Этот мир когда-нибудь закончится

Солнце начало поспешно садиться, даже слишком спешно, как будто оно само пыталось побыстрее скрыться с небосвода. Стёртка пришла самой первой на поляну. Бутылыч, который скакал вокруг неё, умолял её идти на место сбора, был очень убедителен. Хотя резинка не особо сопротивлялась, Бутылыч все равно вытащил её за руку из леса, где она обычно любила прятаться в тени от палящего солнца или просто днем поспать, пока никто не видит. Краткий не любил, когда они спят днем, потому что, якобы, они будут слишком сонными на испытаниях, а это никому не надо. Точнее, это ему не надо. Что все знали так то, что если Краткого не слушаться, то он очень злится. А если он злиться, то плохо будет всем без исключения. Так вот, Стёрка недоумевала, почему её притащили самой первой, ей уже становилось скучно. Внезапно она подняла голову и посмотрела прямо на солнце, которое хоть уже не так жгло глаза, когда оно ещё было в зените, но было ещё яркой и горячей огненной сферой высоко в небе на Западе. Висело прямо над горизонтом, его скрывали редкие полосообразные облака, которые тянулись вдоль неба. Вдруг резинка прищурилась и увидела на солнце.. — Солнечные очки? — немного в шоке пробормотала Стёрка. — На солнце. Последнее прозвучало, как хорошая шутка или анекдот. Откуда-то со стороны послышался приближающийся свист. — О, Стёрка, ты уже здесь! — Ёшка затормозил прямо в метре от её лица, а летел он откуда-то на большой скорости, подтверждением этого был ветер, который ударил обджекта по лицу. — Я тебя не заметил, но рад, что ты пришла! — всегда жизнерадостный и приветливый писк, который был его голосом. — Не то чтобы у меня был выбор, хах, — будто бы шутя, ответила чёрно-белая, параллельно смахивая с себя пыль, которую на неё надул поток ветра, — а где все? — А вот это хороший вопрос! — позитив никуда не хотел уходить лица симболара. — Ты их не видела? — Нет, — ответила любезно, на сколько это было возможно, Стёрка, добавив про себя: “У своего дружка спроси." — Хм, странно, Бутылыч должен был уже всех собрать, — вспомнил сосуда Ёшка, подумав о чем ещё помимо испытания. — Хм? О! Привет, Лейнер! Это было адресовано, как оказалось, самому солнцу. Ёшка быстро переключился на второй "спутник" Арматуры, забыв про Стёрку. Солнце вздрогнуло, что-то пробурчав себе под нос, и обернулось, будто его поймали с поличным за каким-то постыдным преступлением. Обреченно вздохнул, видимо, понял, что ему никуда не деться от сиреневого симболара, он наблюдал через тёмные очки за тем, как к нему подлетает Ёшка. Пока сохост летел зачем-то ко второму спутнику Арматуры, Стёрке сново стало скучно. Но ничего уже не поделаешь. Только ластик хотел уйти по своим делам, из-за нежелания сидеть тут одной, как тут сразу появился И Краткий. — Приветствую, обджект! — это прозвучало, как записанная на магнитофон фраза, резинке даже стало как-то не по себе от этого. — Э-эм… Привет, Краткий, — тут Стёрке стало совсем жутковато от того, что лососевого цвета симболар стоял совершенно неподвижно с застывшей гримасой на лице, это даже нельзя было назвать уже лицом. Обджект сглотнув, плюхнулась в кресло и начала тревожно ждать остальных, внутри молясь, чтобы Краткий не начал с ней разговор. Вот стоит он, как статуя, у доски, вот пусть и стоит. Кому она молиться? Суши Богу ли? Но Суши Бог, должно быть, сегодня никого не слышал, потому что пустые горизонтальные зрачки медленно повернулись в её сторону. “О нет!”, — это пронеслось в меслях Стёрки, а потом “Нет, нет, нет, пожалуйста!”. — Стё-о-орка, — этот голос был похож на скрепучую дверь, которую давно не смазывали, а может, её надо было бы к черту выбросить и сжечь! — Где остальные? Говорил Краткий по мере того, как он к ней оборачивался. Его голова, будто жила своей жизнью, она поворачивалась, как у совы, на двести семьдесят градусов прямо на перепуганного обджекта. Его тело было одинаковым как спереди, так и сзади, поэтому, как только его голова повернулась на Стёрку, его тело поднялось на пару сантиметров над травой и поплыл прямо на девушку. Чёрно-белая вся тряслась. Его глаза были, как-будто мёртвыми. Она в них видела собственное отражение, как обджекты видят в хорошо отполированное металлическом кувшин самих себя. Вместе с этим его зрачки были, как прорези в бумаге, через которые если посмотреть, то можно было бы увидеть самую непроглядную и глубокую тьму, которая была настолько липкой, тягучей и склизкой, что она могла тебя, как зыбучие пески, проглотить и никогда не отпустить, держать, пока не задохнешься, а после медленно переварит, превращая тебя в такую же липкую жижу, что будет растворяется, не оставив после себя и следа в этой тьме. Глаза гипнотизировали своей глубиной и как-то спокойным безумием, одновременно по подергиванию века можно было понять, какой гнев трещит под этой улыбкой. Нет ответа. Ещё нет ответа! Когда ответ?! Этот немой вопрос кричали его глаза. Этот гипноз, видимо, подействовал на Стёрку, ведь она не ощущала того страха, который испытывала, когда он к ней приближался. Да и он уже стоял на траве перед ней, как ни в чём не бывало. — Эм-м… Они ещё не пришли, но уже скоро все уже должны собраться! — “Только не кричи, только не кричи, только не в лицо”, шумело в мыслях резинки, а на лице нарисовалась кривая улыбка. — Не собрались? — переспросил симболар, в этот момент, будто что-то треснуло. — Неудовлетворительный ответ. Это был холодный факт. Стёрка с опозданием заметила, что руки Краткой начали волнообразно извиваться, а глаза слегка запали в глазницы. При этом вечно сверкающая улыбка стала резко полной противоположностью. Но эта грустная гримас была выкручина на максималку. Рот стал похож на перевернутую квадратичную функцию. Обджект снова сжался, резинке хотелось прямо сейчас превратится в маленькую точку, и чем меньше, тем лучше. Страх сново нагнетал, уголками начал бегать по телу, словно почаще тараканов своими маленьким лапками барабанили по поверхности. Глазные яблоки у Краткого становились все меньше и меньше. Потом они медленно начали вылетать из орбит и поплыли по воздуху, извиваясь зрительными нервами, как будто маленькие змеи. Они медленно подползали к Стёрке, пытаясь заглянуть в её тёмные глазки. Вслед за ними руки, которые уже стали больше длиннее метра, начали обвиваться вокруг тела обджекта, будто они могли в один момент резко сжаться и сломать хрупкое тело существа. Ноги ослабли и начали, кажется, трястись, во рту пересохло. А взгляд Стёрки “прибит” к глазным яблоками Краткого так сильно, что, будто гвоздями. Они крутятся вокруг Стёрки, пытаясь её осмотреть с ног до головы, рассмотреть каждую мурашку, каждую дрожь, которые были настолько желанны. Пульс увеличился, и каждый атом в её теле молил о побег от этого… этого, чем бы оно не было. Но тело онемело, и вот, казалось, что она уже не чувствует собственных конечностей. Она начала ощущать холод и онемение, как если бы из неё начали выкачивать кровь. В лёгких заканчивался кислород. Он её душит? Стоит ли теперь ждать того хруста позвоночника или шеи, или просто разрыва кожи с плотью? Быть может, он раздавит её грудную клетку, и ребра порвут в клочья лёгкие. Рот заполнится кровью, а горло будет стягивать и тянуть вниз, чувство, что-то вот-вот она порвется от давления. Легкие, словно песком наполнены, но он будет неприятно булькать. Кровь польется через глаза, ноздри, рот, мозг будет чувствоваться как что-то инородное и будет давить на черепную коробку, пока она не треснет. Тошнит, физический контакт так далёк, но эта малиновая плоть толстыми канатами обматывается вокруг тела. Круг за кругом, все туже и туже. Прошу только не это, прошу… — … он совсем сошел с ума, ты его видела? — это были слова Чашечки, этот недовольный, даже временами раздражительный, был сейчас для Стёрки, как спасательная шлюпка, которую утопающий, видит глубоко из-под воды. — Приветствую, обджекты, — это и вправду была, словно звукозапись. — Испытание начинается! Руки размоталась, глаза вернулись на место, а на лицо вернулась та же самая маска, на которую Стёрка без тошноты и чувства удушение больше не сможет смотреть. Но Стёрки уже было не до этого. В её глазах начало темнеть, а после сознание оборвалось. По инерции тело девушки отлетает назад и последнее, что она почувствовала, так это был не сильный удар головой об что-то. ——————————————————— — Ты точно не знаешь, где Луна? — уже который раз спрашивал Ёшка, неужели он не понимал, что ответ не измениться? — Повторяю пятый гребанный раз, — в рычащем голосе Солнца считалась злоба, которая вот-вот выплеснется через край бокала его выдержки. — Я. Не. Знаю. Где. Она! Последнее слово вырвалось из уст обджекта, словно буря, которая могла, вполне, снести симболара. — Ладно, ладно, не кричи! — явно недовольный ответом обджекта, Ёшка отступил от своей идеи вести допрос солнечного. — Но если Краткий будет недоволен, то… — То я сожгу его плантации к чёртовой матери! — Солнце разгорелось настолько, что будто даже небо слегка покраснело, а вокруг испарились несколько облаков. — Эй! Не порть погоду! — сиреневый явно не хотел все это так оставлять, правило тот не знал, что с характером обджекта, со спутником спорить было лишь потерей драгоценного времени. — Мне погоду не портить?! — переспросил Солнце с таким выражением лицо, как, если бы он был чем-то шокирован. — Сказал тот, чьи сородичи жизнь всем, кому только можно портят! Последнее вырвалось с явным шипение и затаенной злобой, которая сидела внутри ещё давно, настолько давно, как давно хотела вырваться наружу. Солнце, казалось, сейчас взорвётся от перепоняещего его гнева, но глубоко вдохнув, развернулся и улетел так быстро, как только мог. Подальше отсюда, подальше от всех. Значило резко темнеть. — Солнце, а ну стой! — Ёшка хотел уже лететь вслед за ним, но опомнился, что ему надо быть здесь, вздохнув с досадой, симболар полетел вниз, пока его тело охватывало пламя из-за входа в стратосферу, это было немного больновато, иногда кожа подолгу могла еле-еле чувствоваться, просто боль сдавливала тело вокруг и тёрла. Всё это последовала и именно в таком же порядке, когда Ё наконец опустился на траву, которая ощущалась как тысячи маленьких иголок. Все тело чесалось, по привычке хотелось почесаться, но Ёшка по опыту знал, что если он так сделает, то непременно станет очень больно и “прочешит” кожу насквозь до самой плоти, и на земле образуется очень неприятная лужа чернил, а после останется пятно, от которого будет очень тяжело избавиться. Но нельзя терять время! Пора отправляется на испытание, которое закончиться исключением! На поляне уже собрались все. Ёшка, увидев это, прибавил ходу полетел быстрее, поскольку идти не было сил, а телепортироваться было тоже неудобно по самочувствию. Чашечка с недовольным лицом что-то обсуждала с Нансенсу, в принципе, как обычно, Замазыч и Кнайф пытались привести в сознание Стёрки, Чарджери предлагала свои теории Соке, что будет дальше, Брялок расспрашивала о чем-то Бутылыча с каким-то обеспокоенным лицом, а Пшыка даже не знала куда прибиться, она лишь неловко стояла, посматривая на другие компании обджектов. — Фух! И так я здесь! — Ёшка все же пришлось опуститься на траву и через силу стоять на ней, лишь иногда перепрыгивая с ноги на ногу. — Прекрасно! — воскликнул Краткий, в тот самый момент у него в руке появилась палочка. — Знакомьтесь! Ваш новый друг! На второй руке малины появилась корзинка с платком поверх. Предмет был явно потрепав и даже в какой-то серой пыли, где то была даже паутина. В группе обджектов пронесся немой вопрос: “И сколько он у него уже и где он его хранил все это время?”. К сожалению, на этот вопрос ответа никогда не будет. Объект взмыл в воздух и под музыка начал кружиться, пока его охватывал свет со всех сторон. В итоге пояну озарила кратковременная вспышка, после которой последовал звук, как-будто кто-то неудачно упал, а после него уже недовольное ворчание и рычание. С травы поднялся оживший предмет. Недовольно поглаживая, видимо, ушибленный затылок, он посмотрел на остальных участников, а они на него. У всех были разные лица. У Чашечки было какое-то недоумение с недовольством. Чарджери разинула широко рот от шока. У Соки были просто широко распахнуты глаза. Замазыч, держа параллельно всем телом трясущуюся Стёрку, рассматривал с ног до головы нового гостя с неким недовольным шоком. Что касается Кнайф, то он просто, выгнув бровь и поставив руки в бока, также рассматривал нового обджекта, в голове прикидывая, что этот будет выкидывать в будущем. Пшика с каким-то нейтральным лицом смотрела на эту ситуацию, мысли её были далеки отсюда. Нансенсу зависал над той же Чашечкой и просто молчала, даже нельзя было понять, куда она вечно смотрит. Брялок, казалось, вообще игнорировала данную ситуацию, а лишь смотрела грустно на Бутылыча, который послушно стоял возле симболаров и улыбался. Со стороны уж слишком противно он улыбался. Улыбался, как последняя подлиза. Был бы здесь Курасан, он так со стопроцентной вероятностью сказал вслух и не постеснялся бы. Не то чтобы он когда-либо стеснялся своей прямолинейности. Вот таким холериком он был временами. — Итак, Корзиныч, — подал голос Ёшка, — мы приветствуем тебя в нашем шоу ИНМТ! — ИН… Что? — кажется, Корзиныч ещё плохо соображал и понимал, что происходит. В этом его никто не мог винить. — ИНМТ — это шоу, в котором вы должны проходить испытания! — со сверкающей улыбкой проговорил Краткий, улыбка продержалась ещё минуту, а когда Корзиныч хотел бы уже задать вопрос, то Краткий резко продолжил уже с недовольным лицом: — Так! Всё, теперь тебе надо выбрать команду. — Что?! — на новенького было жалко смотреть, хоть по нему было видно, что пытается справиться со всем этим стрессом, который на него нахлынули, он ещё не был готов бороться со своими страхом и неуверенностью, но ему нужно сейчас же принять решение, ибо глаз лучшей буквы алфавита уже начинал дёргаться, а это очень-очень плохо. — Краткий отойдем? — вдруг в эту ситуацию с быстро нагнетающей атмосферой вмешался младший симболар. Ёшка увёл за руку Краткого подальше от обджектов и Корзиныча, который только старался принять неизбежное. Сиреневого настиг немой вопрос от недовольной мины Краткого: “Зачем?”. — У Лампчки, одной из обджектов, возникли кое-какие проблемы! — перед глазами симболара с диерезисом над головой телепортироваться их к небольшому железном домику на окраине поляны. — О, нет, нет, нет! Заглянув внутрь, Ёшку увидел, что Лампчки там нет, зато по всем стенами были следы ударов, а на полу лежали мелкие кусочки стекла. Местами была даже кровь, а где-то следы, видимо, от ногтей, следы от ногтей были не глубокие, но с них стекала тонкими подтеками кровь, внизу же лежали маленькие кусочки ногтей, на некоторых были даже кусочки плоти. В одном месте лежали такие же маленькие ошметки кожи и следы от крупных капель крови, был даже небольшой след крохотный брызг темно-алого цвета. Кровь уже успела засохнуть. Картина, одним словом, была удручающей. У Ёшки появилась испарина на лбу, а к горлу подкатился ком рвоту, который симболар с трудом проглотил. Запах, как если бы вы открыли подвал, в котором давно не убирались, а там прорвало трубу, и где-то сгнила чьё-то мясо в холодильнике, что перестал питаться электричеством и разморозился. Запах сырости и металла пробирал до самых внутренностей. В углу можно было с опозданием заметить кучку рвоты, а там вторая, и третья, а где-то и вообще смесь непереваренных опилок и сушей вместе с кровью. Вдруг ноги младшего симболара подкосились, но устоял, вовремя совладав со своими руками и схватившись за косяк стены. Ёшка и сам не заметил, как его собственное тело его развернуло, а ноги понесли на выход. Сохост выскочил наружу, хватая воздух ртом и проглатывая, как лягушка. Казалось, что он сейчас начнёт задыхаться уже воздухом. Ноги запнулись. Любитель звезд повалился на траву и вцепился руками в землю. Пальцы рыли грязи, попутно перемешивая её с травой. На глаза вылезли первые слузы и тоненькие ручейками прокатились по веснушчатым пухлым щекам, которые побледнела так, как если бы на них высыпалось немного муки. Зрачки метались по скляре, будто не знали куда смотреть. Они смотрели то на Луну, которая как-то настрожега и с опаской краем глаза посматривала на симболара сверху вниз, то на звезды, которые сначала гасли, а потом сново загорались с одинаков интервалом. Но неизменным было одно, небо, которое становилось все темнее и темнее, начинало медленно поглощать Ёшку, как темно-синяя краска, которая вот-вот выльется уме прямо на лицо. И как назло ветер пропал, воздух стал сухим, стало душно. Симболара трясло, в животе появился инородный предмет, который давил камнем на дно желудка. Его тело, будто бы тоже плакало. Но сильно вспотел. Пот перемешаося с слезами. Кровь, запах, влажность, где-то капающая вода, удар об стены, куски плоти, следы рвоты — все показывало на страдания обджекта, который там находился. Ёшка даже не знал, что он чувствует. Раздирает ли его на части вина за его халатность? Или просто тошнит от отвращения? — Ну, чтобы с ней не случилось, — оказывается, что Краткий все это время проходился по домику, — её здесь больше нет. Он произнёс это с таким повседневный скучающем тоном, будто такое каждый день видет или будто он в данный момент просто о погоде говорил. Сложив руки за спину, Краткий уставился в землю, явно о чем-то задумался. Ёшка к этому времени отпустил вредную почву и просто перевёл взгляд на хоста, наблюдая за ним боковым зрением через остатки слез. — Эх, если ты там закончил, — досадно выдохнул лососевый, чуть опускаясь и протягивая руку Ёшки, чтобы помочь тому встать, — то нам пора идти на испытание. Ёшка нерешительно потянулся к руке друга, все же схватившись за неё, когда же Краткий резко дёрнул на себя, симболар также резко усилил хватку, чтоб больно не упасть обратно. — Нам надо найти её, пока она что-нибудь не натворила, — чётко отчеканил хост, — а сейчас нужно заняться испытанием, занимаемся этим будем параллельно. Ёшке ничего не оставалось, кроме как только кивнуть головой. Два симболара сново оказались на месте сбора, где обджекты расспрашивал о жизни Корзиныча. Краткий как-то странно посмотрел на Ёшку и вместо горизонтальный зрачков появилась надпись: “Ничего не было”. После он, как ни в чем не бывало, просто отвернулся от Ёшки и покинул взглядом две команды. Замазыч успокаивал Стёрку, а Кнайф сидел рядом сгорбившись, и о чем-то явно размышляя. Чарджери и Сока общались между собой, точнее, только Чарджери говорила, по поводу новенького. Чашечка показано игнорировала кого-либо, кроме Нансенсу конечно. Брялок пытались говорит с Бутылчем, который вёл себя, как всегда позитивно, но мохнатая чувствовала, что что-то не так. И только Пшика пыталась найти общую тему с Корзинычем, который явно неохотно шёл на контакт с обджектами. В принципе, все как обычно, но пора начинать исключение! Первым заговорил Ёшка: — Итак, надеюсь, вы хорошо познакомились с Корзинычем, —слова шли неловко, но симболар изо всех сил старался, чтобы голос не дрогнул в нужным момент, хоть это у него не очень получалось, но, кажется, этого на то не замечает или замечает, но не придал значения. — В связи с тем, что Лампчке временно не здороваться, было принято решение, что Корзиныч будет временно в составе “Цветущего мая”. Взмах фиолетовой палочки — Корзиныч резко оказался в одной куче вместе со всем составом “Цветущий мая”. — А надолго ли это, — вдруг спросила Чашечка, — просто, интереса ради. — Пока не поправиться Лампчка, — недолго думая, ответил Ёшка. — Хорошо, — в словах фарфоровый явно читалось недовольство, но никто на это не обратил большого внимания. — Так, и каким будет новое испытание? — с энтузиазмом спросил Бутылыч. — Отличный вопрос, Бутылыч! — радостно, как и всегда, сказал Краткий, добавив пос паузы: — Прятки. — Что? — похлопал глазами, переспросила Брялок. — Прятки, — повторил симболар, как повтор записи. — Должен выбраться один обджекты, который будет искателем. — Краткий, думаешь это будет хорошей идеей? — спросил Ёшка, явно на кое что намекая. — Конечно! — будто проигнорировав, ответил симболар с Кратко над головой. — Поверь, с ними ничего здесь не случится! — Л-ладно, — как-то неуверенно отступил Ё. — А что? — подал голос Кнайф, скосив взгляд на Стёрку, а после посмотрев прямо в глаза младшему. — Здесь может что-то ужасное с нами случиться? Нож вцепился взглядом прямо в Ёшку. Симболар был до нельзя наивным и паршиво добрым. Он не умел особо лгать и выкручиваться из затрудненных положений в разговоре. Так что было бы логично предполагать, что из него можно вытащить полезную информацию. Это был его шанс понять, что вообще происходит сейчас с ними и с Лампчкой. Что произошло со стеркой? И что это за проклятый миллион тысяч, вопрос о которых поднимал Ловец Снов? — Ужасное, — на плече обджекта появилась холодноя легка, но которая могла бы очень сильно сжаться и сломать его деревянную ручку, рука Краткого, — случиться с тобой, Кнайф, если ты сейчас же не закроешь свой рот. Нож весь оробел, в горле сдавило, а по телу заходил холод. Он окутывал обджекта, как кокон. Плотным слоями, не позволяя ему двигаться и даже дышать. За спиной даже нельзя было почувствовать дыхание, доказательства того, что кто-то и вправду стоит за ним. Но ничего нельзя было ни почувствовать, не услышать. За ним, будто никого не было. Но Кнайф знал, что за там кто-то есть и этот кто-то просверливает ему сейчас две зияющие дырки в голове насквозь. Опять этот липкий страх, который сдавливала не только горло, но все внутренние органы. Ноги подкашивались, глаза метались, зубы сжимались аж до боли, которая отдавала в висках, и головокружения. Тошнота подкатывает к горлу. В голове метал я вопрос: “Что делать?”. Гадко, мерзко и трусливо. Кнайф был, как заяц, которого охотник поймал, схватил уши, поднял и победного приставил дуло ружья к спине, чтобы с обратной стороны влетели внутренности и кровь. Кровь бы вылетела струёй из рта, а он бы повис в его руке, пока нижняя часть тела из-за огромной дыры не оторвалось и не упала вниз на землю. Вороны бы сорвались с веток сухих тёмных елей и кричали то ли на охотника за то, что убил бедное беззащитное животное, то ли на зайца, потому что тот не смог убежать, бежал недостаточно быстро, чтобы продолжить свою жизнь. Трусливое, жалкое, маленькое животное, которое так легко раздавить одной ногой. Да и пусть умирает, если не хочет бороться. Ведь так? Так, чёрт возьми, это должно закончиться?! — Э-эм, Краткий, — из черного омута возник голос Ёшки, — так мы начинаем? — Конечно! — подтвердил Краткий, оставив Кнайфа на съедение собственным мыслям. Ты должен был бы молчать с самого начала. Сейчас уже слишком поздно.