кем-то другим... Такое облегчение — что-то настолько чуждое им обоим. Эдвард делает судорожный вдох, одеяла спадают с его плеч, а руки пытаются понять, куда приземлиться, ибо невозможно сформировать связную мысль. Но когда Брюс отстраняется, то весь контекст встаёт на свои места. Нэштон, наконец, кладёт свои руки тому на плечи, в попытках поймать желанный поцелуй. Его сердце дико трепещет, а тело покрывается мурашками от удовольствия. Руки Брюса же скользят под одежду, крепко сжимая талию Эдварда. Возможно, даже слишком крепко; он морщится, кусая нижнюю губу Уэйна, и тот слабо стонет. «Ну конечно, тебе нравится боль», думает Эдвард, слишком занятый, чтобы произнести эти слова вслух. Но важно ли это сейчас? Одна из рук Уэйна обвивает Нэштона вокруг шеи, притягивая его ближе. Эдвард же пытается оставить на нём как можно больше следов, целуя то в ключицы, то переходя к кадыку. И тут он понимает, что потребовалось всего несколько минут, чтобы это произошло. Подтверждение того, что Эдвард был не одинок в своих непрекращающихся, мучительных мыслях. А факт того, что ему не нужно чувствовать себя плохо из-за этого, просто расслабляет. Не нужно даже притворяться, что это не реально. Эдвард так умолял вернуть это чувство, и всё равно недооценил, насколько приятно это ощущается. Он никогда и не думал, что удовольствие может быть таким жестоким, словно мазохистский танец. Они оба пытаются перенять инициативу на себя, но ни один из них не имеет ни малейшего представления о том как вести. Ведь поддаться чем-то, где логика не на первом плане, чрезвычайно сложно, когда всё, что они умеют, это слишком много думать. “Насколько ты сюда вернулся..?” Эдвард тяжело дышит, спрашивая, стоило только отстраниться друг от друга для передышки. Но Брюс не отвечает, вместо этого он прижимается губами к шее Эдварда, медленно изучая каждый сантиметр нежной кожи. Это всё больше и больше растягивается на часы, великолепные и завораживающие.

***

Эдвард просыпается, не помня, когда он успел заснуть. Солнце резко слепит его глаза даже через занавески. Он быстро оглядывает комнату, понимая, что Брюса тут уже нет. Воспоминания теперь начинают тускнеть в его голове, оставляя только призрачные следы после себя. Но Нэштон всё же решает проверить, просто чтобы точно убедиться в том, что его снова оставили одного. Как и ожидалось, подъездная дорога оказалось пустой. И тут что-то щёлкает в нём, выбрасывая все эмоции, которые он носил в себе в течение последних нескольких недель, и, честно говоря, месяцев, на поверхность: шок, гнев, стыд и сожаление. Эдвард полностью осознаёт, кем он является для Уэйна, который, вероятно, делает всё это только для того, чтобы почувствовать себя лучше. Он знает, что для него Нэштон не товарищ — он вызов. Он знает, что если это всё продолжится, то паранойя никогда не закончится. И теперь Эдвард знает, что ему нужно делать.