Стать худшей версией себя

      Суббота — день, который тоже начинается с будильника, пусть и не такого раннего. В голове потрескивают остатки вчерашнего вечера, а во рту так сухо, что кажется, что нёбо пытается всосать само себя в поисках влаги, как иссохшая губка. Рицу осторожно поднимается, протирая глаза, и надеется не получить по пути какие-нибудь ещё более неприятные симптомы похмелья. Ступает по субботнему утру, как осторожный рыбак по илистому дну.       — Доброе утро, — шепчет Рей, поднимаясь вслед за ним. — Сейчас принесу тебе воды. Нужен аспирин?       — Нет.       Пока Рей отходит на кухню, Рицу плетётся в ванную, чтобы хорошенько умыться и привести себя в порядок. Пятничные вечера с Шо — отличная отдушина, но Рицу следит за тем, чтобы сильно не напиваться, даже когда Шо, переборщив, особенно зло подначивает его к выходу в полное забвение. Головная боль, конечно, неприятный спутник, но куда более неприятным, даже недопустимым для Рицу является помятое лицо в день, когда он собирается навестить родительский дом.       В приоткрытую дверь ванной Рей протягивает стакан холодной воды, и Рицу осушает его в несколько полных глотков.       — Нальёшь ещё? — просит он, возвращая стакан.       — Оставлю на кухне. Будешь блинчики на завтрак?       Рицу кивает и щурится на своё мокрое отражение. Он неплохо сегодня выглядит, даже лучше, чем обычно. Возможно, вчерашнее сокращенное количество алкоголя ему стоит взять за новую норму. Ещё две минуты рассматривания себя в зеркале укрепляют его новое решение: отныне не больше двух шотов. Глупая, наивная, бесполезная мысль, но её Рицу может немного изменить и проглотить. Путь он тень, а не лицо отдела, но это не значит, что он может себя полностью запустить. Да и мама порой бывает достаточно внимательна даже к мелким изменениям в нём. Посвежевший вид её обрадует. Хотеть радовать маму — нормально.       Приняв быстрый контрастный душ и гладко выбрившись, Рицу выходит и усаживается за стол как раз в тот момент, когда Рей ставит перед ним тарелку с горячими блинчиками.       По выходным он завтракает с ней, потому что ритуал завтраков в комбини к ней не относится. Рицу хорошо разделяет сферы своей жизни, и все границы вычерчены толстыми линиями. Никаких «Рицу» на рабочем месте и даже намёков на близость, потому что на работе Рицу в первую очередь профессионал. Никаких разговоров о своей домашней жизни на посиделках с Шо, потому что с Шо можно быть самим собой и говорить только о настоящих вещах. Никакой Рей в светлых утренних магазинах комбини, когда они кажутся затерянными в межпространстве точками перехода между жизнью и мечтой. Это простое разделение помогает привыкнуть и принять сложную мозаику жизни так, чтобы Рицу врос в неё, как в естественную и желаемую среду обитания. Каждый элемент несёт в себе что-то ценное и хрупкое, что может разбиться, если неосторожно сложить его вместе с остальными. В университете Рицу набил достаточно шишек, чтобы к этому моменту наконец разобраться, что к чему и как сконструировать идеально выложенную картину жизни.       — Я вчера по пути всё же купила тех пирожных со сгущёнкой. Знаю, Кагеяма-сан говорила, что не нужно, но я заметила, что они всем тогда очень понравились.       — Мама любит поворчать, но она и правда любит сладкое, — соглашается Рицу. — И брат съел три штуки. Надо их чаще привозить.       — Да, я вот тоже так подумала! — кивает Рей, поправляя лямку ночной сорочки с довольной и чуть игривой улыбкой.       Ей нравится, когда Рицу с ней согласен. Когда именно она сначала говорит что-то, после чего Рицу поддерживает её слова. Она говорит, что это указывает на гармонию в отношениях. Когда двое в паре несчастливы, они начинают искать поводы для склок. Уводят темы разговоров в стороны. Не ночуют дома. Не посещают вместе родителей. Не соглашаются друг с другом даже в мелочах. Это, конечно, не про них. Они ладят, понимают потребности каждого из них, соглашаются и уступают в мелочах. Это всё означает, что они — прекрасная пара. Они счастливы.       Мелкие шероховатости есть у всех, главное — принять их и справляться вместе. Вот что они делают изо дня в день. Например, принимают свои мелкие отличия. Как-то, что любимый день недели Рицу — суббота, а Рей — воскресенье. Ей нравится красивая домашняя еда, а Рицу — дешёвые завтраки в коробках и кривые онигири. Отличия незначительны, на первый взгляд. Но они справляются, каждый по-своему.       Они завтракают за столом из японского кедра, тяжёлым, цельным, от которого ещё можно уловить аромат, если припасть к нему носом и хорошенько вдохнуть. Так гласило описание под ценником, так что, конечно, они его купили взамен старого, с которым квартира сдавалась изначально.       Суббота — любимый день недели Рицу, а потому даже утренние поцелуи кажутся ему сладкими. Вкус абрикосового джема, конечно, тоже добавляет дополнительной сладости. Он охотно отвечает, а Рей вовремя отстраняется, потому что знает, когда пора собираться. Это утро одного темпа, не раздробленное на фазы ускорения и замедления, но свой собственный равномерный темп у него есть. Рей это знает. Она действительно хорошая девушка. Рицу очень повезло с ней.       — Мне так повезло с тобой, — воркует она, целуя его в щёку позже, когда они собираются.       В руках Рицу тёмно-серая рубашка, выстиранная и выглаженная им заранее специально для сегодняшнего дня. На самом деле это ничто. Рицу сам способен прибираться, стирать и готовить ещё со школы. Он умеет пришивать пуговицы к школьной форме, справляться с поломками сантехники и держать в голове два разных расписания одновременно. Он учился всему этому полуосознанно, и все эти простые навыки в итоге не только стали полезны во взрослой жизни, но и превратились в то, что окружающие считали его плюсами. В конце концов всё было не зря.       У Рей теперь длинные шелковистые волосы. Она любит их распускать, но сейчас, как и перед работой, закалывает их аккуратной серебристой заколкой в форме бабочки. Её Рицу подарил, когда её волосы достали до плеч. Вроде как тогда они отмечали полгода их отношений. Она серьёзно относится к своему внешнему виду по субботам, как и сам Рицу. На ней струящаяся красная юбка длиной до щиколотки и белая блузка с аккуратной цветочной вышивкой по воротнику, которую пару недель назад похвалила мама. Они уже неплохо поладили, и Рей старается поддерживать хорошее впечатление о себе. Это ещё одна вещь, которую Рицу в ней ценит.       До ближайшей железнодорожной станции пешком не больше пятнадцати минут. День тёплый и солнечный, лёгкий ветерок поднимается только от проносящихся мимо машин. Рей идёт рядом весёлой пружинистой походкой, то и дело поглядывая на Рицу и на секунду хватая его за руку, чтобы сказать что-то вроде:       — Смотри, новое кафе открылось! Сходим как-нибудь?       — Глянь, какая милая собака! Разве не прелесть?       — О, я помню это место. Мы тут были, кажется, полгода назад?       Рицу улыбается, соглашаясь, и она отпускает его руку, лучась радостным возбуждением. Они идут близко, порой соприкасаясь костяшками пальцев. Им не нужно постоянно держаться за руки, как влюблённым первокурсникам, чтобы всем вокруг было ясно, что они пара. Это и без того видно.       Старый скрипучий вагон электрички довозит их до города Приправ так быстро, что который раз Рицу не успевает моргнуть и глазом. За окнами беспорядочно мелькают маленькие деревеньки, окружённые огромными ухоженными полями, изредка — подступающий издали лес, но по большей части равнины, захваченные сельским хозяйством. Каждый кусок занят человеком и приведён в порядок его усердным трудом. Рицу нравятся такие рукотворные пейзажи, но он не слишком критичен и к остальным. Он мог бы жить и у холодного моря с каменистым берегом, солёным колючим воздухом и каждый день наблюдать за солнцем, тонущим в пучинах вод, чтобы каждое утро восставать вновь. В конце концов, самое важное не где, а с кем.       Город Приправ по сути уже не такой уж и отдельный город. Сейчас он больше похож на ещё один район города Острых блюд, пусть и достаточно отдалённый. Тут нет станции подземного метро, но регулярные электрички почти полностью встроились в железнодорожный цикл города, чтобы заменить его. А потому Рицу уже не кажется, что два города чем-то сильно отличаются. Даже дороги тут новые, как следы от щупалец кракена-конгломерата. Когда-то Рицу казалось, что он убегает далеко в большой город, но теперь это очень похоже на драматичный переезд на соседнюю улицу. Ещё один подростковый жест, казавшийся революционным и который стыдно вспоминать сейчас. Довольно часто он вёл себя глупо. Вид родительского дома стискивает его сердце в хватке острого приступа ностальгии. Он скучает по нему даже спустя столько лет.       — Рицу! Рей! Заходите, заходите, — с порога приветствует папа и отступает чуть назад, впуская их.       — Добрый день! — вежливо кланяется Рей и ему, и выходящему из кухни брату.       Оттуда пока доносится шум воды и лязг поспешно складываемой посуды. Узел в груди Рицу сворачивается настолько плотно, что перекрывает дыхание, но пара мгновений — и Рицу снова может выдохнуть, улыбнуться и функционировать дальше.       — Добрый день, — говорит он.       Воздух родного дома перестраивает всё внутри него на другой лад. Он наполняет его клетки и останется в них ещё на какое-то время, даже после того как Рицу придётся уйти. Это то, как Рицу себе это представляет.       — С возвращением, — говорит брат практически беззвучно за шумом воды, но Рицу читает его по губам, и только после этого кран на кухне выключается.       — Здравствуйте, дети. Проходите, не стойте в коридоре! — подгоняет мама, выглядывая из кухни.       Вместе с ней доносится остаточный запах молочной каши, но посуда уже вымыта, а на столе — горячий чайник, белый и старый, с маленькой тёмной трещинкой у крышки. Расставленные для них чашки, три из набора и две купленные мамой на рынке, тоже белые, но форма и толщина стенок у них разные. Рицу привычно берёт одну такую себе. Вторая у брата, потому что ему было очень стыдно за две разбитые чашки.       Рядом с плетёной корзинкой с печеньем Рей ставит коробку пирожных, и мамино лицо складывается в сложное выражение.       — Мы, между прочим, недавно взвешивались всей семьёй. Это полезно. И решили, что пирожные для нас — лишнее.       — Ну что вы, вы прекрасно выглядите, — тут же замечает Рей, и мама, пряча улыбку за строго сжатыми губами, как бы нехотя говорит:       — Ну, я начала день с лёгкой зарядки, но это, конечно, ни на что не влияет. Кое-кому бы тоже не помешало.       — С понедельника — обязательно, — говорит папа, пока мама открывает коробку.       Брат следит за её руками внимательно, и его глаза сверкают, когда он видит, что это те самые, со сгущённым молоком, которые понравились ему настолько, что, зазевавшись, он съел лишнюю порцию. Рицу не так уж и любит сладкое, к слову.       — Ну как поживаете? — спрашивает папа, в то время как мама разливает по кружкам налившийся янтарём чай.       — Да ничего нового, всё хорошо, — отвечает Рицу.       — На работе сейчас непростые времена, но Рицу прекрасно справляется, — добавляет Рей, не упуская повод похвалить его.       По лицам родителей расплываются сдерживаемые, но довольные улыбки. Мама переводит взгляд с Рей на Рицу и обратно, и это удовлетворённое выражение сохраняется, когда она кивает ей. Рей нравится маме. Рицу быстро это понял. Ей нравится в ней почти всё: от скромного поведения, умения вести беседу и избегать конфликтов — до её внимания к Рицу.       — У нас тоже всё по-старому, — говорит она, отпив чай. — Поговаривают, недавно соседи видели какого-то бродягу на соседней улице, а потом у них кто-то по двору ходил. Но вроде всё обошлось, уже дня три про него не слышно.       — Ой, да не было там никого, — возражает папа, отмахнувшись.— Этой Сато вечно что-то мерещится. То призраки, то ритуальные агенты, то вот теперь воры.       — А кто тогда у неё кошелёк украл?       — Да сама где-нибудь потеряла его, что за глупости.       — Всякое бывает, но лучше всегда держать двери закрытыми, — осторожно вклинивается Рей, и взгляд мамы снова смягчается.       — Да, это верно.       Печенье, выставленное мамой на стол, очень рассыпчатое, и его крошки прилипают к пальцам. Рицу осторожно стряхивает их, наблюдая, как брат уплетает своё пирожное молча, пропуская мимо ушей родительские дрязги о призрачном воре-бродяге. Наверно, этот спор он слышит уже не впервые. На секунду Рицу воображает себе сценарий, где Сато-сан спросонья принимает брата, вышедшего рано утром на пробежку, за злоумышленника, а брат, так и не придумав, как оправдаться, просто молча сбегает.       — Кстати, на тот дом на Кориандровом переулке у Сасагавы уже нашлись покупатели. Ты хорошо подумал? — как бы небрежно спрашивает мама, словно эта тема и раньше не грозила перерасти в ожесточённый спор.       — Да, мама. Я пока не планирую покупать дом, — говорит Рицу снова, сдерживая себя от раздражённого вздоха.       — Мы ещё молоды, не нужно торопить события, — поддерживает Рей, посылая в его сторону сочувственную улыбку.       Мама поджимает губы, чтобы не пуститься в дальнейший спор. Но они это уже обсуждали, и не один раз. Впервые это случилось около трёх месяцев назад, когда мама упомянула, что зять её хорошей подруги продаёт дом в городе Острых блюд. Тогда Рицу отмахнулся от этого предложения, сказав, что пока его устраивает и съёмная квартира, но мама упиралась.       — Это хороший дом по прекрасной цене, — сказала она тогда. — А тебе он согласен сделать скидку. Отличный шанс, чтобы подумать о будущем, прикинуть дальнейшие планы.       — Я купил хороший шкаф и переустановил ванну. Я уже подумал, мам.       — А детей вы тоже будете в шкафу растить? — всплеснула руками мама.       Рядом с ней закашлялся папа, отмахиваясь от обеспокоенных взглядов рукой. Мама снова переключила требовательное внимание на Рицу. Даже Рей рядом с ним замерла и не спешила ничего сказать. Она лишь бросила в его сторону быстрый взгляд, значения которого он не понял. Брат тоже смотрел на него, и Рицу изнутри обожгло каким-то горьким паническим чувством.       — Какие дети, мама? — спросил Рицу сквозь звон в ушах.       — Будущие, — ответила мама и, посмотрев на них снова, чуть смягчилась. — Я не говорю, что скоро. Но вы уже давно вместе. Не пора ли задуматься о будущем? О свадьбе, например.       — Мам, мы сами решим, когда это будет.       — Да, мы не торопимся, — наконец ответила Рей.       — Я, конечно, не хочу лезть, но просто предложение слишком хорошее. Сам знаешь, какая сейчас дорогая недвижимость, особенно у вас в городе. А тут такой шанс. Разве я не права?       — Ну повод-то хороший. Вы уж подумайте как следует, — согласился с ней папа и подмигнул Рицу.       За один короткий разговор, особенно за его последствия, Рицу уже возненавидел этот треклятый дом. Где-то в плане в его голове следующие пункты и правда звучат так: помолвка, свадьба, покупка дома. Это самая обычная проторенная дорога, но Рицу топчется на этом рубеже и пока не готов взглянуть за него. Хотя ничего особенного в нём по сути нет. Но Рицу уже чувствует его дыхание на своей шее. Он в полных надежды глазах Рей, когда они идут куда-нибудь ужинать. Напоминаниями о нём пропитана вся мамина кухня.       — Так ты женишься? — в невинном вопросе брата и его любопытном взгляде.       Это следующий, уже продуманный шаг, но Рицу к нему оказался не готов. Дом уже продан, но эта новость не радует Рицу, потому что дело совсем не в доме. Рицу толкает себя всё дальше, как русалочка из грустной сказки с плохим концом, и каждый шаг для него болезненен, словно он ступает по остро заточенным ножам. Впереди у него фальшивая жизнь, свадьба, которая будет казаться чужой, и морская пена. Этот дом просто не вовремя обнажил настоящую картину жизни Рицу, надёжно спрятанную за красивыми декорациями.       Брат тянется ко второму пирожному, и Рицу их не трогает.       — А у нас в секции новый ученик, — говорит он в образовавшейся тишине.       — Здорово. Сколько их у тебя уже? — мило улыбается Рей, и брат невыразительно смотрит на неё в ответ.       — Теперь трое.       Семейный перерыв на чай заканчивается, и с ним с Рицу спадает зловещее душное одеяло, которое ранее обернулось вокруг его головы. Это то, с чем Рицу давно научился справляться. Когда он ещё учился в школе, такие чувства он лелеял днями напролёт, упиваясь своими страданиями, как персонаж трагедии Шекспира. Если бы он оставался на том же уровне, он бы ничего в жизни не добился. Вообще-то «умение справляться с трудностями» — один из пунктов в его резюме и прямая рабочая обязанность.       Ему просто нужно ещё чуть-чуть времени. Он не знает, что ещё пытается выжать из оставшихся мгновений до следующего рубежа, но иногда знать что-то точно и не нужно. Ещё совсем чуть-чуть — и он сделает предложение. Может, даже на следующей неделе. Но тот дом ему после всего этого совсем не нужен. Да и два шага сразу — разве это не слишком? Рицу никуда не торопится.       — Идите переоденьтесь пока, а мы достанем маджонг, — с энтузиазмом зазывает папа, когда они выходят из-за стола.       — По телевизору будет «Меч Сакурая», — добавляет брат, и Рицу оборачивается к нему.       — Конечно, тогда посмотрим его вместе.       — Опять фильм про бандитов, — беззлобно ворчит мама, убирая с братом со стола.       — Мне, кстати, тоже нравятся фильмы про Седьмой отряд, — заявляет Рей, после чего они поднимаются по лестнице наверх в комнату Рицу.       Обычно Рицу старается приезжать сюда регулярно, а потому уборкой своей комнаты он занимается сам. Здесь хранятся некоторые его вещи, которые по той или иной причине он не смог перевезти в квартиру. Необязательно старые, сюда он привёз и кое-что купленное уже после университета, не нашедшее места в квартире, которую он стал делить с Рей. В основном подарки Шо на дурацкие праздники, то со скрытым, то с ярко выраженным подтекстом.       Открывая дверь, Рицу ожидает увидеть ту же чуть пыльную комнату, неизменно встречающую его каждую субботу, какой он оставляет её перед отъездом. Но с первого взгляда он замечает, что что-то в ней изменилось. Она чиста, и это первое, что бросается ему в глаза. Часть книг на полках передвинута, некоторых вещей нет на своих местах. Вымыты окна, и перестелено постельное бельё под новым чистым покрывалом.       — Кажется, Кагеяма-сан прибралась здесь, — беззаботно замечает Рей, открывая шкаф, чтобы достать комплект домашней одежды.       — Да.       Сглатывая, Рицу чувствует, как кровь леденеет в жилах.       Это ничего не значит. Рицу заставляет себя вдохнуть и собраться с мыслями. Пока Рей расстёгивает пуговицы на блузке, он бесстрастно подходит к шкафу и открывает левую дверцу, за которой преимущественно и хранит подарки Шо. Они на месте, но немного сдвинуты. Немного стыдно, Шо — придурок и проклятие жизни Рицу, которое он пропустил по глупости и из отчаяния, но это не смертельно. Пока Рей занята переодеванием, Рицу приседает, чтобы проверить самую нижнюю полку. Он вынимает коробку со старыми музыкальными кассетами, чтобы нащупать за ней вторую.       Её нет. Там пусто. Психика впивается в отрицание, как в последний шанс на побег, и Рицу продолжает шариться по нижней полке, наклонившись ниже, но пальцы скользят из одного угла в другой по дереву и больше ничего не находят.       Там ничего нет.       Лишь однажды Рицу испытал ужас, сравнимый с тем, что разливается по коже ледяным воском сейчас. Тогда он тоже застыл, сидя на коленях, и отчаянно отказывался верить в происходящее.       — Что-то ищешь? — словно из-за стены доносится голос Рей, и Рицу на автомате, словно запрограммированный на автопилот в случае поломки, мотает головой.       В голове трепыхается последняя обнадёживающая мысль, полумёртвая, как брошенная на суше рыба, но отчаянно и бессмысленно бьющаяся и цепляющаяся за жизнь: она могла её не открывать. Просто переставить, не заглядывая внутрь. Да, мама обычно дотошна и любопытна в моменты, когда Рицу это особенно неудобно, но что-то могло её отвлечь. Если она решила просто прибраться тут, ей было вовсе не обязательно заглядывать во все коробки подряд.       Но Рицу обшаривает взглядом остальные полки, открывает соседнюю дверцу, затем следующую, и её там тоже нет. Её нет в полупустых ящиках стола, нет и под кроватью, хотя туда Рицу заглядывает скорее из-за тупой звенящей паники, мешающей мозг в тесто.       — Тебе помочь? — снова дёргает голос Рей, как мешающая сосредоточиться назойливая муха.       — Нет, иди. Я скоро спущусь, — выдавливает из себя Рицу.       Ему срочно нужно прийти в себя и вернуть способность мыслить. Рука снова слепо шарится по нижней полке и пустота, такая же, как и минуту назад, —последний гвоздь в крышку гроба Рицу. Размытая фигура Рей на периферии зрения подёргивается рябью каких-то мелких движений, но в итоге тихо уходит, прикрыв за собой дверь. А замёрзшие шестерёнки Рицу жалобно и протяжно скрипят, запуская в памяти повтор сегодняшнего чаепития.       Было ли что-то не так? Рицу не может вспомнить ничего такого в поведении мамы, что он мог бы назвать необычным. Это успокаивает лишь наполовину: на самом деле он никогда до этого не сталкивался с ситуацией, в которой мама могла бы продемонстрировать ему подходящее поведение. Он ни разу до этого не вляпывался в хотя бы соизмеримые с сегодняшними неприятности на её глазах. Если она хороша в маскировке самых шипящих под кожей чувств, если Рицу научился этому не сам, а унаследовал это качество от неё, то её сегодняшнее радушное поведение ничего не значит.       Обрывки мыслей крутятся в голове испуганным вихрем, как содержимое в стакане миксера. Процесс переодевания никак не регистрируется и не отмечается в памяти — Рицу слишком оглушён. Он спускается по лестнице медленно, ноги глючат, словно на короткие, еле заметные промежутки времени перестают принадлежать ему. Ему перестаёт принадлежать сама реальность. Тело двигается и слушается его, но одновременно с этим он словно оторван от него и теперь существует отдельно. Рядом, но не в нём.       Прямо возле лестницы — мама. Смотрит на календарь над телефоном, прищурив глаза.       — Надо передвинуть отпуск. Утром передавали, что конец июля будет неспокойным, — говорит она, когда Рицу доходит до последней ступеньки.       — Мама, ты была в моей комнате? — выдыхает Рицу, сжимая перила до побеления пальцев.       — А, да. Сасагава заходила на неделе, хвасталась ей твоими грамотами. Прибралась заодно. Всё равно ты уже в другом месте живёшь, — вздыхает она безмятежно, и Рицу на мгновение обманут.       — Понятно.       — Но я положила всё назад, — продолжает она и, оглядываясь на дверной проём, переводит тему. — Пошли, отец очень хочет сегодня тебя обыграть. Не дай ему и проблеска надежды.       Все слова, смех и улыбки вязнут в вакууме вокруг Рицу, как в застывающем желе. Вероятно, он выглядит нормально, не так, как себя чувствует, но тело снова функционирует без него. Он проигрывает чаще, чем обычно, но и этому уделяется мало внимания. Рот сам по себе открывается и выдаёт простые ответы на неважные вопросы, пока Рицу, находясь где-то поблизости, изо всех сил старается обострить свои чувства и прощупать скрытые прорехи непрерывного полотна общей доброжелательности. Его усилия бесполезны. Семья выглядит счастливой и беззаботной, как каждую субботу до этого. Словно в его комнате не разверзнута зияющая дыра в этой искусственной нормальности.       Больше всего Рицу сосредоточен на маме, но её поведение безукоризненно. Он почти верит ей снова, но это невозможно, потому что улики не растворяются сами по себе. Хотя эта мысль так заманчива, что сложно ей не поддаться. Рицу почти опускается из обжигающе-холодной действительности в её теплые приветливые иллюзорные воды, но с трудом выныривает обратно. Его почти трясёт, но он хорошо это скрывает, как и она. Или она сделала противоположный выбор, и именно в этом причина ни на йоту не сдвинувшейся линии её поведения. Глухое всепоглощающее отрицание, в котором застрял Рицу, снова и снова водя пальцами из угла в угол. В него было бы так просто вернуться.       Но и это не может быть правдой. Может быть, если бы это касалось только Рицу, но это не так. Взгляд сам тянется к месту, где сидит брат. Он прямо напротив, смотрит на кости в своих руках, словно пытается составить из них осмысленное предложение. Лучи солнца, падающие в широкое окно, застревают на светлых кончиках его ресниц, обычно невидимых, и превращают его прелестное круглое лицо во что-то волшебное. Руки чешутся фантомным неумирающим зудом. Его светлая кожа на контрасте с тёмно-синей футболкой кажется молочной. Она светлее, чем у мамы, и если хорошо присмотреться — светлее, чем у Рей, и Рицу не может отказаться от привычки приглядываться всегда.       Подсвеченные ресницы брата дёргаются, и он поднимает взгляд, смотря на Рицу в ответ. Рицу с размаха впечатывается обратно в своё тело, и внутри у него уже всё перемешано и перевёрнуто. Конечно. Это случается, это привычно, это то, что даёт Рицу хоть какую-то почву под ногами. Хотя чаще взгляды брата её выбивают. Как интересно всё может развернуться всего за один день. Рицу не может удержать непослушные губы от короткой нервной улыбки и готовится встретить ястребиный взгляд маминых глаз вслед за ней. Но не встречает. Мама смотрит мимо него и Рей на телевизор за их спиной и сверяется с часами.       — Скоро начнётся твой фильм, — говорит она брату. — Давайте пока последнюю партию?       Рицу продолжает барахтаться в неизвестности дальше, и сложно придумать чувство более отвратительное, что она. Она — по сути ничто, просто туманное пограничье дорог, но страх всегда ходит за ней следом, и в этих безжизненных неосвещённых местах он — владыка, способный выпрямиться во весь рост. Рицу снова проигрывает. Фильм не более, чем цветная растёкшаяся по экрану клякса. Он снова отрывается от себя, чтобы вдохнуть воздуха, не отравленного захватившим его тело страхом.       Два часа пролетают за минуту, растянувшуюся на два дня. Папа собирает маджонг обратно в коробку, кропотливо выстраивая кости ровными рядами. Рей подрывается помочь маме на кухне, и мама снова оглядывается на Рицу с довольным выражением на лице. Рицу бродит по пограничью, от которого его уже тошнит, так что, не подумав дважды, он хватает за руку свой единственный маяк, который он видит в густой непроглядной мгле.       — Брат, мама говорила тебе что-нибудь? — тихо бормочет Рицу, наклонившись ближе к нему.       Брат поворачивает голову, и его глаза, нос и губы так близко, что Рицу вспыхивает и стыдливо отступает, отпуская его руку. Ладонь и щёки продолжают гореть, пока брат смотрит на него, обдумывая ответ.       — Отпуск, папина спина, коммунальные платежи, проблемы с урожаем на севере, — перечисляет он. — Об этом она говорила вчера. Утром было что-то ещё, но я всё прослушал.       В груди теплеет, и улыбка снова пробивается на лицо, но Рицу не даёт себе отвлечься. Не сейчас.       — Нет, обо мне. Она, кажется, нашла кое-что в моей комнате. Она намекала тебе или, может быть, спрашивала тебя о чём-то, что могло бы быть связано со мной?       Глаза брата, словно потревоженные стоячие воды, подёргиваются рябью осознания из тёмной глубины.       — А, ты про мои фотографии. Я забрал коробку к себе, когда она отвлеклась. Она их не видела.       — О, — единственное, что может ответить Рицу сейчас, потому что его затапливает много разных сильных чувств, и всё, что Рицу может, —это тупо смотреть на брата, не в силах отвести от него взгляд.       Брат неловко мнётся рядом, видимо, не зная, как ответить на такую короткую неопределённую реплику. Обычно Рицу говорит ему что-то более развёрнутое, но сейчас он немного застрял в смеси облегчения, благодарности и любви. Слишком густой коктейль, чтобы проглотить его целиком за раз, и милые ужимки брата только делают его гуще.       — Шиге, чем ты занят? Иди пока на стол накрой, — зовёт мама, и брат отступает.       Голова продолжает гудеть от эмоций, но они не новы, и Рицу успокаивается. Он садится за стол уже со стандартным набором субботних эмоций, может, чуть усиленных и восторженных, но тут нет ничего, чего бы он раньше не переживал. Этот кусочек его жизни прост и банален. Он вновь уравновешен и вовлечён в беседу. Он замечает новые занавески в гостиной и кивает, когда папа рассказывает очередную историю со своей работы. Кризис миновал, и жизнь разглаживает случайные складки.       Когда ужин съеден, посуда вымыта, а вечерняя передача про морских коньков просмотрена, все постепенно разбредаются, чтобы подготовиться ко сну. Рицу, дождавшись своей очереди в ванную, чистит зубы, смотря в глаза своему отражению, и оно подмигивает ему в ответ. На выходе он пересекается с братом, тот уже в пижаме, проходит мимо и желает Рицу спокойной ночи. Дверь его комнаты закрывается вместе с ртом Рицу, не успевшим сформулировать вопрос, зависший на языке.       В комнате Рей уже расстелила для него футон и сама подготовилась ко сну, а Рицу стоит на пороге, нерешительно оставив руку на двери. Проблема решена, и мир не рухнул, но комната кажется Рицу неполной и опустевшей даже больше, чем после того, как он собрал вещи для переезда. Её сердце изъято.       — Я вернусь чуть позже.       — Хорошо, — отвечает Рей, расчёсывая волосы.       Рицу отступает обратно и подходит к другой двери. Он на мгновение замирает, чувствует нарастание темпа сердцебиения и, наконец решившись, стучится.