Мы оба знаем, что выхода нет

***

Линч закрывает двери дома, сбивчиво дыша, отпуская Джона, что был не в самом лучшем своем состоянии — в ужасном состоянии, стоит признать — у Джона стремительно серела кожа, на нем все еще была кровь, да и в принципе Джон выглядел помятым и ослабленным, бинты на его руке были пропитаны кровью, он часто и сдавлено дышал, часто прерываясь на хрипы, что не могло не беспокоить. У Линча сердце было не на месте, обливаясь кровью за друга, он экстренно пытался придумать, что сделать и как вылечить Джона пока не стало еще хуже, а такое ощущение, будто хуже ему становилось с каждой секундой, что не есть хорошо. И пока Линч дрожащими руками закрывает двери и задергивает шторы на окнах, чтобы ни единый луч такого опасного для Джона солнца не попал на его кожу, Джон начинает говорить, опираясь руками о стойку. — Вот оно, Линч, вот о чем говорил Болтон. — истерически говорит Джон, глубоко и быстро дыша, чувствуя, как холодеет тело, и как страх затопляет его грудную клетку, пока мысли бешено бегают по его голове, а сам он осознает, что умирает. Он перестает чувствовать боль в раненной руке, он чувствует, как замедляется его собственное сердцебиение и как сковывает его страх от осознания того, что скоро он станет живым трупом, и он даже не осознает, что в приступе паники выдает то, что давно скрывал от Линча, что не укрывается от чужого слуха и, естественно, привлекает внимание. — Какой Болтон? — на секунду отвлекаясь от своих собственных панических мыслей, когда слышит тихий лепет Джона, спрашивает Линч, но мотает головой, чтобы сосредоточиться на более важных вещах, когда почти с раздражением подходит к нему, потянувшись, чтобы прикоснуться к нему и увести еще дальше в здание — в безопасность и тьму, чтобы свет не причинил ему боль, Егор добавляет более резко. — Идем, черт возьми! — и как только он хватает не раненое предплечье Джона, чтобы увести его, потому что он сомневался в том, что тот может дойти сам, да и даже если может — Линч не хотел смотреть на это, зная, как может быть тяжело его другу, а он не мог допустить, чтобы тот испытывал еще больше боли. Но Джон с таким остервенением и силой отталкивает его, вызывая недоумение, что Линч пару раз осоловело моргает, глядя на тяжело дышавшего друга, не понимая, что только что произошло, прежде чем нахмурится, резко спрашивая, не понимая его глупого упрямства. — Какого хрена ты меня отталкиваешь? — Это точно оно, я чувствую. — Джон все прислушивается к замедляющемуся сердцебиению, понимая, что Линча нужно оттолкнуть — как бы не было страшно и больно, как бы ему не хотелось наоборот притянуть его ближе и разрыдаться ему в плечо от страха, как бы ему не хотелось, чтобы Линч разделил с ним последние моменты его вменяемой жизни, он не мог так поступить — не с Линчем, потому что если он и правда обращается, а другого исхода быть не может, то Линч в большой опасности. Джон сомневается, что сможет контролировать себя, он боится становиться таким же животным, как и та тварь, но медленно приходит к мысли о том, что это неизбежно, что вызывает у него почти истерический смех и наворачивающиеся на глаза слезы. Он не хотел умирать, даже если знал, что его нет в будущем, даже если знал, что каждое такое дело может стать для него последним, он ненавидел тот страх, что сковывал его по рукам и ногам, но даже так его сердце лишь замедляло свой ритм, говоря о неизбежном — он умирает. — Что ты чувствуешь? — испуганно спрашивает Линч, с беспокойством оглядывая ухудшающееся состояние друга, не зная, что и думать — верить в то, что тот умирает, совершенно не хотелось, это ведь неправда, не так ли? Они найдут способ все исправить, Джон будет жить, будет также приходить к нему с едой, глупо комментировать шоу, которые они смотрят по телевизору, ворчать на всех подряд, рассказывать про Дейла и флиртовать с каждой встречной девушкой. Джон не может умереть, не так — Линч не хотел в это верить, они ведь смогут все разрулить, смогут все исправить, как и множество раз до этого, по крайней мере он очень хочет в это верить. — Конец, Линч. — обреченно говорит Джон, даже не смотря на друга, чувствуя, как с каждой секундой слабеет его тело и он едва не теряет равновесие от того, какой тяжелой от беспокойства и кучи мыслей, становится голова, когда он вынужденно всем телом начинает опираться о стойку, ощущая слабость в ногах, которые в конечном итоге подкашиваются и он медленно оседает на пол, вытягивает ноги. — Да какой конец? — мотает головой Линч, не желая верить в слова друга, нервно смеясь, лишь инстинктивно стараясь защитить себя от схождения с ума, но не может сейчас придумать ни единого способа, как помочь другу. Он хочет верить в то, что все будет хорошо, что они всегда найдут выход даже из столь паршивой ситуации, и он старается оставаться спокойным и рациональным, иначе он просто не сможет остановится в своем беспокойстве и рыданиях, хотя его сердце уже готово было вырваться из грудной клетки от невыносимой боли и тоски. — Не говори так, мы все разрулим. — Меня нет в будущем…- дрожащим голосом тихо говорит Джон, хоть он и не планировал говорить об этом в принципе, особенно Линчу, но и слушать его слова о том, что все будет хорошо, когда никогда больше так не будет, потому что Джон обратится в тварь, было попросту невыносимо. Джон нес груз того, что скоро умрет в одиночку давно — два долгих года, и все это время ему удавалось это скрывать, он не хотел, чтобы Линч переживал еще и за него, не хотел доставлять еще больших проблем, чем обычно, да и он знал, как отреагирует Линч — он не хотел его тревожить, не хотел нагружать, не хотел…но теперь попросту не было смысла скрывать. — Что? — непонимающе переспрашивает Линч, чувствуя, как на секунду его сердце останавливается, пропуская болезненный удар, прежде чем начать биться с удвоенной силой, пока Линч не хочет верить в услышанное, надеясь, что это шутка такая или Джон просто несет бред или он просто накрутил себя из-за укуса вампира — он ведь всегда был немного тревожным, может быть, переволновался, да что угодно, только вот не похоже это на обычную тревожность Джона — он сказал это так уверенно, словно давно и наверняка это знал. — Болтон так сказал. — добавляет спустя время Джон более уверенным и громким тоном, потому что он тоже на эмоциях, он тоже напуган, он не хочет умирать и все еще прислушивается к своим внутренним ощущениям, не в силах точно понять, что с ним происходит — слишком много всего он чувствует в своем организме, но будто бы все медленно отмирает, и это невероятно пугает. — Когда он? — зарываясь рукой в темные волосы, не понимая даже в теории, когда такое могло произойти — они ведь с Болтоном и виделись всего трижды, так когда он успел сказать такую важную информацию, да и почему Линч вообще не в курсе об этом? Почему Джон все это скрывал от него, да и сколько он от него скрывал? Столько вопросов одновременно крутились в его голове, пока он пытался глубоко и равномерно дышать, несмотря на сердцебиение, стараясь оставаться спокойным и здравомыслящим, насколько это возможно, потому что Джон явно все больше и больше впадал в отчаяние. — Меня нет, потому что я стану этой тварью, я стану вампиром. — нервно смеется Джон, смотря на свою дрожащую руку, на которой медленно начинают синеть пальцы, но вскоре эта синева распространится по всему его телу, и тогда сердце Джона и правда остановится, а сам он станет похожей мерзкой тварью, и Линчу, скорее всего, придется его убить, но его хрупкое сердце не может этого пережить. Он так сильно привязался к Линчу, он полюбил его как своего друга, как своего товарища и почти брата, как единственного человека, который у него остался и который не оставил его умирать в той гнилой деревне. — Не говорил он такого! — упрямо возражает Линч на эмоциях, попросту оттого, что не хочет верить в чужие слова — он не помнит этого, когда бы дядя успел сказать его другу об этом, да и почему Джон сразу не рассказал ему об этом? Почему он вообще узнает об этом так? Они ведь прошли столько всего вместе, они столько раз выбирались из различных передряг, так почему Линч последним узнает такие важные вещи о том, кого он давно считал членом своей семьи? — Говорил! — заходясь в кашле, но все же эмоционально выкрикивая, повышая тон голоса, говорит Джон, зажмуриваясь и продолжая с большим остервенением, выливая на Линча все то, что он так долго от него скрывал. Он не хотел этого — Линч не должен узнавать об этом так, он не должен смотреть на него с таким беспокойством и жалостью, у него куча своих проблем, Джон не должен добавлять ему новых, но он никогда не умел вовремя закрыть свой рот. — Ты не знаешь об этом, ты был без сознания, но тогда на деле с дримерами…! — он прикусывает язык, чтобы не продолжить, чтобы не ляпнуть еще какой-то важной и слишком глубокой информации, которой он не был готов делиться, он смаргивает слезы, но не ощущает жара на щеках или лице от них, вовсе нет — лишь холод собственного тела окутывает его, и Джону страшно, что эта мерзость прогрессирует. — Я не хотел тебе говорить, не хотел пугать, но Болтон сказал: «там в будущем тебя нет, Джон. Там в будущем тебя нет» — и Джон слышит, как его голос предательски срывается на дрожание, как к глазам подкатывают слезы и ему приходится поднять подбородок, чтобы они не начали течь по щекам, и ему страшно от того, что он больше не чувствует никакого жара от этого — в обычном состоянии его лицо уже было бы ужасно красным и горячим, он никогда не умел нормально плакать, это всегда превращалось в уродливое алое зрелище, а теперь он чувствует лишь холод и свое сбивчивое частое дыхание. Он не отвечает на очередной испуганный вопрос Линча «что?», ведь он явно ожидает больше информации, и как удобно, что Джон, в панической истерике дает ему то, что он хочет слышать, пусть и нервно смеясь, когда говорит об этом, смотря на свои дрожащие окровавленные руки, понимая, что он все ближе и ближе к концу. — Я думал он имеет ввиду смерть, что я умру, а все оказывается куда прозаичнее — я стану тем, с чем мы все время боролись, все это время боролись… — и Джон устало и отчаянно смеется, проводя рукой по волосам, растрепывая их еще больше, запутывая пальцы в волосы и оттягивая их с силой, надеясь проснуться от этого ужасающего кошмара, потому что его психика отказывалась воспринимать это как реальность. — Погоди, это же. — Линч осекается, вспоминая, когда такое было, и его глаза расширяются в ужасе, когда он понимает, когда именно произошел этот эпизод и он не может поверить и уложись в своей голове то, что Джон так долго это скрывал. Да он же постоянно болтает о всякой чуши, так почему он не нашел ни минуты, чтобы сказать ему такую важную вещь? — Это же было два года назад, ты сейчас шутишь? — Линч вновь повышает тон и он едва не срывается на более высокий, потому что его сердце стучит сейчас так быстро, что отдает в ушах, и Егор едва ли себя слышит, но это не отменяет его паники и беспокойства, он не может поверить, что Джон так безрассудно молчал об этом, да как он мог после всего, через что они пошли, скрывать такую важную часть своей жизни? — Да не шучу я, блин, Болтон на самом деле это сказал перед тем как сигануть в свой долбанный портал. — Джон тоже повышает тон, чувствуя, как в едва ли стучащем сердце все еще теплится паника, распространяясь по всему телу и не давая мозгу отдыха — этот диалог такой скомканный и рваный, Джон ведь не планировал даже словом обмолвиться об этом перед Линчем, а теперь… — Но почему ты…почему ты молчал? — Линч чувствует, как слабеет голос на половине фразы и ему приходится прочистить горло, сжимая дрожащие пальцы в кулак, стараясь себя контролировать, но вопросы просто вырываются из его рта быстрее, чем он успевает их обдумать — он тоже на нервах, он безумно переживает за Джона, он не хочет верить и даже представлять, что все закончится здесь и сейчас, он не хочет верить, что Джон просто станет этой тварью и ему…ему придется… — Почему ты молчал все эти годы? — Линч сжимает руками волосы, растрепывая их и едва не желая содрать с себя скальп, что угодно, только бы привести безумные мысли в порядок, только бы ничего из этого не было, только бы это оказалось дурным сном или иллюзией, или чем угодно, но не реальностью, и его голос срывается на крик, пусть все равно затихает к концу предложения. — Джон, мать твою, ты должен был мне сказать, ты должен был сразу мне сказать! — Мы бы что-нибудь придумали, приятель, слышишь?! — и пусть предложение начинается не так уверенно, когда Линч ходит из стороны в сторону, стараясь успокоить себя, пока он в движении, он старается закончить уверенно, подходя к Джону ближе и тянясь к нему дрожащей рукой, чтобы положить ее на чужую щеку, стараясь передать свою уверенность, которой у него самого была лишь крупица, но даже ее он готов был отдать, только бы это помогло, но Джон резко и почти с ненавистью отталкивает его руку, словно бы не желая его прикосновений, словно бы не желая даже видеть или слышать Линча сейчас, и тот в полнейшем недоумении, особенно когда Джон начинает говорить, почти выплевывая слова, словно бы они были ядовитыми. — Вот поэтому я тебе не говорил! — почти кричит Джон, из последних сил отталкивая от себя Егора, не желая, чтобы он находился рядом, когда Джон начнет обращаться — он ведь понятия не имеет, как это будет, а что если он случайно ранит Линча, а если убьет или тоже обратит его, что тогда? Лучше бы ему держаться подальше, Джон не хочет причинять ему еще больше боли, он никогда бы не пошел на такую мерзость — Линч должен быть в порядке, он должен жить и радоваться этой чертовой жизни, он этого заслуживает, и Джон сделает все, чтобы именно так это и было, даже если это значит, что последние минуты жизни он будет в одиночестве. — Что, и почему же? — хмурясь, непонимающе спрашивает Линч на эмоциях, но все еще остается в близости с Джоном, буквально в двух шагах, складывая руки на груди и не понимая, что тот имеет ввиду — какая вообще была причина не говорить? Линч ее не видел и не слышал, потому что ее не было — он обязан был знать об этом, потому что, если бы он знал, он бы пустил все силы на то, чтобы спасти друга, но он узнавал об этом лишь сейчас, когда Джон — самый его дорогой человек, член его семьи, находился при смерти. — Ты бы сразу начал паниковать. — возражает Джон, словно бы это и было стоящей причиной его молчания, и лично для него так и было — он не хотел, чтобы Егор переживал еще и за него, но теперь все шло по худшему сценарию, а Линч еще умудрялся с ним пререкаться так, словно его аргументы ничего не стоили и были надуманными, что не могло не раздражать. — Ну, так, естественно, я начал бы паниковать! — словно само собой разумеющуюся вещь выкрикивает Линч ему почти в лицо, потому что, неужели у Джона вообще были в этом сомнения? Да, конечно, Линч бы переживал за него, но и приложил бы все усилия, чтобы это исправить, если бы только он знал раньше… — Ты бы начал что-то выдумывать, ты бы запретил мне вообще что-либо делать! — почти истерически выкрикивает Джон, однажды уже столкнувшийся с такой чужой опекой, когда заболел и Линч остановил абсолютно всю их работу, пока Джон не выздоровел полностью, а если бы он узнал, что Джон умрет? Да он бы бросил все силы на то, чтобы его защитить, и, справедливости ради, Джон сделал бы для него тоже самое, но Джону страшно было представить то, в какую панику Линч бы это превратил, особенно зная, как остро он реагирует на такое, ведь он еще помнил ту панику Линча после их путешествия в две тысячи шестьдесят шестой. — Да с чего ты вообще… — непонимающе хмурясь, не понимая, с чего друг вообще мог взять такой бред, спрашивает Линч, жестикулируя, но подсознательно зная, что так бы он и поступил — изолировал бы Джона в безопасном месте в близости с собой и никуда бы не позволил выходить, чтобы не дай бог с ним ничего не случилось, но это было лишь из заботы, потому что Джон ему невероятно дорог и Егор буквально больше не представляет своей жизни без него. — Тебе нужна была помощь! — возражает Джон, потому что он все еще помнил, в каком пугающем состоянии был Линч, когда вернулся, и тогда было не лучшее время говорить о своих проблемах, да и никогда на самом деле не было подходящего момента, да и как бы это должно было выглядеть? «Хэй, приятель, я обожаю тебя, ты для меня самый дорогой человек в жизни, но, знаешь что, тебе следовало бы также меня ценить, потому что в будущем меня нет, ведь так сказал твой сумасшедший дядя, которому даже не факт, что мы можем доверять» — Джон не мог сказать такую чушь, да и в любой другой формулировке это выглядело бы странно и пугающе, так что подходящий момент никогда бы не настал, а этот — был худшим из всех. — Какая? — пытаясь уловить хоть какую-то логику в словах друга, но не в силах вспомнить, какие такие невероятные проблемы по его мнению были у самого Линча, чтобы Джон утаивал от него информацию о своей смерти — да, он был немного загружен работой, разборками с порталом, ремонтом и другими повседневными вещами, но он ведь вполне мог отодвинуть их в пользу Джона, и он бы не задумываясь это сделал. — И сейчас нужна с этой долбанной фиолетовой землей. — игнорируя вопросы Линча, продолжает Джон все на том же повышенном тоне, всплескивая руками и с трудом приподнимаясь, опираясь рукой на ту же стойку, продолжая, несмотря на то, что Егор пререкается на каждое его слово ровно также, как два года назад препирался с ним Джон, когда застал ужасающую взор картину едва не сходящего с ума от мыслей о фиолетовой земле Линча. — Да разберемся мы с ней. — сейчас это вообще последнее, что волновало Линча — да, он все еще уделял внимание этому вопросу, но теперь его приоритетная задача — спасти Джона, и ему наплевать, какие методы придется использовать или какие связи привлечь — он не позволит своему другу навсегда остаться этой омерзительной тварью, он обязательно что-то придумает. — Со всей этой дрянью, — не обращая внимания на чужие слова, продолжает Джон, погруженный в свои собственные переживания и воспоминания о том дне, когда он нашел Линча в обилии записок, ужасно уставшего и срочно нуждающегося в отдыхе, но настолько панически напуганного, насколько это вообще возможно. Когда Джон в первый раз пришел к Линчу в гости с пиццей после их путешествия в будущее, они не виделись уже несколько дней, и так как его дорогой друг не выходил на связь, это настораживало — даже если они порой вздорили или были заняты, звонки и сообщения друг друга не игнорировали, понимая, что порой ситуации бывают экстренными, но Линч игнорировал его уже несколько дней. И решение навестить друга было его лучшим, потому что Линч выглядел тогда откровенно хреново — он был в грязной одежде, которую явно давно не менял, которая вся была в пятнах от чернил и кофе, что было странно, потому что кофе Линч обычно не пил, он сильно побледнел, из-за чего его синяки под глазами выделялись, да и то в каком состоянии был дом и сам Линч просто ужасали. И если дом попросту был увешан множеством записей, которые покрывали все доступные поверхности — все стены дома, кровать, окна, даже часть пола, они были везде, куда ни глянь и выглядели по большей части как записки сумасшедшего — едва ли различимые и написанные явно в сумбуре, потому что Джон не понял ни единой записи, да и пахло в доме чем-то тухлым, скорее всего, Линч редко ходил на кухню, да и вообще, кажется, не ел и не спал последние дни. Но, как будто его состояния было мало, Линч нес откровенный бред, но был настолько в него погружен, что даже не обращал внимания на то, что Джон, осматривая каждый миллиметр дома и в особенности комнаты и Линча, бродящего туда-сюда, рассказывающего ему о том, как они должны усердно работать, чтобы остановить фиолетовую землю, было невыносимо. Линч часто запинался и прерывался, часто повторял одно и тоже, и кричал на него, когда Джон звал его по имени, пытаясь переключить его внимание, пока Джон находился в шоке, чувствуя, как медленно начинает ускоряться его сердцебиение в полнейшей панике. Его друг был не в себе и явно медленно в этом одиночестве, в котором Джон его оставил после всех событий, сходил с ума — он обложился этими записками, нес какой-то бред о том, что они посетят каждый уголок мира и найдут каждую крупицу информации о фиолетовой земле, что он не позволит никому жить в том аду, который они увидели собственными глазами, что он всех спасет, и это звучало, может быть, и правильно, но было подано с таким видом, словно бы Линч был сумасшедшим во всех смыслах ученым, и Джона ужасало то, как долго он не мог до него докричаться. Состояние Линча было отвратительным, он отказывался реагировать на что-то положительное, ему было плевать на то, какими словами его успокаивал Джон, все, что его волновало — то, что Джон пытался отвлечь его вопросами о том, как давно он спал, ел или отдыхал, а Джона это правда беспокоило, ведь состояние друга было ненормальным. Джон ни разу не видел Линча настолько одержимым чем-то и, если честно, это его состояние пугало на каком-то первобытном уровне — Джон ощущал настоящий ужас наблюдая за тем, как Линч ходит туда-сюда по комнате и с упоением, но дрожащим от усталости голосом, периодически трепля свои волосы еще сильнее, продолжал гнуть свое. «Нам некогда есть, нам некогда спать, мы должны спасти всех этих людей, мы посетим каждый уголок мира, найдем любую информацию о фиолетовой земле и остановим ее. У меня есть его записи, я их составил, я уже прошарил весь интернет и все наши приключения, и выписал все упоминания фиолетовой земли, так что нам просто нужно работать» — и Джона пугало то, с каким остервенением говорил об этом Линч, так, словно бы это стало его одержимостью или новым смыслом жизни, ради которого он разорвет любого, даже Джона, который просто предлагал ему перекусить, да выйти подышать свежим воздухом хотя бы на крыльцо, и он не хотел помнить о том, скольких сил ему стоило это сделать, а после — сколько сил стоило привести Линча в нормальное состояние. А теперь их роли поменялись — теперь Линч старался разубедить его в его пессимистических настроениях, а Джон прекрасно осознавал, что это конец. — Со всей дрянью разберемся. — несмотря ни на что продолжает уверять его Линч, не желая, чтобы Джон скатывался в отчаяние, которое начинает виднеться даже сквозь линзы его очков и, признаться честно, это невероятно пугает — Джон вообще редко разрешал видеть себя настолько разбитым, да, он порой тоже был напуганным, но это перекрывалось его наглостью и напором, с которым он шел на очередную неведомую тварь с одним револьвером в руке, а тут он казался таким отчаявшимся, словно бы был в шаге от того, чтобы сдаться, и Линч не мог не переживать за него, сам едва не сходя с ума от собственных тревожных мыслей. — Прости, дружище, видимо, пришел мой час… — с горькой усмешкой говорит Джон, больше не чувствуя своего сердцебиения и словно в последний раз смотря в глаза Линча со всей тоской и жалостью — у него нет надежд, что это рассосется или они смогут это исправить, нет, это конец — он стал монстром, и пусть пока что его кровожадность и животная сущность лишь поднималась из недр его тела, он уже понимал, что ничего не вернуть, но все еще с тихой, но грустной усмешкой говорит. — Это моя остановочка. — Да нихрена подобного, слышишь? — злясь на собственное бессилие, ведь он ничего не может сделать в этой ситуации, кроме пустой болтовни, кричит Линч, срываясь на того, на кого не должен, но все еще, пусть и агрессивно, но с заботой пытаясь доказать Джону, что все еще может быть хорошо, пусть он сам в это едва ли верит. — У нас еще есть время, есть — мы найдем этого вампира и обернем все вспять, слышишь? — Линч вновь подходит к нему, заглядывая в его глаза с беспокойством, поджимая глаза от того, насколько же Джон плохо выглядит, и морщась от мысли о том, что Джон слишком уж часто выглядит так паршиво и находится едва ли не на грани смерти, но старается продолжать уверенно, кладя руку на его щеку, когда говорит прямо глядя ему в глаза. — Мы справимся, будущее ведь можно изменить, его можно изменить Джон, д-да и мы всегда справлялись, приятель, и сейчас справимся… — но даже сам Линч не верит в свои собственные слова, видя, в насколько плачевном и отвратительном состоянии друг, а он не может сделать ничего, абсолютно ничего — ему нужно как-то помочь, уберечь его от этого, но он просто не знает как, что ему нужно делать? Он не может допустить, чтобы Джон умер вот так, он не может его потерять, и самое обидное и разрывающее сердце на мелкие кусочки так это то, что Джон вновь отталкивает его, крича о том, чтобы тот немедленно отошел от него прочь, и Линчу не остается ничего, кроме как отшатнуться, в непонимании и почти бешенстве посмотрев на своего друга, — да что он вообще творит, Линч же как лучше хочет, так почему каждый раз Джон его отталкивает? — Какого черта ты.? — но Линч не успевает даже вопрос закончить, замечая, что Джон снимает свои очки, прикрывая глаза, словно бы сосредотачиваясь полностью на своих внутренних ощущениях и это выглядит жутко — то, как он ведет плечами, как дышит медленно и размеренно, как подрагивают его руки, пальцы одной из которых держат очки, и каким болезненно мертвым выглядит Джон, что не может не пугать. — Что-то не так, что-то меняется… — и Джон заявляет об этом с уверенностью — он явно ощущает какие-то перемены в своем теле, в своих приоритетах, чувствах и эмоциях, он может описать их точно, потому что ему все еще страшно от мысли, что все так обернулось, что его сердце больше не бьется, а сам он стал одной из тех тварей, на которых когда-то они с Егором и охотились, но постепенно этот страх вытеснялся желанием. Этот странный голод, возникший очень резко в его желудке и почти отдающий болью, это странное ощущение сердцебиения, но не его собственного, ведь он явно понимает, что его сердце больше не бьется, и когда до него доходит, что это бешенное сердцебиение, что отдает гулом в его собственных ушах, это сердцебиение его дорогого друга, единственное, что он успевает сделать чтобы попытаться его защитить, это в последний раз осмысленно заглянуть своими серыми глазами в его невероятные зеленые глаза и с легкой, почти блаженной улыбкой, произнести уверенно и с напором, почти приказывая ему. — Беги, Линч… И он благодарит богов в последний раз как человек, что у Егора хватило ума его послушать и выбежать из помещения так быстро, как только возможно, быстро закрывая дверь так, чтобы он не смог выбраться, а после побежать проверять запасной выход, потому что как только основная дверь перед Джоном захлопнулась, его глаза окрасились алым, а язык прошелся по его зубам, ощущая новые и пока что непривычные клыки.