Crescendo

После окончания пар студенты разделились, кто куда. Кто-то шёл в столовую, кто-то на специальность, кто-то просто заниматься, а кто-то домой. Ацуши был в числе первых. Акутагава же взял ключи на вахте и поднялся вверх по лестницам. Накаджима не знает, идёт ли Рюноске просто заниматься или у него скоро специальность? В любом случае, это не его дело, а потому Ацуши шагает в сторону столовой – нужно, вообще-то, подкрепиться, прежде чем брать кабинет и заниматься, а Акутагава об этом словно и не в курсе. Неудивительно, почему он такой худенький... Накаджима вздыхает: это же насколько нужно хотеть заниматься, чтобы так рваться к инструменту, даже не покушав? Расстраивало только то, что среди музыкантов таких безумцев много. Как хорошо, что Ацуши не такой, а потому он со спокойной душой открывает дверь в столовую и заходит внутрь. Внутри народа не так много и разглядеть среди них знакомое лицо удаётся запросто: это же Фёдор Достоевский! Но сидит он с кем-то ещё... Сигму вот узнал, вроде как из теоретического отделения, но кто этот светловолосый парень, охотно рассказывающий о чём-то Фёдору? Он кажется знакомым... — Здравствуйте, сенпай. — Ацуши подходит, так как будет невежливо с его стороны ничего не сказать и обойти, раз уж он увидел их. На него переводят взгляд все трое сидящих и реакция каждого разная: Достоевский спокойно кивает в знак приветствия, как и Сигма. Отличает их только то, что последний, ранее выглядевший измученно, расцветает в улыбке, увидев такого милого и вежливого первокурсника. А вот реакция третьего человека... Кажется, этот человек весьма ярко выражает свои эмоции? По крайней мере, сначала блондин смотрит удивлённо на Накаджиму, а затем распахивает свои глаза ещё шире. Ацуши даже думается, куда ещё шире-то, но парню удаётся его поразить. — Это же ты! — парень даже подскакивает с места, указывая пальцем на Ацуши. — Николай, неприлично тыкать в людей пальцами. — спокойно отвешивает Фёдор и палец убирают. — Ой, прости! — извиняется Николай, но отставать со своим вопросом не намерен. — Это же ты! — Что «я»? — Ацуши не понимает. — Это же тебя я сбил недавно! — наконец-то слова Николая обрели какой-то смысл и перестали выглядеть так, словно обвинения, взявшиеся с потолка. — Прости, пожалуйста! Я просто так спешил! — А... — у Накаджимы в голове всё проясняется и на этот раз он будто вспоминает что-то ещё. Разве это не тот самый вокалист, что выступал вместе с Фёдором на приветственном концерте? — Всё хорошо, не волнуйтесь! — Давай, садись к нам, я тебя чем-нибудь угощу в качестве извинений! — Николай даже не даёт что-либо сказать Ацуши, как кладёт руку ему на плечо и насильно опускает на сидение рядом. — Меня, кстати, Николай Гоголь звать, а тебя как? — Ацуши, — он явно взволнован от такой настойчивости, но остальные двое компаньона, похоже, привыкли к подобной натуре Гоголя. — Ацуши Накаджима. — О, приятно познакомиться, Ацуши! — Коля протягивает руку Накаджиме и они пожимают их. — Что будешь кушать? Давай, не стесняйся, заказывай, я оплачу! — Ах, нет, я могу и сам за себя заплатить, всё в порядке, сенпай! Николай скуксил обиженную моську. — Просто позволь ему угостить тебя, иначе не отстанет. — в прошлый раз советы раздавал Дазай, а теперь Фёдор. В голове у Ацуши пробегает мысль, что эти двое в чём-то похожи между собой, но он пока не до конца понимает, в чём. — ...Хорошо, спасибо. — неловко кашляет в кулак Накаджима, принимая предложение и Николай буквально сиять начал от радости. — Тогда... Можно мне, пожалуйста, отядзукэ? — Эээ? — нет, Николай снова возмущён. Ацуши не понимает, что ему следует говорить, чтобы все за этим столом были довольны. Ощущение, будто он играет на минном поле "угадай, где бомба", причём даже похлеще, чем на сольфеджио. На паре он хотя бы знал ноты. — И всё? Ацуши хлопает глазками, не понимая такую реакцию. — Ну да, я люблю отядзукэ. — Это понятно, но почему все пианисты так мало кушают? — вздыхает Николай, а затем глазами смотрит в сторону Достоевского. — Вон, погляди, что он ест: рисовую кашу! — Она полезная, — Фёдор пожимает плечами, не понимая, в чём заключена претензия в его адрес. — а ещё вкусная и придаёт сил. — Ага, допустим, но это всё ещё мало. — Гоголь закатывает глаза, но затем смотрит в сторону Сигмы, что жевал булочку с корицей, да запивал чаем. — Хотя нет, не только пианисты мало кушают... Вообще все мои друзья мало кушают и такие худющие, ну что ж это такое, почему я один хорошо питаюсь? Николай со вздохом указал на свой суп, а рядом лежал хлебушек и стояла кружка с чаем. И правда, хорошо питается. Однако несмотря на возмущения, Гоголь в самом деле угостил Накаджиму его любимым блюдом, а тот охотно начал кушать. — Спасибо, приятного аппетита! В столовую через некоторое время заходит Дазай, а завидев знакомые лица, то подходит к ним. — Какие люди, не ожидал вас здесь увидеть. Приятного аппетита.~ — О, Дазай-сан, здравствуйте! — здоровается радостно Ацуши, на что Осаму лишь улыбается и кивает ему. — О, Дазай! — Николай машет рукой и подзывает жестом руки сесть с их компанией. — Давай к нам! Осаму улыбается и смотрит на оставшихся двух парней, а увидев, что они не против, то кивает. Покупает пакетик чая и заваривает себе в кружку, а после ставит на стол и садится. Рядом с Фёдором, кстати. Так уж вышло, что они окружили квадратный стол: на одной стороне ранее сидел один Достоевский, когда как Гоголь и Сигма по другую сторону от него. Ацуши, придя в столовую, сел рядом с Николаем, разумеется, и так уж вышло, что всё это время Фёдор сидел один со своей стороны. Пока не пришёл Дазай и не подсел к нему. — Вообще я не собирался задерживаться или кушать, — объясняет Осаму. — потому что уже ел. Только хотел заварить себе чая и уйти, но раз вы меня пригласили, то просто не могу теперь этого сделать.~ — Ай, ну хорош кокетничать, Дазай. — хмыкает Николай, на что Осаму улыбается шире. Ацуши даже не понял, где здесь кокетство, но у них, видать, свои приколы. — Кстати, а ведь Сигме уже три годика... Дазай распахивает глазки и смотрит весело на Сигму. — И правда! — улыбается он. — Уже совсем большой мальчик.~ Ацуши ничего не понимает. — Я на третьем курсе, — с дёргающимся глазом говорит Сигма сквозь зубы. — а не три годика. Дазай и Николай на это лишь умилённо смеются. Дразнить Сигму – одно из их любимых занятий. Накаджима почти видит, как эти двое уже достали Сигму со своими приколами за столько лет. Кажется, одному Достоевскому нормально? Ацуши бросает глаза в его сторону, а тот лишь спокойно доедает кашу, словно и вовсе не находился здесь с ними, а где-то там, в своём мирке. — Кстати, — подаёт голос Ацуши, будто вспомнив о чём-то. На него внимательно уставились все присутствующие за столом. — у нас была пара по сольфеджио и мы писали диктант... — Оо, и как? — любопытничает Дазай. — Ну, не очень, но дело даже не в этом... — Ацуши признаётся о не очень хороших результатах. — Анго-сан нам рассказал, как вы писали диктанты, Дазай-сан... Дазай не может сдержать смешка, уже представляя, что такого Сакагучи-сенсей успел наплести студентам. Хотя вряд ли бы Анго соврал. — И мне стало интересно... — Ацуши поднимает глаза на Достоевского. — А как вы писали диктанты? О, вот здесь уже все на короткое время молчат, даже и не зная, с чего или кого начать. Да и к тому же, о чём рассказывать? — Я пишу диктанты по-разному, — самый храбрый среди присутствующих, видать, Гоголь. — с попеременным успехом. Раньше плохо писал, от слова совсем, а потом немного научился, но всё равно зависит ведь от многих факторов! От моей сонливости, моего состояния, не голоден ли я, сосредоточен ли, в настроении ли, запоминается ли мне диктант... В общем, иногда хорошо пишу, а иногда... Не очень. Ацуши слушает и внимает каждому его слову: а ведь и правда, он тоже пишет диктанты с попеременным успехом, тут не прогадаешь. — Этот всегда идеально их пишет. — хмыкает Дазай, намекая наклоном головы на Фёдора. — У него абсолютный слух, так что неудивительно. — Вау! — восхищённо протягивает Ацуши. Фёдор в его глазах снова поднялся выше на уровень. Накаджима смотрит на Сигму, ожидая его ответа. — Ну... — нервно улыбается Сигма. — Пришлось научиться... Я ведь теоретик. У Ацуши отпадают вопросы: пожалуй, и правда. Вот кому не следует завидовать, так это теоретикам, которые буквально должны знать всё письменное и устное, не хуже инструменталистов, а напротив, гораздо сосредоточеннее углубляться во все тяжкие. — Но, Дазай-сан, — Ацуши снова обращается к Осаму. — а как вы пишете диктант, просто анализируя его? Дазай пожимает плечами. Он, кажется, не думал, что у кого-то будут подобные вопросы, но что ж... — О, знаешь, Ацуши, — но что ж, он рад объяснить. — все диктанты на самом деле строятся по одному и тому же принципу. Ну, ладно, бывают исключения, но обычно... Дазай хмыкает. — Обычно диктант состоит из восьми тактов и он квадратный, его можно поделить на двое – по четыре такта. Четвертый такт обычно всегда заканчивается Доминантой, а последний восьмой – тоникой. В предпоследнем седьмом такте всегда можно встретить каданс и Доминанту, которые завершаются в тонику на восьмом такте. — Это звучит логично, — кивает Накаджима. — но как быть с остальными тактами? — О, это тоже несложно. — Дазай улыбается. Ему нравятся любопытные люди, стремящиеся к знаниям. — В первом такте всё начинается с привычной нам тоники, но зачастую с третьей ступени, а дальше идёт развитие до конца четвертого такта. Ты никогда не замечал, что пятый и шестой такты зачастую схожи с первым и вторым тактами? — О, в этом есть смысл. — кивает Ацуши задумчиво, примерно представив в голове у себя схему. — Но ведь не всегда... — Верно, они могут быть слегка изменены. — Осаму и рад такой наблюдательности со стороны Накаджимы. — Нередко идут секвенции или утверждение тональности, так что зависит от того, как это обыграть. По итогу существуют лишь парочка тактов, над которыми стоит поразмыслить и прислушаться, в остальных нет ничего сложного, а нижний голос в этом помощник. Если ты хорошенько послушаешь и подумаешь, то можешь таким образом хоть целые произведения импровизировать, хах! — Не стоит повторять прошлогодний опыт. — вмешивается наконец Фёдор, ранее молчавший и слушавший. Внезапно все присутствующие, а точнее Гоголь и Сигма, засмеялись со сказанных слов Достоевского. Дазай обиженно скуксился, будто его несправедливо обижают, а Накаджима ничего не понимал. — Э? — Ну будет тебе припоминать мне об этом. — дуется Осаму. — Я ведь всего один разок... Ну как бы я выучил за одну ночь? Мне пришлось изворачиваться! — Погодите, что? — хлопает глазами Ацуши. — Дазай-сан, вы импровизировали на экзамене?! — Ну да. — как ни в чём не бывало, спокойно отвечает Осаму. Он звучит так легкомысленно, словно говорит о какой-то обыденной вещи. У Накаджимы сейчас глаза на лоб полезут. — Да этот шалун каждый год вытворяет подобные вещи. — сквозь смех пытается пояснить Гоголь. — Он весь год балду гоняет, а потом за оставшиеся пару дней собирает программу. — Что... Это разве возможно..? Выучить программу за пару дней до экзамена, хотя нам даются на это месяца... — нет, Ацуши не понимает. — Да это Дазай, — пожимает плечами Николай, уже явно привыкший к таким фокусам. — он как-то раз все части сложного концерта выучил за три дня, так что собрать какую-то программу и выступить, лишь бы было, это ещё цветочки. ...в очередной раз кто-то поднимается в глазах у Накаджимы. Вот так да, с какими же гениями Ацуши учится в одной консерватории!