Пути лесных колдуний

Исадора перелила лечебный отвар в небольшую глиняную чашку и напряженно выдохнула. В замке царил хаос, подданные короля в панике носились из одного зала в другой, постоянно дергали ее, придворную врачею, и требовали поскорее вылечить его высочество принца Генриха. Исадора держалась из последних сил. Идеально ровная спина, расправленные плечи, плотно сжатые губы и уверенный взгляд — она не позволяла ни на секунду выйти их образа хладнокровной врачеи, знающей лекарства от всех болезней. На деле она не имела ни малейшего представления, что с принцем Генрихом, мечущегося в лихорадке уже третьи сутки подряд. Ловким движением она подхватила нагревшуюся чашку и понюхала, вспоминая, все ли сделала правильно. Отвар из одуванчика, тимьяна и шалфея с растолченными маковыми семенами должен привести принца в чувство хотя бы ненадолго. Отвар должен помочь принцу уснуть. Исадора окинула равнодушным взглядом заваленный травами, баночками и другими емкостями с семенами, зернами и настойками стол и решительно направилась в покои принца. За последние три дня Исадора перепробовала все варианты: ничего не помогало. Ночами она от корки до корки перечитывала бабушкины записи в попытке найти что-то, что она упустила и что могло помочь. Ничего. В записях не было ничего, чего она не знала и не попробовала. На лбу выступили капли пота. Исадора быстро обошла несущегося прямо на нее королевского советника, кивнула ему в знак приветствия и проигнорировала приказ поторопиться. Она и без того торопилась и выкладывалась на полную, не жалея себя, забывая поесть и совсем не ложась спать. Ноги подкашивались, она в любой момент была готова рухнуть на месте и пролежать несколько суток не вставая. Но сделай Исадора так, не отделалась бы простым выговором, а получила бы несколько десятков плетей в лучшем случае. Когда принц Генрих болел, плохо должно быть всему королевству. Это негласный закон Аэстирии: никто не смеет радоваться, если принц Генрих не разрешил. Исадора стиснула зубы перед тем, как стражник в блестящих доспехах, поклонившись, открыл перед ней дверь покоев принца и уважительно, но холодно поприветствовал ее: — Леди Исадора Гринвич. Она влетела в комнату с задвинутыми шторами, непропускающих лишнего солнечного луча, и едва не расплескала отвар. У кровати сидела понурая королева, чьи плечи время от времени вздрагивали, а по спальне разносились приглушенные всхлипы. Кажется, она уже заживо похоронила сына. На мгновение сердце Исадоры сжалось и преисполнилось искренним сожалением: ни одна мать не заслужила хоронить детей, даже если эти дети — чудовища, каких мир не видывал. Остановившись по середине спальни, Исадора застыла. Глиняная поверхность кружки приятно согревала ладони, а шедший от напитка пар успокаивал, придавая уверенности. Во рту появился горький привкус отчаяния. Исадора от всего сердца желала принцу Генриху мучительной смерти. Она бы с радостью посмотрела на то, как он будет корчиться от боли и молить о пощаде, ползать в ногах у нее и у сотни других, кому он сделал больно. Но будучи придворной врачеей она не имела права даже думать о том, что навредить собственному мучителю. Ведь если кто-то узнает — а кто-то обязательно узнает, ведь у стен есть уши — то плеть будет казаться ей истинным наслаждением, а смерть станет освобождением. — Долго будешь стоять там как вкопанная? — раздался позади грозный мужской голос. Исадора вздрогнула, плечи налились тяжелым напряжением, а внизу живота все скрутилось, вызывая прилив тошноты. Она откашлялась и медленно направилась к кровати. Король был жесток, но терпелив, а потому никто не знал, когда его терпению придет конец и обрушится истинно королевская кара во всей своей величественной красе, подобающей правителям-завоевателям. Легким движением она поставила чашку на прикроватную тумбу, на которой лежала раскрытая книга, какой-то приключенческий роман, стакан с алкоголем и тарелка с недоеденным пирожным. Исадора поморщилась, но быстро взяла себя в руки. От принца исходил жар, лицо покрывали капли пота, а кожа покраснела. Поначалу она думала, что это обычная лихорадка, и была уверена в лечении, но по прошествии времени поняла, что ошиблась. Идеи, как помочь принцу, иссякали одна за другой, а новые предположения не рождались. Исадора ходила по грани королевского терпения. Принц Генрих протяжно застонал, и королева Маргарита в тот же миг кинулась к сыну с рыданиями. Исадора скрипнула зубами и поспешила вытащить из небольшой тканевой сумочки жестяную ложку, из которой предстояло поить принца. Приблизившись и склонившись над королевой и принцем, она тихо сказала: — Ваше величество, прошу меня простить, но не могли бы вы немного отодвинуться, чтобы я могла дать его высочеству лечебный отвар? Голос звучал спокойно и уверено, несмотря на то что внутри Исадора кипела от негодования, злости и разочарования. В памяти мелькнула вспышка, в непроглядной тьме казавшаяся единственным освобождением от невидимых оков подчинения и судьбой. В предназначение Исадора не верила вопреки словам покойной бабушки, бывшей придворной врачеей до гроба. Принц Генрих издал еще один стон, и в приглушенном свете его лицо исказилось гримасой боли. Как же сильно Исадора ненавидела его. Как же сильно она радовалась каждой секунде его страданий. И как же сильно ненавидела себя и весь мир впридачу за то, что не могла продлить агонию, а вынуждена облегчать неизвестную болезнь и делать все ради спасения того, кто множество раз безнаказанно издевался над ней. Хлипкая ненависть расползлась внутри от сердца и льдом застыла. Несмотря на царящее в покоях тепло, Исадоре было холодно. Когда королева Маргарита отстранилась, вытерев рукавом слезы, Исадора налила в ложку немного отвара, поставила чашу на тумбу и приподняла голову принца. Влажная от пота шея и мокрые волосы вызвали приступ тошноты. Как хорошо, что последний раз Исадора ела больше трех часов назад, иначе все съеденное незамедлительно изверглось на красное пухлое лицо наследника престола. Исадора не хотела думать, во что обратиться ее родина, когда к власти придет такой, как принц Генрих. От одной этой мысли кружилась голова, а земля уходила из-под ног, и хотелось умереть в тот же миг, быстро и безболезненно. Она влила в рот ложку отвара, подождала, пока принц проглотит, и сделала то же самое еще несколько раз, пока в чаше почти ничего не осталось. Мог ли помочь травяной отвар при болезни, название которой Исадора не знала, было неизвестно. Оставалось только ждать. Либо жар спадет, и тогда она поймет, что делать дальше, либо все останется как есть и принц умрет. В тайне Исадора надеялась на второй вариант, но понимала, что в смерти принца Генриха обвинят ее, назовут ведьмой, будут пытать, чтобы она призналась, а после сожгут заживо. Она знала, что под пытками признается во всем. Силы в ней никогда не было, той силы, о которой рассказывала бабушка, силы ведьмы, способной как исцелить, так и убить одним желанием. Исадора не жалела, что не являлась дьявольским отродьем, потому что точно не смогла бы скрыть истинную сущность, а потому оказалась бы на костре в разы быстрее. Оставленные принцем Генрихом порезы под грудью заныли, рука невольно дернулась, и она провела по плотной ткани платья, надеясь унять жжение. — Этот отвар поможет? — требовательно спросил король, стоящий в дверях. Исадора не заметила, что король все это время пристально наблюдал за каждым ее действием, то ли желая поймать с поличным, то ли контролируя, чтобы она все сделала правильно, пусть и не разбирался в травах и целительстве. Исадора почтительно склонила голову и присела в книксене со словами: — Не знаю, ваше величество, но надеюсь, в скором времени его высочеству станет лучше. Она опустила взгляд и смиренно ждала реакции короля. А реакция могла быть любой, начиная отеческим пониманием вперемешку с надеждой на лучшее и заканчивая королевской яростью с желанием вытрясти из Исадоры остатки жизненных сил. Король молчал. Исадора осмелилась поднять настороженный взгляд. На морщинистом лице короля Людовика V отобразилось непонимание, он нахмурился и приподнял голову, вознаградив Исадору свойственной надменностью, а после медленно кивнул и сурово ответил: — Если твое лекарство не поможет в ближайшие пару часов, мы пригласим доктора Сольфара, доктора Морванта и обратимся к докторам Ордена Жизни и Милосердия. А ты сделай все возможное и невозможное, чтобы мой сын жил. Он твой будущий правитель, ты обязана отдать все ради него, — отчеканил король и, развернувшись на невысоких каблуках, направился прочь от покоев принца. Исадора осталась на месте заледеневшим изваянием. Приказ короля эхом ударялся о стенки сознания и отравлял кровь. Несколько секунд она не моргала, не шевелилась и едва дышала, а перед глазами одна за другой сменялись страшные воспоминания. Как часто это происходило? Как часто это продолжало бы происходить, если бы принц Генрих не заболел?.. Первый раз это произошло, когда она только вступила в должность придворной врачеи и ничего не знала о жизни во дворце. Ей исполнилось шестнадцать, бабушка скончалась месяц назад, и юная Исадора рассортировывала травы в некогда рабочем кабинете бабушки. Расставляя все баночки в алфавитном порядке и напевая незамысловатый мотив, она не заметила, как дверь бесшумно открылась, а в проеме появился молодой девятнадцатилетний принц Генрих, до ужаса самовлюбленный и дерзкий, беспощадный и надменный. — Спи, дитя луны и солнца, Звезды скроют твой покой. Мир за гранью не смеётся — Он, как сон, такой простой., — пела Исадора, и голос тихой трелью разлетался по небольшому залу, заставленному переполненными баночками, мешочками и коробочками шкафам. Но стоило заметить высокую фигуру в проеме, как она тут же умолкла, прикрыв рот ладонью, и замерла, точно лань, попавшая под прицел охотника. Пристальный взгляд принца Генриха шелохнулась, и широким шагом он решительно вошел в зал, уперся раскрытыми ладонями в стол и склонился над разложенными травами. Внимательно осматривая и насвистывая незамысловатый мотив, он ухмыльнулся и резко поднял взгляд на оробевшую Исадору. — Почему замолчала? — спросил принц Генрих. — Пой. — Что? — пискнула Исадора, сглотнув и отступив на шаг. Она врезалась спиной в шкаф и схватилась за ручку ящика внизу, сжав до такой степени, что ладонь пронзила острая боль. Принц Генрих никогда не заходил к ней, едва обращал внимания на ученицу и внучку знахарки, волей случая оказавшейся во дворце. И сейчас принц впервые проявлял столько внимания к ней, совсем молодой и неопытной. — Пой, — приказал Генрих, сощурившись. — Твоя песня очень красивая. Пой, — требовательно повторил он, и в коротком слове проскользнули нотки раздражения. Сердце упало, дыхание замедлилось и вскоре остановилось. В груди заболело, будто от удара под дых, и Исадора дернулась в сторону, вызвав на лице принца широкую самодовольную усмешку. Выученная много лет назад песня вмиг позабылась, в горле пересохло, а перед глазами поплыло. Еще ничего не случилось, а Исадора была готова расплакаться в любой момент. Нижняя губа задрожала. Несколько долгих мгновений ей понадобилось, чтобы собрать развалившуюся часть себя и набраться смелости ответить хоть что-то. — Ваше высочество, вы плохо себя чувствуете? — робко поинтересовалась Исадора, потянувшись к скрутке полыни, будто полынь могла защитить от опасности, которую призраком нес за собой принц Генрих. — Я же сказал: пой! — рявкнул принц Генрих, смахнув со стола часть трав. Исадора отпрянула, выронив скрутку, закусила губу и тут же запела: «Спи, дитя луны и солнца, Звезды скроют твой покой. Мир за гранью не смеётся — Он, как сон, такой простой. Млечный прах падёт на плечи, И затихнет в крови боль. Кто уходит — тот не вечен, Жизнь на раны сыпит соль. Слышишь, ночь поёт сквозь дали, Шепчет древний хруст зари. Тишина меж звезд и судьбы Приглашает под покров. Спи, дитя луны и солнца, Наслаждайся тишиной. Спи, покуда песня льется, В грезах ждет тебя покой.» Несколько раз она запиналась, делала чересчур длинные паузы и снова запиналась, а после сглатывала слюну, жмурилась и упорно продолжала, беспощадно фальшивя и не попадая в ритм. А главное — не смотрела на принца Генриха. Избегая его надменного взгляда, говорившего о превосходстве и силе, юная Исадора старалась восстановить в памяти вечера, когда бабушка рассказывала сказки на ночь, пела грустную колыбельную и целовала в лоб, отгоняя все беды и кошмары. Когда песня закончилась, воцарилась мертвая тишина. Исадора опустила глаза, уставившись на гладкие носы новых туфелек, ужасно неудобных, но красивых и подходящих королевской врачеи, имеющей приятную внешность, скромный нрав и недюжинный ум, чтобы лечить людей. Исадора сцепила руки перед собой, сжав ткань фартука, расшитого цветами. — Какая грустная и красивая песня, — тихо с хрипотцой произнес принц Генрих и медленно приблизился к Исадоре. Плечи напряглись, она втянула голову в плечи, стараясь стать незаметной и желая исчезнуть. Тревожное предчувствие сковало все тело, ограничив движения, и Исадора в испуге ждала, что принц Генрих сделает дальше. Краем уха она слышала грязные истории о мужчинах, которые подло поступали с женщинами и девушками, и даже девочками, принуждали к ужасным и болезненным вещам и после насмехались и унижали, называя шлюхами. Исадора отказывалась принимать, что принц Генрих один из таких молодых людей, несмотря на его жестокость и эгоизм. Но холодная мужская рука скользнула за спину и больно сжала ягодицу, заставив вскрикнуть и попытаться отскочить. Сердце выбило такой сильный удар, что Исадора чуть не задохнулась. — Не рыпайся, — прорычал принц Генрих и рывком потянул Исадору на себя, попутно задрав юбку. Крепкие руки легли поперек живота, и она в попытке убежать согнулась пополам. Из груди вырвался весь воздух, Исадора вцепилась в руки принца Генриха и изо всех сил царапнула по тыльной стороне ладоней. Она просто надеялась вырваться, защитить себя. Она надеялась, что с ней не сделают того, что делают с девушками легкого поведения в борделях. Она надеялась, что принц Генрих вопреки жестокости оставался человеком чести. Его рык на мгновение оглушил, а после он с силой толкнул ее к столу. Врезавшись животом, Исадора упала поверх трав. Баночки разлетелись в стороны, несколько штук упали и разбились. Исадора раскрыла рот, пытаясь вдохнуть и закричать, но ни один звук не вырвался на свободу. — Я сказал, не рыпайя, девка! — прошипел в ухо Исадоре принц Генрих и придавил ее собственным весом к столу. Что произойдет дальше, Исадора одновременно знала наверняка и не знала ничего. Она никогда не была близка с мужчинами и едва ли они интересовали ее. Никогда не чувствуя трепета при взгляде на красавцев или при беседе с почтенными господами, она не понимала влюбленности и желания выйти замуж. Сейчас перед глазами замелькали воспоминания, в которых соседские девчонки смеялись и краснели, заглядываясь на парней, загадочно улыбающихся им. Принц Генрих ловко задрал юбку, просунул колено и рывком заставил шире расставить ноги. Горячее рваное дыхание опалило кожу на шее и нижней части лица, он уткнулся носом в ее ухо, резко укусил и потянул на себя. Исадора вскрикнула и снова дернулась, но почти не сдвинулась с места. Сердце бешено колотилось. Перед глазами все размылось от слез, она задыхалась и дрожала, а ледяные руки принца бесцеремонно трогали ее между ног, гладили внутреннюю сторону бедер и касались промежности. Исадора всхлипнула и уткнулась лбом в жесткую поверхность стола. Вытянула руки перед собой и вслепую схватилась за пустую баночку, сжав до треска. — Ваше… — прохрипела Исадора сквозь слезы. — Ваше высочество… зачем вы… — Ты так хорошо пела, — возбужденно прошептал принц Генрих и лизнул ее шею, оставив влажную дорожку слюней. — Разве мог я устоять? Конечно, не мог. Один вопрос открыл глаза на то, каким на самом деле был принц Генрих. Жестокость — лишь одна сторона его натуры, одна из многих, нелицеприятных, но неотъемлемых. Вспыльчивость — продолжение жестокости, а титул принца и наследника престола не делали его по определению человеком чести. Исадора до боли и искр в глазах зажмурилась. Принц Генрих не мог устоять перед незнающей жизни девчонкой, которая не сможет дать отпор и никому не расскажет, потому что знает, что ее слово против слова принца не значит ничего. Он не мог устоять перед невинностью, красотой и молодостью, тем более такими доступными, стоит только руку протянуть. Конечно, принц Генрих не мог устоять. Не мог и не хотел. Он надавил на промежность, дернул панталоны и засунул в нее два или три пальца — Исадора не разобрала, только вскрикнула, вскинула голову и с силой закусила губу. Если кто-нибудь об этом узнает, если кто-нибудь ее услышит, если кто-нибудь их увидит, Исадора не переживет. Ни унижения, ни стыда, ни публичности. Она стиснула баночку, и трещины на тонком стекле расползлись в разные стороны, а после осколки впились в ее бледные дрожащие ладони. Исадора не издала ни звука, только слезы безостановочно катились по щекам, пока принц Генрих расстегивал и приспускал брюки, трогал себя и лапал ее за бедра, ягодицы и промежность, изредка лизал шею и уши. Исадора беззвучно плакала, когда принц Генрих без подготовки вошел в нее и быстро задвигался, постанывая и жестко вдавливая в ее спину крепкую широкую ладонь. Он не позволял ей ни дернуться, ни нормально дышать. Каждый толчок выбивал остатки гордости, растаптывал достоинство и уничтожал в Исадоре женщину. Это было одиннадцать лет назад. Сейчас Исадоре двадцать семь, она, ставшая не только придворной врачеей, но и получившая титул леди не по крови, а за заслуги перед королевской семьей, научилась держать голову гордо поднятой и на многих смотреть свысока, несмотря на происходящее с ней и вокруг. Когда принц Генрих оказывался в ее покоях или рабочем кабинете, она больше не плакала, только смотрела безжизненным взглядом в одну точку, не реагируя на его стоны, прикосновения, толчки, не реагируя на меч, который он доставал из ножен, чтобы порезать тонкую бледную кожу и оставить шрамы на память, лишь бы Исадора не забыла, лишь бы Исадора помнила каждый раз, проведенный с ним. Сколько раз за последние одиннадцать лет принц Генрих имел ее, она не знала. После пятнадцатой ночи Исадора перестала считать, а с тех пор прошло слишком много времени. Но вопреки пройденному времени, она помнила каждое мгновение рядом с принцем Генрихом, каждый вздох над ухом, каждый мерзкий и влажный поцелуй, каждый стон удовольствия. Быстро обернувшись и посмотрев на лежащего принца Генриха, Исадора решительно вышла из покоев и направилась к себе.