Мы оба знаем, что выхода нет

***

Линч тяжело дышал, чувствуя, как пот скатывается по шее и вискам, и как горят от непролитых слез глаза, когда он прижимает Джона к себе ближе, вслушиваясь в чужие откровенные рыдания. Линч не может отцепить его от себя, да и не хочет, лишь сильнее впиваясь пальцами в его плечи, словно бы желая, чтобы Джон в него буквально врос — его трясущиеся руки и пальцы цепляются за свитер Джона, пока сам Линч носом утыкается в чужую макушку, наклоняя голову, вдыхая его запах. Все закончилось, наконец-то все закончилось, Линч не хочет даже помнить, насколько тяжело ему далась эта битва с вампиром, не хочет помнить о том, как на грани панической атаки в последнюю секунду успел все исправить и теперь Джон в его руках. Не в руках той мерзкой твари, не в руках своей собственной смертельной судьбы, не в чьих бы то ни было еще, а в его — Джон трясется и рыдает у него на плече, и это самое лучшее чувство за последнее время. Линчу абсолютно наплевать на то, как ужасно пахнет кровью, потом и грязью от его друга, наплевать, что его когти, все еще не перешедшие в нормальные ногти — вероятно, как и с его превращением в вампира, пройдет несколько часов, прежде чем Джон станет полностью выглядеть так, как прежде, впиваются в его плечи, ему все равно на то, что Джон щурит свои карие глаза, стараясь более четко его разглядеть, потому что его очки разбиты и теперь требуют замены. Такие мелочи не имеют значения, потому что самое главное, что Джон жив — его сердце бьется, он больше не безумное животное, готовое наброситься на кого угодно, только бы выпить крови — и, слава богу, что он не успел этого сделать, иначе все закончилось бы не так хорошо. Джон наконец-то теплый, он не боится солнца и не выглядит таким болезненным — нет, безусловно, серость кожи еще осталась, как заостренные уши и когти, но его глаза, наконец, другие, и это не потому, что они сменили цвет с алого на карий, а с того, что в них снова виднеется живая осознанность. Джон, не стесняясь, плачет, утыкаясь лицом в его грудь, размазывая по футболке сопли и слезы, даже немного крови, пота и грязи, но это не имеет значения — все хорошо, они справились, они снова живы и вместе, и это единственное, что имеет значение. Со всем остальным они разберутся — и с грязью, и с кровью, и с видом Джона, и с его здоровьем — Линч заставит его пройти полное медицинское обследование даже если Джона придется силой туда затащить, и с его мыслями, потому что Егору совершенно не нравится сама мысль о том, что Джон скрывал от него столь важную вещь лишь потому, что не хотел тревожить. Они знакомы семь лет, Джон знаком с его семьей, они столько пережили вместе, шли всегда рука об руку, прикрывая друг друга всегда, Линч давно считал его братом, и ему неприятно осознавать, что такую важную вещь от него скрывали. Джон два года скрывал от него то, что мучило его все это время, и теперь, на самом деле, все вставало на свои места — то, как Джон легче стал относиться ко всему, словно бы завтра мог умереть, как стал говорить, как говорил те «прощальные» слова в пещере, которые до сих пор не давали Линчу покоя и объяснение которым до этого он найти не мог. Как стал выглядеть, порой одеваясь в настолько мрачные тона, что самому тошно становилось, как порой пессимистично говорил, как раздавал свои вещи, как купил эту рухлять, которую называл дачей, но с одной, почти благой, целью — успеть закончить её ремонт, чтобы им, его семье — Линчу, Лили, Лукасу и Дейлу было хорошо. «Джон все это время, все эти два года хотел что-то после себя оставить» — раньше Линч не мог подобрать слов, чтобы правильно описать то, что замечал у Джона, но эта мысль, проскочившая так не вовремя, пусть и всего на секунду, казалась ужасающей, но правильной, тем не менее, бьющей по всем больным местам одновременно. Линч не может и не хочет представлять себе тот ужас, в котором жил Джон эти два года — он не может себе представить, скольких усилий каждый раз ему стоило поехать с ним на дело, зная, что его нет в будущем, зная, что потенциально он может умереть в любой момент. И ведь он ездил — не отлынивал, не огрызался, не ныл, наоборот, сам находил дела и места, откликался на заявки и упрашивал Линча поехать в очередную глухую деревню, где видели невесть что. Линч не может себе представить, сколько Джон сжег нервов из-за этого всего, и все, что он теперь хочет — вымолить прощение у него за свою слепоту в этом плане и защитить его. Ему нужно было заметить это все еще давно, нужно было прижать его к стенке и не позволять переводить тему, нужно было дослушать, когда он пытался сказать, а не причитать от злости, когда Джон упоминал Болтона, стараясь начать с этого. Линч чувствовал себя ужасно, его начинало тошнить от осознания того, насколько он был глуп и слеп, насколько он был несправедлив и груб с Джоном в столь важном вопросе, и пусть ему все еще больно и обидно оттого, что он узнал об этой проблеме друга лишь спустя два года, в какой-то степени он сам в этом виноват, да и не до этого ему сейчас. Они все обсудят потом, когда будут дома и в безопасности, когда наплачутся в объятиях друг друга и обработают раны, а сейчас достаточно того, что Джон рядом, когда Линч, теряя последние крупицы самообладания, которые у него были, рыдает громче, сильнее прижимая Джона к себе. Его плечи содрогаются, когда он водит руками по спине и плечам Джона, запутываясь иногда пальцами в его растрепанные, грязные волосы, не в силах контролировать себя, ведь убедиться в том, что все это не сон, просто жизненно необходимо, но Джон рядом и он также плачет, бормоча что-то такое, чего он даже не понимает и не слышит. Стресса за последние дни было чересчур много — попытки найти эту тварь, попытки сдержать Джона, чтобы он ни на кого не напал и никого не убил, безнадежность, слишком сильно окутывающая его с каждым часом, когда они не могли найти вампира, хотя казалось, что осмотрели все, и теперь все это вылилось в слезы от осознания, что все это было не зря. Линч не помнил, когда в последний раз плакал вот так навзрыд, от того облегчения, что разлилось в грудной клетке, от того тепла и утешения, от того, что все это наконец-то закончилось и они совсем скоро поедут домой. Его лицо горело от жара, глаза болели от слез, а сам он задыхался от сбитого дыхания, но все это казалось далеким и никчемным, совершенно неважным и отодвинутым на задний план. Линч чувствовал себя безумно счастливым от того, что просто мягко утыкался губами в чужие волосы, наплевав на их чистоту, едва ли осознавая, что делает, но это казалось необходимым — убедиться, что с Джоном все в порядке, что он здесь, теплый и живой, дышащий и все такой же, каким был до этого. Линч понятия не имеет, сколько по времени они так простояли, да и неважно ему — все стало неважным в тот момент, когда стало ясно, что весь этот кошмар закончился, и лишь благополучие Джона сейчас имело значение. Самому Егору удается успокоиться лишь через долгий десяток минут — его дыхание немного успокаивается и выравнивается, пусть сердцебиение все еще слишком быстрое и немного болезненное, и слезы высыхают через несколько минут, когда они перестают катиться по щекам. — Поехали домой, приятель, все хорошо. — голос слабый и дрожащий, но полный надежды, радости и облегчения, абсолютной любви к Джону, когда Линч говорит об этом, оставляя поцелуй на его макушке, немного отодвигаясь, но Джон так крепко стискивает пальцы на его рубашке, что он едва ли может отодвинуться. Линч улыбается ему, гладя рукой по щеке, когда Джон все же приподнимает голову, щуря глаза, пытаясь держать зрительный контакт, но из-за его плохого зрения, вероятно, видит все ужасно размыто, из-за чего просто прислоняется щекой ближе к чужой теплой руке, ластясь, пока по его щекам все еще текут слезы, которые он безуспешно пытается стереть рукой со своего лица. Джон не может сказать какое-то время ни слова, полностью потерявшись в рыданиях, пока Линч мягко гладил его по голове, через какое-то время направляясь к машине, — он сухо сказал Винсенту не распространяться об этом и заплатил достаточно — он не считал, сколько конкретно отдал этому человеку, но, вероятно, достаточно, чтобы тот держал язык за зубами. Линч усаживает Джона на заднее сидение своей машины, пусть то, мычит что-то невразумительное и тянет его за рукав кофты, словно желая сказать, что хочет сидеть впереди, на что Линч только мягко улыбается, оставляя поцелуй на его лбу, со всей любовью глядя на Джона, подталкивая его в грудь, чтобы тот лег на сидения. — Поспи, приятель, нам ехать пару часов, а сон тебе не помешает, хорошо? — Линч видел, как медленно моргал Джон, как едва ли был проблеск бодрствования у него, поэтому он предложил это — конечно, они могли бы переночевать в отеле, Линч сам сомневается сейчас в своих когнитивных способностях и беспокоится, что сходит с ума, но рисковать он не хочет. Слишком много вариантов «а, если…» возникает в его голове, поэтому для его собственного спокойствия, для безопасности Джона и мирных жителей, он решает, что лучше всего будет переночевать и остановиться на какое-то время у него в доме. Благо, Джон не возражает и просто ставит ноги на пол машины, скидывая хотя бы ботинки и залезая на сидение с ногами, ложась, свернувшись так, чтобы поджимать под себя колени и принять более удобную позу. Линчу требуется какое-то время подышать свежим воздухом, проводя трясущейся рукой по лбу, чувствуя на нем холодный пот — если бы он курил, вероятно, выкурил бы две или три сигареты, прежде чем сесть за руль, но он не курит. Когда он садится за руль и кладет на него руки, ему требуется еще несколько минут просто молча смотреть вперед, изредка кидая взгляд в зеркало заднего вида на мирно сопящего Джона, который, вероятно, так устал, что уснул моментально, хотя, оно и к лучшему. Линч тоже был бы не против отключиться — весь этот ужас будоражил его, заставляя кровь в жилах стыть, а мысли бешено метаться по голове, в непонимании того, какой ответ вытрясти из Джона первым, но это подождет, все это может подождать. И Линч тяжело вздыхает, крепче и увереннее сжимая руль, заводя мотор машины и включая фары, освещающие темную дорогу, прежде чем поехать домой.

***

Это молчание не было неловким, пусть Егору все еще непривычно, что вечно болтающий Джон такой молчаливый, но он может понять — им слишком многое придется обсудить, они слишком много пережили, слишком большая каша из чувств, мыслей и эмоций у них обоих в головах, и все это вызывает паралитический ужас. Линч, когда они приехали, сумел разбудить Джона и привести его в ванну, также спустя время принес ему домашнюю одежду — на пару размеров больше и ровно того материала, который Джон любил. Диалог как-то не шел, они оба были слишком вымотанными и потрясенными недавними событиями, но понимали, что навряд ли смогут уснуть, хотя, Линч готов был признать, что, если Джон не захочет сейчас с ним откровенно говорить, он уступит ему свою постель. Сам Егор не думает, что сможет уснуть — он бы очень хотел, его собственные глаза тоже болели и слипались, но он понимал, что его внутренняя тревога не даст ему нормально спать и это будет больше похоже на пытку, так что он пока в раздумьях, как лучше поступить. — Держи, приятель, закажи, что хочешь. — когда Джон выходит из ванной, Линч протягивает ему свой телефон с улыбкой, как иногда делал это или просто говорил Джону взять его телефон, если тот хотел что-то заказать, только бы не повторял каждый две минуты с столь страдальческим видом «эх, сейчас бы крылышек». Джон как-то слишком пусто кивает на его предложение, сухо уточняя, заказать ли Линчу как обычно — крылышки, салат и чай, на что Линч кивает немного неловко, уходя в ванную, чтобы помыться самому. Линчу было невыносимо от вида Джона — слишком пустого и бесцветного, конечно, хотелось, чтобы Джон был прежним — таким саркастичным и немного грубым, со своим характером, чтобы начал причитать или ругаться, и в принципе шуметь — в этой тишине было что-то неестественное, что-то, что безмерно пугало и настораживало, как бы Линч старался не думать об этом и предстоящем разговоре, хотя он уже сомневался, что этот разговор вообще состоится. Линчу требуется какое-то время, чтобы привести в порядок себя и собственные мысли, прежде чем выйти из ванной комнаты, вытирая волосы полотенцем, и неловко разместиться на другом от Джона конце дивана, будучи неуверенным в том, что Джон захочет его близости. Конечно, Егору хотелось бы быть рядом, вновь обнять его или позволить Джону плакать на своем плече, он вовсе не против этого, и уверен, что им обоим это понадобится, особенно, если они правда поговорят. — Не веди себя так, будто я прокаженный. — спустя время немного раздраженно говорит Джон, пусть его голос звучит достаточно сухо и даже почти болезненно, когда он щурится, замечая пятно, похожее на Линча в другом конце дивана. Это на самом деле было оглушающее обидно и едва не разбивало ему сердце — неужели Линч теперь отвернется от него после того, как Джон какое-то время был вампиром? Хотя, даже предположение об этом было глупым — они знакомы семь лет, пережили кучу всего бок о бок, Линч видел его и в худших состояниях, уже спасал его от множества смертельных ситуаций, да о чем говорить — Линч помог ему даже тогда, когда Джон попал в потусторонний мир в том деле в Японии, он бы не отвернулся от Джона лишь за то, что тот был вампиром. Так ведь? Хотя, на самом деле это не умаляет самой тревожности Джона — ему совершенно не хотелось говорить Линчу о том, что его нет в будущем, конечно, он пытался сказать, когда Линч несколько раз предъявлял ему — за запись в пещере, за слишком пессимистичное настроение, за еще какие-то мелочи, которые Джон сейчас не упомнит, но его всегда сковывал страх. Джон не может объяснить свой страх, он словно бы был всем и ничем одновременно — он боялся, что Линч отвернется от него, что больше не будет смотреть на него, как на друга, а скорее, как на прокаженного, у которого смерть за спиной всегда стоит. Боялся, что все будет с точностью до наоборот, что Линч запрет его в каком-нибудь бункере и не позволит выходить никуда без его ведома — иногда такие наклонности больной заботы прослеживались и Джон боялся того, как они могут выкрутиться, если Линч узнает, что он может умереть. Боялся, что это лишь доставит проблем — у Егора и так много проблем с делами, с работой, с Лэмбтоном, порталом, фиолетовой землей и многим чем еще, и Джон боялся того, как может отразиться на Линче еще и известие о его кончине. — Прости, приятель, я не…. — Линч вздрагивает от этого его предположения, останавливая руки от того, чтобы полотенцем сушить черные, короткие волосы, — он бы никогда и ни за что на свете не посчитал бы своего лучшего друга прокаженным, наоборот, он боялся того, что его излишняя близость может оказаться некомфортной для Джона, но, оказалось, он воспринял ее по своему, и в корне неверно. — Господи, нет, я не хочу чтобы ты так думал. — и Егор действует гораздо быстрее, чем успевает подумать рационально — как это будет выглядеть и насколько уместно, когда чувствует лишь болезненное биение сердце и острую необходимость утешить Джона — словами и действиями. Он в два шага преодолевает расстояние между ними, откинув полотенце куда-то в угол дивана, и опускается на корточки перед Джоном, который выглядит удивленным и даже шокированным, когда щурится, словно стараясь убедиться в том, что видит правильно, хотя, без очков ему, наверное, плохо видно, но хотя бы очертания он должен разглядеть. — Джон, я бы никогда не отнесся к тебе с каким-то отвращением, клянусь, ты мой друг и самый близкий человек, черт возьми…. — и Линч аккуратно берет чужую руку в две свои, лбом прислоняясь к ней, чувствуя острую необходимость извиниться — он был глупцом и слепцом, потому что позволил этому всему зайти так далеко, ему не стоило игнорировать эти звоночки, ему следовало догадаться и что-то сделать еще тогда, когда он впервые услышал на записи предсмертные слова Джона, сказанные таким тоном, будто он и правда думал, что умрет. Это нездоровое поведение должно было привлечь его внимание, но к своему стыду он был слишком занят другими вещами и собственным моральным благополучием, поэтому вполне логично подумал, что Джон преувеличивал, но теперь Линч ненавидит себя за этот поспешный вывод. — Я-я в первую очередь должен попросить у тебя прощения, мне жаль, что я был так слеп и не заметил того, что с тобой происходит, мне жаль, что каждый раз я обрывал тебя, когда ты пытался рассказать, мне жаль, что я не замечал твоих этих неочевидных жестов… — и это только первые вещи, которые он мог сейчас припомнить, возможно, их было куда больше, и Линч не обращает внимание на то, как Джон зовет его, немного смущенно дергая рукой, вероятно, чувствуя себя неловко от такого жеста друга, но Егору было немного все равно — ему не стыдно даже на колени перед ним встать, если это поможет выпросить прощение, хотя Линч понимает, что Джон на него не сердиться так, как он успел себе вообразить, но моральные принципы не позволяют не извиниться за свою глупость, поэтому он продолжает. — Мне так стыдно перед тобой, приятель, я прошу тебя, прости меня, если сможешь. — его голос надломленный и полный сожаления, Линч прикусывает губу, чувствуя лишь жгучий стыд в своей грудной клетке, который изредка отдает уколами боли и совести, которые призывают к его собственной глупости, о которой он уже думал — ему следовало быть внимательнее к Джону, ведь Линч никогда не был один. Конечно, его моральное состояние в последний год стало хуже после случая в психиатрической лечебнице Лэмбтона, когда он видел собственную галлюцинацию, но он был не один, пусть не до конца, но научился справляться со своими страхами. Джон ведь всегда был рядом с ним, всегда поддерживал, даже если его забота казалась агрессивной, и Линчу стыдно за то, что он иногда погружался в собственное горе, забывая о том, что Джону тоже порой многое на их работе причиняло боль — он ведь попадал в передряги гораздо чаще и чаще был в опасности, а Линч в последние годы так сконцентрировался на своей боли, что совсем забыл о том, как может быть больно другому, хотя Джон почти вопил об этом, пусть и неосознанно. — Я не представляю без тебя своей жизни, ты мне давно как брат, и… — и голос становится куда тише, когда Линч буквально утопает в ненависти к себе, сильнее лбом прислоняясь к чужой руке, чувствуя как горят глаза от того, что он сдерживает слезы — даже если он плакал совсем недавно, это не значит, что и сейчас он не может. — Хватит, Линч, прошу тебя. — чувствуя себя все более неловко с каждым чужим словом и действием, немного смущенно говорит Джон, предпринимая очередную попытку вырвать собственную руку из чужой хватки, но когда у него это не получается, он чувствует прилив легкого раздражения, да и не в его характер не язвить, поэтому он говорит — возможно, не так проникновенно, как Линч, но ровно так, как умеет. — Вот поэтому я не хотел тебе говорить — в этом нет твоей вины, Егор. — и Джону приходится тяжело вздохнуть, понимая, что ему придется говорить о собственных чувствах и об этом всем, конечно, ему не хочется, ведь разговоры о чувствах для него всегда были такими сложными и едва ли поддающимися описанию, но он старается, пусть делает долгие паузы между словами в предложении, стараясь правильно донести свою мысль. — Я был даже благодарен тебе, когда ты обрывал меня и не замечал этого, я… — и Джон говорит открытую правду, потому что сам был не уверен в том, хочет ли рассказывать об этом вообще, да и Линч обычно начинал это выяснять в моменты ссоры или на эмоциях, что, естественно, сильно сбивало с толку и убивало вообще все желание говорить о своих проблемах, и в какие-то моменты, каждый раз, когда удавалось увести эту тему дальше, Джон был за это благодарен. Он не готов обсуждать с лучшим другом то, что его нет в будущем — это слишком больная тема, особенно для Линча, который последние годы был слишком нестабилен, тревожен и болезненно эмоционален. — Слушай, я не умею говорить о чувствах, это все так нелепо и неловко, но я очень ценю тебя, Линч, правда, я не смогу никогда правильно выразить тебе, насколько сильно ты мне дорог, как я благодарен тебе за все то, что ты делаешь…. — и Джон чувствует необходимость в этой подводке к собственной небольшой речи, пусть чувствует, как Линч сильнее стискивает его руку в своих, словно бы придавая уверенности и, Джон не видит полностью, но уверен, что Линч держит с ним зрительный контакт, отчего еще более неловко, и если бы Джон мог, он бы массировал собственные пальцы в попытке отвлечься хоть немного. Ему тревожно и у него совершенно нет никакого желания говорить дальше, но он понимает, что это необходимо — они почти потеряли друг друга, Джона до сих пор немного трясло от этого осознания, ведь, если бы Линч не успел, если бы Джон убил человека и выпил кровь, если бы что-то пошло не так — Джон мог бы быть мертвым или запертым в том склепе с той тварью. И всегда это ощущение того, что ты вновь сорвался с крючка смерти, невыносимо — его едва ли возможно описать, но это, пробирающее на холод чувство того, что ты пока что избежал чего-то страшного, но оно обязательно нанесет тебе ответный удар тогда, когда ты будешь меньше всего этого ожидать. И Джону приходится несколько раз вдохнуть и выдохнуть, прежде чем он чувствует в себе силы продолжить, но отворачивается от Линча, пусть это не мешает тому продолжить смотреть на самого Джона, что невероятно смущает и едва ли не сбивает с мысли, пусть Джон тщательно старается подбирать слова, пусть эти паузы между словами никуда не исчезли, а сам он порой заикался. — Я не говорил тебе потому, что было не до этого, Линч, ты далеко не в лучшем состоянии, пойми, я видел, как эти дела разрушают тебя, я каждое дело думал, что потеряю тебя навсегда…. — и Джон прикусывает губу, понимая, что должен сказать — это важная вещь, которая его беспокоила, но вспоминать о которой все еще невыносимо больно, и ему вновь требуется передышка на несколько минут, в то время как Линч гладит его по руке, словно успокаивая, и Джон благодарен за это — он ощущает тепло его рук, их легкое дрожание и понимает, что не один. — Когда ты тогда не спал несколько суток, и я пришел навестить тебя, ты начал нести какой-то бред о фиолетовой земле. — Джон делает неопределенный жест рукой и нервно посмеивается, вспоминая тот день, чувствуя, как тревога вновь колышется в его грудной клетке, но он пересиливает себя и заставляет себя продолжить говорить, пусть с каждым словом его голос все тише и тише, такой отчаянной и полной боли, что Джону самому тошно. — Я так испугался, что навсегда потерял тебя, что ты окончательно свихнулся и я не смог помочь тебе… — и Джон очень быстро утирает рукой слезы, что все же срываются с темных ресниц, начиная скатываться по щеке, и Джон чувствует себя маленьким, слабым и беззащитным, и ненавидит то, что Линч видит его таким. — О, Джон, у всех бывают плохие дни, но, приятель, ты ведь мне так тогда помог — твоя поддержка всегда оказывается вовремя, как бы я не грубил тебе… — Линч чувствует, как его руки начинают мелко трястись, когда он пытается правильно подобрать слова, но едва ли не после каждого слова заикается или берет паузу, хоть и говорит большую часть этих фраз на чистом энтузиазме — что-то внутри него подсказывает ему, что он просто обязан говорить так и никак иначе, что он должен извиняться, просить у Джона прощения за все те разы, когда он был груб, и разубедить его в том, что Джон успел себе надумать. — Боже, мне так чертовски жаль… — но теряя почти всю свою смелость и уверенность, Линч в конце концов говорит об этом почти с отчаянием — он понятия не имет, какие слова будут правильными для того, чтобы Джон его простил, понятия не имеет, как выпросить прощения и понимает, что будет все равно выглядеть как мудак, но он эгоистично хочет вымолить это прощение. Он знает, что Джону было тяжело и больно каждый раз, когда Линч спорил с ним или отчитывал его, не представляет, насколько тяжело ему было нести эту ношу в одиночку, и, конечно, тот не обязан его прощать, но Линч бы так эгоистично хотел этого — Я не держу зла на тебя, Линч, никогда не держал. — и это было чистейшей правдой — Джон, безусловно, пререкался с Линчем, шутил над ним и порой ругался с ним, но это нормально, все друзья так делают, и зла на Линча он не держал никогда. Джон далеко не из тех людей, которые будут рядом с человеком, которого они не могут выносить или который вызывает лишь негативные эмоции или раздражение. И Джону больно слышать чужие извинения — это не вина Линча, никогда не было ею, и Джон не хочет, чтобы Егор чувствовал себя виноватым, он знал, что так будет, если он признается, и поэтому молчал, но теперь все карты раскрыты, и приходится за это отвечать. — Это может позвучать очень глупо, но я не хотел доставлять тебе еще больших проблем. Я знаю, что и так непутевый и мы часто попадаем в какую-то задницу из-за меня, но… — и Джон старается посмеяться, сказать это с прежним сарказмом или безразличием, как обычно, чтобы это не звучало так жалко, но не получается, а Линч крепче сжимает его руки в своих, стараясь успокоить, показать, что он рядом, что он останется рядом, несмотря ни на что, и от этой заботы у Джона вновь наворачиваются слезы на глазах. Его сердце стучит очень быстро, Джон едва ли осознает, что чувствует, ведь этих эмоций и ощущений слишком много — он безумно счастлив, что Линч остается рядом с ним, несмотря ни на что, он благодарен за это, не может не быть благодарным. Но ему все еще страшно — даже если Линч теперь знает о том, что его нет в будущем, что это изменит? Вдруг еще сильнее подорвет Егора? Что, если Линч начнет гиперопекать или идти на крайние меры в попытке его обезопасить? Джон не хотел бы к себе повышенного внимания, не хотел бы этой гиперзаботы, но он также в холодном ужасе от одной мысли о том, что умрет. — Линч, я не знал, как тебе сказать об этом, я сам себе боюсь сказать. — и снова с губ срывается нервный смех, который Джон не может контролировать, и он ненавидит то, насколько тяжелый вздох слышит от Линча, и как он медленно начинает гладить его руку, проводя пальцами по внутренней стороне от запястья до локтя, посылая мурашки по коже и легкую щекотку. — Мне так страшно, Линч. — обреченно признается Джон, чувствуя, как слезы — редкие и не такие горячие, катятся по щекам, когда он шмыгает носом, но даже не пытается их утереть, чувствуя и слыша, как голос надломился, когда он продолжает, и очень боится, что Линч посчитает, что он в истерике, хотя это не так. Да, ему ужасно больно, страшно и неприятно это произносить — он не хочет даже самому себе в этом признаваться, да и произнести это вслух как будто кажется чем-то запретным, словно, если он так сделает, слова обретут еще большую силу. — Каждый раз, каждый чертов раз, каждое дело я на грани — я мечусь между тем, что могу умереть сам и тем, что могу потерять тебя! — и Джон повышает голос, сам того не замечая, чувствуя как внутри буквально бурлит это переживание — за себя и за Линча, и неясно, за кого больше, но он не может себя контролировать. Он встает с дивана слишком резко, начиная ходить по комнате, вероятно, не выдерживая столь пристального внимания к своей персоне и этих прикосновений, которые в моменте показались обжигающими, и он все продолжает причитать на повышенном тоне, едва ли не кричать, надеясь, что его слова Линч поймет. — Но ты бы начал переживать, ты всегда берешь на себя куда больше, чем можешь вынести, и это ломает тебя самого! — Джон сжимает руки в кулаки и шипит, когда ногой ударяется о столик, который он не заметил, но который всегда там стоял, и это распалят его еще сильнее, пусть он ограничивается тем, что пинает столик в отместку, но даже не настолько сильно, чтобы с него-то что-то упало. Он тяжело дышит, стараясь подобрать еще более подходящие слова, в полной мере передающие его нервы и то, насколько сильно он переживает за Линча, но едва ли находит их, чувствуя лишь то, как оглушающе громко бьется сердце в его груди. Он слышит, как Линч вздыхает и молчит какое-то время, вероятно, тоже стараясь подобрать слова, когда в конечном итоге все же встает с корточек и медленно начинает говорить, подходя ближе к Джону. — Джон, мы бы справились, я понимаю, что был не в лучшем состоянии, много всего произошло за два года, но это вовсе не значит, что ты должен был скрывать это от меня. — Линчу тяжело говорить об этом, и с его губ тоже срывается нервный смех, словно бы защита от схождения с ума, но он тяжело вздыхает, кладя свои руки Джону на плечи, стараясь его успокоить и придать немного уверенности — Джон выглядит слишком потерянным, что непривычно, он выглядит почти загнанным в угол и слишком уязвимым, и Егор чувствует необходимость его утешить, когда более уверенным и спокойным тоном продолжает. — Ты не должен нести это бремя в одиночку, не должен мучить себя, Джон. — и Линч поджимает губы, кладя свою руку на чужую щеку, смотря в немного мутные глаза Джона, что все еще щурится, и это выглядит достаточно мило, чтобы вызвать у Егора легкую улыбку, когда он продолжает серьезно. — Я бы понял, я бы принял, я бы выслушал тебя и мы бы нашли решение, но, конечно, я не стал запирать тебя где-нибудь, хах…. — и он чувствует, что Джон усмехается на это, как и сам Линч, и, возможно, обстановка, что до этого казалась слишком напряженной и слишком натянутой, понемногу начала возвращаться в привычное русло, что не могло не радовать. — Но я явно позаботился бы о безопасном месте для тебя, приятель. — и Линч говорит вполне искренне, по крайней мере достаточно, чтобы Джон немного успокоился, шмыгнул носом в очередной раз и утер слезы, чувствуя себя слишком смущенным и каким-то даже жалким в этот момент, особенно когда продолжил говорить более надломленным, заплаканным голосом, а паузы между словами стали все больше и больше. — Мне жаль, что я молчал, я…понимаю, какой это для тебя может быть удар, и я не…не сомневался в том, что мы с тобой «братья» или что-то такое, ты тоже мне как член семьи, но…. — голос уставший и надломленный, Джон опускает подбородок, не в силах держать голову прямо, он чувствует обжигающий стыд, который едва ли может объяснить, но он продолжает. — Я правда не хотел тебя тревожить, Линч, это сложно объяснить, правда, я не…не надеюсь, что ты поймёшь мои мотивы. — и Джон говорит все тише и тише с каждым словом, теряя абсолютно всю свою уверенность и будучи не в силах совладать с этим слабым и дрожащим голосом. Его мотив и правда мог показаться смутным, ведь он делал это лишь из безмерной любви к Линчу, который и так был слишком нагружен в последние годы, Джон просто не хотел ещё сильнее беспокоить его, он был наивно уверен в том, что все будет в полном порядке и что он сам сможет решить все свои проблемы. Все же он давно не маленький мальчик, вполне может разобраться со своими проблемами сам и он не нуждается в помощи. — Твой главный мотив — страх, это нормально, мы все боимся чего-то, и даже если ты боялся моей реакции…. — Линч просто заставляет себя это сказать, пусть ему невыносимо больно даже думать об этом, потому что сама мысль о том, что все, что останавливало Джона от того, чтобы рассказать ему буквально о самой тревожащий его вещи, это боязнь его реакции, было невыносимо. Но Линч буквально заставляет себя попытаться изогнуть губы в подобии улыбки и произнести. — Это нормально. И между ними на какое-то время повисает молчание, в котором они вроде бы неплохо чувствуют себя друг с другом, ведь какой-то невероятной неловкости не чувствуется, но и невысказанный вопрос витает в воздухе, пусть Линч все никак не решается спросить, и ему требуется несколько минут, чтобы найти в себе силы и смелость все же задать интересующий его вопрос, пусть он понимает, сколько боли это может принести Джону. — Ты можешь сказать, что конкретно сказал тебе Болтон? — Линч спрашивает об этом тихо и с надеждой, что Джон не ударит и не накричит на него за его вопрос, учитывая, каким вспыльчивым он был и он очень хочет надеяться на то, что Джон просто неверно понял чужие слова, что это можно интерпретировать по другому, а не только так, что Джон умрет. — Он сказал только то, что «там в будущем, тебя, к сожалению, нет, Джон». — и Джону на самом деле больно это произносить, он, кажется, вообще никогда до этого не произносил этого вслух, боясь, что если скажет, то слова обретут реальную силу. Он и так был не в лучшем состоянии, стараясь отвлечься как только возможно, только бы не думать о своей скорой кончине, а произносить эти слова Болтона казалось ещё ужаснее, словно бы последним гвоздем в крышку гроба. А Линч смотрит на него в ожидании в те минуты, когда он продолжает молчать, словно бы ждёт, что он продолжит, словно бы не верит, что это были единственные слова, которые тревожили Джона. — И это все? — неуверенно уточняет Линч, слегка склоняя голову на бок, не веря в эти слова — они были слишком абстрактными, чтобы воспринимать их только как слова о смерти, это ведь могло значить многое, и Линч не понимал, почему Джон зациклился лишь на том, что он обязательно умрет, хотя, учитывая то, как часто он был на грани жизни и смерти, как часто пропадал и попадал в неприятности, это объяснимо, так что, вероятно, Джон себя просто накрутил, хотя может быть Линч просто очень хотел в это верить. — Ну да, а чего ты еще хочешь? — огрызается Джон, качая головой, но чужие руки с себя не скидывает — это тепло, исходящее от Линча, успокаивает и позволяет почувствовать себя живым, так что Джону просто приходится смириться, пусть руками он и жестикулирует, говоря с большей раздраженностью, становясь все больше похожим на себя до обращения — таким же саркастичным и немного грубоватым, на самом деле раздражаясь от одной мысли о Болтоне. — Или думаешь, твой дядя стал бы распинаться передо мной о том, как я умру? Да он прыгнул в свой портал и был таков. И Джон махает рукой, закатывая глаза, чувствуя лишь раздражение от одних лишь воспоминаниях — ему не нравился Болтон с самого начала, он был слишком мутным человеком и тем, кто никогда ничего нормально не объяснял, а лишь делал что-то, что вызывает просто шок, от которого люди отходят несколько минут, а потом удивлялся, почему кому-то нужно время, чтобы прийти в себя после того, как Болтон на глазах Джона отрубил Линчу голову. Да, это оказалась тварь, притворившаяся его лучшим другом, но это не умаляло того, что Болтон сделал это, не объяснив ничего, но ведя себя так, будто бы это совершенно обычное дело, а Джон — просто истерика, неспособная принять реальность. — Нет-нет, приятель, я не о том, я… — Линч проводит рукой по лицу, стараясь мыслить нормально, пусть и получается так себе — мысли не хотели затыкаться, постоянно бегая по голове, как тараканы, и раздражая любым своим развитием, и Егор попытался размышлять вслух, пусть это звучало лишь как набор каких-то слов. — Слушай, если абстрагироваться, то Болтон ведь нам никто, не так ли? Технически, он мой дядя, но я видел его трижды за все это время и, я, конечно, понимаю, он построил портал, завещал мне дом и помогал, но… — он видит, как Джон смотрит на него, словно бы он сошел с ума, как будто бы Линч несёт такую чушь, до которой даже додуматься было нельзя, да Линч и сам понимает, что говорит абсолютный бред, ведь он сам порой защищал Болтона и приводил его в пример, а теперь Линч даже не знает, что думать. — Господи, я так хочу сомневаться в том, что мы можем ему доверять. — и Линч склоняется к чужому плечу, желая забыться хотя бы в прикосновении своего лба к телу Джона и почувствовать себя в безопасности, но выходит плохо и он может лишь вздохнуть, предлагая через какое-то время почти с истерическим энтузиазмом. — Так, давай подумаем, он ведь не сказал про смерть, не так ли? Может быть он просто не встречал тебя в будущем или, не знаю, ты имя сменишь или возьмешь псевдоним? — и Линч сам понимает, что это звучит ужасно нереалистично, что это звучит глупо и вообще как бредни сумасшедшего, но у него нет более здравых идей — сейчас ему нужно поесть, поспать и убедиться, что с Джоном все в порядке, и на мысли о том, что имел ввиду Болтон, не остаётся сил. — Бредовые теории, Линч. — достаточно честно говорит Джон, закатывая глаза, а после пожимает плечами, на самом деле чувствуя себя более спокойно и уверенно, когда Линч продолжает его успокаивать, пусть и слова он подбирает так себе, но все же это правда успокаивает хотя бы немного. — Нет, мне Болтон тоже не нравится, он слишком мутный, но он умный, стоит признать, я бы не доверял ему на сто процентов, но… — и Джон ненавидит то, что всегда присутствует это чёртово «но», которое никогда не несёт в себе ничего хорошего, и ему приходится глубоко вздохнуть, чтобы продолжить изливать душу. Он сомневается, что когда-либо с кем-то говорил вот так о своих тревогах и сомневается, что когда-либо ещё повторит это с кем-то другим, но он доверяет Линчу, поэтому, возможно, говорить с ним о таких вещах немного легче, пусть это не умаляет его бешеного сердцебиения. — Я не могу отделаться от мысли, что я умру или превращусь в эту гадость, с которой мы боремся. — и Джон проводит рукой по все ещё мокрым волосам, надеясь, что это поможет ему справиться с тревогой, но едва ли это помогает, когда голос, как и тело, ужасно слабеет, когда он обессиленно утыкается лбом в его плечо и тихо, на грани слышимости, продолжает. — Я не могу, Линч, это тяжело. — и, кажется, он впервые кому-то говорит о том, насколько ему тяжело — это не просто нытье или преувеличение, это не просто слова для него, кажется, он впервые говорит правду о своем состоянии, и даже не о физическом, а моральным. Тяжело жить с мыслью о том, что ты можешь умереть в любой момент, тяжело наблюдать за Линчем, который наплевательски относится к собственному состоянию и здоровью, тяжело заставлять себя идти на дела с мыслью о том, что он может вновь пропасть, попасть в лапы монстра или вовсе быть убитым. Просто так тяжело, что он ни с кем не мог так долго этим поделиться, тяжело, что ему приходится пить снотворное и сильные успокоительные, потому что он периодически просто не может спать из-за кошмаров и тяжело от того страха, что окутывал его каждый раз, стоило промелькнуть мысли о том, что Линч может узнать о его состоянии. — Прости, приятель, я не уверен в том, что хочу сделать — я хочу безопасности для тебя, я не хочу тебя терять, я бы хотел, чтобы ты жил со мной, мне было бы так спокойнее, как минимум, но я понимаю, что это может звучать бредово. — и Линч ласково гладит его по плечам, успокаивая его, пусть и не может сказать ничего другого — он понятия не имеет, что нужно сказать, как правильно успокоить, но он хочет поддерживать его и дать понять, что все хорошо, и Джон в безопасности. — Не то, чтобы я сильно против, мне тоже было бы спокойнее рядом с тобой, но… — Джон и сам думал о том, как, не вызывая лишних вопросов, попроситься жить с Линчем, потому что он едва ли чувствовал себя в безопасности и покое сам, и то, что тот предлагал это сам — благословение для него, но Джона ещё кое что беспокоит, о чем он уточняет с неуверенной усмешкой. — Ты ведь не оградишь меня от дел? — Ты слишком упрямый, чтобы я даже пытался. — с доброй усмешкой отвечает Линч, трепля его по волосам, когда с вздохом продолжает, пусть и более спокойно, обнимая Джона, позволяя ему уткнуться носом в его плечо и медленно укачивая его в своих руках. — Я понимаю, что для тебя дела значат столько же много, сколько и для меня, Джон. — Спасибо. — мягко и искренне произносит Джон, трясь щекой и лбом о его плечо, выдыхая и чувствуя, словно бы долгий груз, который он нес на своих плечах, упал и теперь он чувствовал себя гораздо лучше — да, тревога не ушла полностью, но стала гораздо меньше, да и сердце больше не бьётся так быстро и болезненно, больше выравнивая собственный ритм. С Линчем было спокойно и хорошо, тепло и уютно, тревога почти полностью успокаивалась, как и тело, расслабляясь гораздо больше и позволяя Линчу прикасаться к нему так, как тот посчитает нужным, чтобы его успокоить. Он наоборот ластиться к его рукам и прикосновениям, он хочет найти успокоение в его тепле, доброте и любви, и он его находит, настолько, что немного неуверенно, но все же спрашивает, едва ли задумываясь о последствиях. — Могу я поспать с тобой этой ночью? — почти шепотом спрашивает Джон, едва ли не повисая на Линче, чувствуя себя очень расслабленным и сонным, готовым просто уснуть на его руках, и он чувствует как Линч сильнее обнимает его, удерживая в вертикальном положении и явно будучи не против позаботиться о нем. — Конечно, Джон, я буду рядом в любой момент, когда тебе понадобится. — также тихо, не решаясь нарушить этот странный и спокойный момент, наполненный такой теплотой и нежностью, говорит Линч, слыша скомканное и сонное бормотание Джона в его грудь, когда Егор мягко перемещает руки на его спине, очень аккуратно подхватывая Джона на руки. Джон, пусть и немного тяжёлый, но не настолько, чтобы Линч не мог донести его до комнаты, пусть тот, конечно, что-то сонно бормочет, но, вероятно, после всего произошедшего, его выключили моментально и он едва ли сопротивляется. — Отдыхай, приятель. — аккуратно уложив Джона на свою постель, поближе к центру, чтобы тот случайно не свалился с нее, укрывая его одеялом, и на прощание, прежде чем выйти из комнаты, целуя в лоб, убеждаясь, что с ним все хорошо. Они успели, они справились, теперь все будет хорошо.