Стать худшей версией себя

      Заходить сюда спустя столько лет странно. Комната выглядит почти такой же, какой Рицу её запомнил. Он словно сделал шаг в прошлое, и это страшное ощущение как будто обволакивает его. Брат уже расстелил футон и теперь сидит на нём, глядя на Рицу. Чёлка и воротничок его нежно-голубой пижамы ещё влажные после умывания. Над левой бровью небольшой клин открытого лба, который вновь скроется, как только волосы достаточно высохнут. Брат смотрит на него скорее с интересом, чем с чем-либо ещё, и это совсем не так, как было тогда.       Прошлое, запертое в этой комнате, цепляется за Рицу, словно репей, но только не к одежде, а к самому его существу, и отодрать его от себя невозможно — он уже пророс. Ситуация другая, но взгляд Рицу продолжает выискивать всевозможные параллели в мазохистском акте самоистязания. Брат молчит и ждёт, когда заговорит Рицу, и Рицу собирает прошедшие годы по кускам, как фрагменты расколотой брони.       — Я хотел поблагодарить тебя, — начинает Рицу издалека, но искренне, — за то, что спрятал фотографии. Не знаю, что бы я делал, если бы мама нашла их.       — Не за что, — улыбается брат и больше ничего не говорит.       Продолжает сидеть, скрестив ноги на футоне, и Рицу старается не задерживать взгляд на его голых лодыжках или пуговицах ночной рубашки.       — Они всё ещё у тебя? — снова пытается подступиться Рицу, но в то же время осознаёт, что нет смысла ходить вокруг да около.       С братом нужно быть более конкретным и решительным, если он действительно хочет чего-то добиться, а не просто сделать одну показательную попытку и, не получив желаемого, с облегчением уйти. Это не сложно, просто страх лижет пятки.       — Да, я их убрал. Я сам прибираюсь в комнате, мама сюда не заходит.       Рицу судорожно вздыхает, подходя ближе к краю.       — Ты не мог бы вернуть мне их?       — Зачем? — спрашивает брат, и его взгляд всё ещё любопытный и ясный, совсем не такой, как в ночь, когда Рицу исказил его.       Прыгнуть в бездну во второй раз не то же самое, что в первый. Сейчас Рицу сделает это по своей воле, и у страха есть время разрастись и окрепнуть. Тогда это случилось резко, внезапно, и Рицу осознал это, уже падая вниз.       Тут было темнее. Шторы были чуть приоткрыты, и лунный свет очерчивал комнату достаточно, чтобы в ней можно было рассмотреть всё, что Рицу было нужно. Короткая яркая вспышка на минуту ослепила его, но это всегда длилось недолго. Когда глаза привыкают к темноте, кажется, что вокруг не так уж и темно, но фотоаппараты лишены этой способности. В темноте фотографии получаются неточными репродукциями «Чёрного квадрата», и потому в каждом из них есть функция вспышки. Для привыкших к темноте глаз она слишком яркая, настолько, что это становится опасно.       Брат спал крепко, но Рицу не хотел рисковать. Вместе с тем он очень хотел больше его фотографий, настолько, что к тому моменту успел отбросить все основные меры предосторожности. Раньше он был намного аккуратней, но его желания росли и жрали его здравомыслие на завтрак. Он перестал для прикрытия делать вид, что фотографирует пейзажи, и все его плёнки постепенно заполнились лишь братом. Фотографировать его ночью во сне — одна из последних идей Рицу. Она возникла в голове, пока он дрочил, воображая, что делает это прямо над братом в его комнате, и не ушла после разрядки. Наоборот, она впиталась в него, и Рицу не смог от неё избавиться.       У Рицу вообще было много разных фантазий, особенно тогда. Эта была одной из самых безобидных, поэтому он в итоге и поддался. Были и те, о воплощении которых он вне своей комнаты никогда не задумывался. Он бы ни за что не причинил боль брату. Никогда бы не тронул его, но подобные воображаемые сценарии насыщали его в одиночестве. Они казались Рицу наиболее правдоподобными, и заодно варили его душу в котле вины и ненависти к себе. Конечно, Рицу должен был страдать в нём один. Брат был неприкасаем, но эта конкретная идея отравила представление Рицу о том, на каком именно расстоянии ему стоит держаться. Это же просто фотографии. И брат бы никогда не узнал, если бы Рицу был достаточно осторожен.       А потому Рицу быстро пристрастился к привычке проникать в комнату брата ночью с фотоаппаратом и школьным галстуком. Им он накрывал брату глаза, чтобы вспышка не потревожила его сон. Плюс вид брата с как будто бы завязанными глазами быстро начал казаться Рицу возбуждающим. Очень скоро Рицу продвинулся чуть дальше — стал расстёгивать верхние пуговицы на ночной рубашке брата и оттягивать приоткрытый воротник рукой. Брат всегда был укрыт одеялом, и стаскивать его и тревожить сон Рицу опасался, а потому доступны ему оставались лишь две-три пуговицы. Но он продолжал надеяться, что однажды ему всё же улыбнётся удача.       Комната снова стала видимой, мешали лишь цветные пятна, отпечатавшиеся на сетчатке глаз. Рицу проморгался, чтобы они поскорее пропали, и закрыл объектив. Его щелчок совпал с громким тиком старого будильника, который стоял на полу возле футона брата. Разрез обнажённой кожи, белевший в темноте, спускался к краю одеяла, и Рицу, паря над ним, не дотрагиваясь, провёл над ним рукой и пошёл выше, огибая круглую щеку, чтобы подцепить галстук, осторожно поднимая его с крепко сомкнутых глаз. Но на этот раз они были открыты.       Рицу обнаружил, что падает в бездну. Никто из них не двигался. Рицу замер, держа в одной руке галстук, в то время как вторая лежала поверх лежавшего на его коленях фотоаппарата, и в этой позе он застыл, как холодный воск. Он отказывался верить в происходящее, но только готовящееся прорасти отрицание вновь и вновь разбивалось, потому что он не мог оторвать взгляда от шокированных открытых глаз брата.       Ему срочно нужно было оправдаться, но в то же время он отказывался открывать рот и ломать застывшую неподвижную сцену. Совершенно тупая, рождённая паникой мысль уверяла его, что ему ничего не придётся объяснять, если они замрут так навеки. И последствий никаких не будет — только растянувшееся в вечности мгновение перед концом. Он будет падать, но никогда не достигнет дна. Мышцы свело вместе с челюстью.       Конечно, ничего логичного в этих вызванных ужасом мыслях не было. Мгновение разбилось, когда брат моргнул, а когда он нащупал рукой расстёгнутые пуговицы и опустил свой жуткий взгляд на фотоаппарат, умерла и надежда, что он мог понять ситуацию неправильно. Он выглядел таким растерянным и настороженным, каким ещё не выглядел никогда, и Рицу продолжил падать в надежде разбиться, чтобы больше никогда его таким не видеть.       — Что ты делаешь, Рицу? — спросил он, поднявшись и начав застёгивать ночную рубашку обратно.       — Брат, я… Это не то… Я не… Я бы не стал…       Слова захлебнулись в горле, и Рицу чувствовал себя пойманным в капкан кроликом, беспомощно трепыхающимся перед смертью. Брат продолжал неверяще смотреть на него, и от этого Рицу было ещё более тошно и страшно. Губы, не способные сформулировать ничего, что могло бы его спасти, задрожали. За ними задрожало и остальное тело.       — Ты фотографировал меня? — задал наводящий вопрос брат.       Точно так же, как раньше ему самому наводящие вопросы задавал Рицу, ведя чуть ли не за руку от одного к другому маленькими шажками, постепенно подводя к правильному ответу. Брат не любил заниматься домашкой, но всё же, когда он добирался до верного ответа, его взгляд загорался, и Рицу обожал наблюдать за этим. То, как он оживлялся, снова начинал верить в себя, было одним из любимейших зрелищ. Поэтому Рицу любил смотреть на него, когда помогал ему с уроками. Однажды удалось поймать этот прекрасный момент на плёнку. Одна из его любимых фотографий. Она лежала в той же коробке, среди грязных ночных снимков, сделанных без спроса в этой комнате.       Теперь ведомым стал Рицу. Под неотрывным взглядом брата, следующим за ним, как за опасным животным, Рицу, не найдя в себе ни слов, ни сил, закивал. Из глаз брызнули слёзы страха, стыда, обиды и раскаяния. Он был виноват. Он был так виноват, что изворачиваться было просто бесполезно и бесчестно. Рыдания синхронизировались с дрожью, колотившей тело, и в единой силе согнули Рицу пополам. Он больше не мог смотреть на брата. Даже если бы и хотел, он бы не смог, потому что слёзы размазали нечеткие контуры ночи, а вина тяжело легла на спину и плечи, припечатав его сгорбленную фигуру к полу. За стеной спали родители, и Рицу старался всхлипывать тише, чтобы не разбудить и их. Мысль о том, что брат мог позвать их и всё рассказать, заставила рыдать сильнее, и Рицу долго не мог остановиться и выдавить из себя хоть слово. Он закрыл руками рот в попытках быть тише, и его отвратительные задушенные всхлипы и хлюпанье соплей в носу было единственным, что он слышал.       Брат молчал. Это не было привычным безмятежным молчанием, в котором он пребывал обычно. Это молчание было похоже на оглашение приговора. На тишину перед взмахом топора палача. На звон колокола, и звенел он по Рицу.       Когда Рицу успокоился настолько, чтобы не загибаться в истерических спазмах, он нашёл в себе смелость вновь взглянуть на брата. Тот уже не смотрел на него в ответ. От теребил край одеяла, спасавшего его от грязных рук Рицу всё это время, и его голова была опущена так низко, что его глаз было совсем не видно — они утонули в чёрных провалах теней.       — Уже поздно. Иди спать, — сказал он тогда.       — Брат, пожалуйста, прости меня, — испуганно зашептал Рицу в ужасе от мысли, что брат больше никогда не заговорит с ним, если он выйдет, так и не оправдавшись.       — Я устал. Поговорим после школы. Я пропущу клуб.       Сжавшись, Рицу стыдливо уполз в свою комнату. Он так и не смог уснуть — до самого утра его трясло и тошнило под одеялом, а день в школе совсем выпал из памяти, и, судя по всему, учителя тогда решили, что он заболел. Всё выделенное ему время в перерывах между ненавистью к себе и страхом он планировал, что и как он скажет. Было заманчиво придумать какую-нибудь лживую отмазку, но он был пойман, пойман, пойман, как он мог верить, что он не будет пойман? Это крутилось в его голове, не прекращаясь, в общем истерическом шторме. Он мог бы соврать брату, но он но он никогда бы не понял после, поверил ли ему брат. Он погряз бы в безостановочных толкованиях ничего не выражающего взгляда брата, и это окончательно свело бы его с ума. Он уже сходил с ума.       После школы он вывалил перед братом всё, что у него было. Разложил дрожащими руками на полу своей комнаты его исписанные ручки с обгрызанными колпачками, осенние листья, в которых они валялись, дурачась после школы, засушенные между листами его любимой манги, и фотографии. Много самых разных фотографий: сделанных на праздниках, на выходных в доме у бабушки, в школе, на спортивной площадке и, конечно, ночью над его спящим телом. Брат сначала выглядел ошарашенным, медленно перебирая содержимое тайника Рицу под его заикающийся лепет, но скоро его лицо совсем закрылось и стало непроницаемо, чем дальше он просматривал задокументированное в уликах развитие смелости и морального разложения Рицу. Рицу казалось, что он больше не человек. Всё человеческое слезало с него с каждым неверным шагом, как отслоившаяся кожа, и теперь осталась только неприкрытая извращённая суть, которую корёжило от длительного нахождения на свету. Не было больше никаких «дружных братьев». Один из них свернул не туда и потерялся, оставив вместо себя лишь тень, скованную пороком и отвращением.       — Зачем тебе всё это? — спросил брат, прервав длительное молчание.       И бледная тень, заходясь в спазмах и рыданиях, как бес, облитый святой водой в стенах церкви, грязными непослушными губами посмела признаться в извращённой постыдной любви. Как бы он ни презирал себя и это чувство, иначе он описать его не мог. Где-то под отвратительными порывами, желаниями и поступками скрывалось изначальное чистое и невинное, как сам брат, ядро. До того, как Рицу всё засрал.       Брат сказал, что это неправильно, что так поступать нельзя. Что Рицу его сильно напугал и что он не хочет, чтобы Рицу фотографировал его где угодно и когда угодно без спроса, особенно по ночам. Что не нужно больше тайком проникать в его комнату, пока он спит. Или подглядывать за ним. Он попросил Рицу быть с ним честным, если уж с Рицу такое случилось. И Рицу отчаянно соглашался, просил прощения и клялся, что он больше никогда так не поступит. Что он исправится, станет лучше, правильнее, что он больше никогда не обманет доверия брата. Это были не просто слова. Ради него и его одобрения Рицу сделал всё и сделал бы ещё больше, если бы от него потребовалось.       В комнате брата Рицу стоит впервые с той ночи, преследующей его в кошмарах, и молится, чтобы эта не стала второй такой. Но прыгать в бездну во второй раз всё ещё безумно страшно. Прошло десять лет, но Рицу — всё та же обезображенная тень, бьющаяся в исступлении и экстазе при одной только мысли о брате.       — Ты сказал, что я могу их оставить, если хочу. Я всё ещё хочу. Если ты не против.       Пол не проваливается под его ногами, а лицо брата не становится безжизненной маской, которая обличает его в самых омерзительных подробностях его фантазий, как происходит в его худших снах. Брат задумчиво смотрит на Рицу, как на информационное табло, читая, но не до конца понимая прочитанное.       — Разве они тебе ещё нужны?       — Да, пожалуйста, верни их.       — И ты продолжаешь делать с ними всё то, о чём ты говорил? — осведомляется брат прямолинейно, пока Рицу загорается унизительным румянцем и снова чувствует себя чужеродным, и беспощадно добивает: — Онанируешь на них?       Он спрашивает так, как врач спрашивает пациента о симптомах. Стыд тонкой коркой расползается по душе, но это не то озверелое презрение к себе, отпечаток которого Рицу таскал внутри ещё очень долго. У него было много времени осмотреть и принять себя вместе со всеми испорченными сторонами. Он врос в эту неприглядную шкуру, и она села на него как влитая. Он знает, какие безобразные качества прятать в тени и одиночестве, а какие демонстрировать на всеобщее обозрение. Он познал простую истину: никакого «другого Рицу» никогда и не было. Была лишь выгодно подсвеченная сторона и внезапно оголившаяся малоприятная другая, но всё это время они принадлежали одной сущности. Поэтому Рицу стыдно, да, потому что кто бы не постеснялся так открыто обсуждать тему мастурбации на фотографии объекта своих желаний с ним самим? Но не более того.       — Да. Мы же это уже обсуждали. Но если ты больше не согласен, то ладно, просто так и скажи, — добавляет Рицу, потому что вспоминает, что брат мог и передумать, и то, что он так долго спускал Рицу с рук это безобразие, — щедрый снисходительный жест.       Если это так, то Рицу придётся отступить, хотя мысль о том, чтобы расстаться с допустимым способом обладания хотя бы частичкой брата, больно колет в груди.       — Я просто не знал, что ты до сих пор делаешь это. Я думал, ты любишь Рей. Теперь я не совсем уверен, что происходит.       Брат и правда выглядит немного растерянным. Это всё ещё довольно унизительно, но это та цена, которую пообещал платить Рицу, чтобы брат принял его назад.       — Хочешь поговорить об этом?       Глаза брата расширяются в предвкушении очередной препарации души Рицу. Это было бы жутко, если бы он не был таким очаровательным. Брат хлопает ладонью по свободному месту на футоне перед собой. Рицу начинает казаться, что всё обернётся не просто ещё одним постыдным откровением. Но это всё равно неловко и вряд ли перестанет ощущаться таковым.       — Да. Только выключи свет, мама будет ворчать.       Непрошеные фантазии пытаются пробраться в голову, но Рицу развернёт их позднее. Он послушно щёлкает выключателем и садится напротив брата, резко превратившегося в чёрный силуэт, еле очерченный тусклым светом по правой стороне.       — Ты ведь не ненавидишь меня? Ничего не изменилось? — запоздало уточняет Рицу, захваченный призраками старого страха.       Лицо брата снова неразличимо, а потому нечитаемо, и это возвращает весь личностный рост Рицу в начальную маленькую напуганную точку.       — Я никогда не буду тебя ненавидеть, — раздаётся полушёпот брата, и эмоциональная качель снова бросает Рицу обратно в зону не оформившихся фантазий.       Он ночью в комнате брата. На его футоне, в темноте. Наедине с ним. Дыхание сбивается уже совсем по другой причине. Теперь он в плену у этой маленькой иллюзии близости. Если его секреты — цена за неё, то Рицу вывернет себя без раздумий.       — Ты должен знать, что в любом случае у нас всё прекрасно. Ничто из того, что я тебе сейчас скажу, на самом деле не имеет большого значения. У меня всё под контролем, ладно? Тебе не нужно волноваться.       — Хорошо.       — Понимаешь, для того, чтобы быть с кем-то в отношениях, необязательно любить его так, как обычно показывают в фильмах. На самом деле это встречается достаточно часто. В браках по расчёту, например. Или в традиционных договорных. Считается, что такие браки даже крепче.       — О. Я не знал. Так вы просто договорились?       — В некотором смысле. То есть Рей — хорошая девушка. И я уважаю её и очень ценю. Ещё она ценный сотрудник, так что всё будет в порядке, даже если у меня есть чувства к другому человеку. Это ничего не меняет.       Глаза Рицу приспосабливаются к полутьме, и брат снова обретает видимые черты, прорисованные толстой кистью. Тени на его лице сливаются с опущенными ресницами, делая их похожими на чёрные крылья.       — Но разве она не против? Она не обидится, если узнает, что ты делаешь с моими фотографиями?       — Её не расстроит то, чего она не узнает, — просто отвечает Рицу.       — Разве это правильно?       Шёпот и полутьма накладывают интимный фильтр его на слова, и во рту Рицу накапливается слюна. Ему нужно быть втрое сконцентрированнее и осторожнее в такой обстановке. Когда какой-нибудь милый жест брата вызывает острый приступ влюблённости, Рицу становится идиотом. Но это не так страшно, чем когда он возбуждён. Возбуждение делает его пациентом, перенёсшим лоботомию, и в этом состоянии он делал худшие выборы в своей жизни. Рицу медленно выдыхает, впиваясь ногтями в свои колени.       — Я понимаю, как это выглядит на первый взгляд, — дипломатично утверждает он, готовый блеснуть далеко заранее подготовленной речью, — но если ты присмотришься к ситуации, то увидишь, что в этом на самом деле нет ничего плохого. Скажи, в чём конкретно ты видишь различия между тем, как я скрываю от Рей некоторые факты, которые её расстроят, от того, что я скрываю их от родителей?       — Э-эм, — протягивает брат, и Рицу терпеливо ждёт.       Как бы он ни лелеял мысль о том, что брат скрыл его наклонности от родителей исключительно ради самого Рицу, это было не совсем так. Тогда он не хотел себе в этом признаваться, но Рицу уже тогда понял, что брат сделал это и для них в том числе. Он знает, что такое ложь во благо, потому что ему самому пришлось её использовать. И Рицу знает, что он знает, а потому ответ брата закономерен:       — Не знаю.       — Потому что их нет, — вкрадчиво разворачивает, пережёвывает и вкладывает прямо в голову брата идею Рицу. — Так ведь лучше, разве нет? Так мы все можем быть счастливы, без исключения. Разве это не правильный подход?       — Я даже не думал об этом. Наверно, ты прав, — ещё тише бормочет брат, и на лице Рицу расцветает осторожная улыбка.       — Спасибо, брат. Для меня важно, что ты меня понимаешь. Спасибо. Я люблю тебя, — не сдержавшись, выпаливает Рицу, но это не проблема. Это не впервые, и это не новость. Это то, что брат давно понял и принял в нём.       Брат ёрзает на месте, его пальцы беспокойно сплетаются и расплетаются между собой, и Рицу снова начинает казаться, что он всё-таки переступил черту. В животе неприятно холодеет. Возбуждение выпускает из плена все захваченные в заложники баллы интеллекта, и Рицу остро осознаёт, что брату всё равно может быть неловко выслушивать очередное признание в такой обстановке. Ему даже некуда отступить — Рицу подобрался ближе, чем обычно, прямо в его комнату. Вряд ли он ожидал такого развития событий, когда разрешил войти.       Но когда брат отвечает, его голос не сдавленный и не испуганный. Наоборот, в нём есть что-то, что Рицу с первого раза не может распробовать, потому что это что-то новое.       — А как думаешь, к чему ещё это может относиться?       Мысленно прокрутив предыдущий разговор в голове, Рицу приходит к забавному выводу: брату хочется кого-то обмануть. Если отбросить неприятное предположение, что речь про него, Рицу счастлив. Он боялся, что доверие брата было навсегда уничтожено и погребено в старой обувной коробке, и, даже когда брат согласился поверить ему вновь, паранойя никуда не ушла. А потому каждый раз приятно, когда брат советуется с ним или рассказывает то, что не рассказывает больше никому. Вдвойне приятно то, что, заручившившись его поддержкой, брат хочет сделать не особо добродетельный шаг. Втройне приятно, что он прошепчет свой маленький секрет в такой интимной обстановке. Рицу вновь поддаётся её зачаровывающему влиянию.       — На самом деле ко многим ситуациям. Все даже не перечислить. Знаешь, когда в детстве учили, что обманывать плохо, обычно не упоминается, что есть много исключений, но они есть. Так что не стоит переживать. Расскажи, в чём дело?       Чтобы видеть лицо брата и лучше его слышать, Рицу наклоняется чуть ближе. Черные круглые глаза встречаются с ним взглядом и тут же прячутся за ресницами, тени которых расползаются по мягким щекам так низко, что те темнеют полностью.       — Я просто подумал, что если ты всё равно всем этим занимаешься, то, наверно, не будет так уж плохо, если к этому добавится что-то ещё? — сбивчиво бормочет брат.       Его дыхание, ещё свежее, омывает лицо Рицу, как волшебная пыль. Потому что от него Рицу снова сложно ворочать извилинами, а брат так близко. Начинает даже казаться, что не его щеках вовсе не тени, а румянец, и у Рицу кружится голова. О чём они говорят? О его дрочке? Рицу совсем не против. Член набухает в штанах, и если брату хочется о нём поговорить, то кто такой Рицу, чтобы ему отказывать? Что угодно, связанное с его членом и его братом одновременно, кажется Рицу потрясающей идеей, лучшей. Его любимой.       — Да, я тоже так думаю, — говорит Рицу, и горло вибрирует от того, как понизился его голос.       Неровный мятный выдох снова на его лице. Брат заглядывает ему в глаза, и тени остаются лежать на его щеках тёмными пятнами. Он облизывает губы. Рицу забывает, что он должен делать, чтобы оставаться в сознании рядом с ним. Бесполезные особые техники, придуманные и вычитанные в интернете, выпадают, как лишний груз за борт.       — Если никто не узнает, то всё будет в порядке?       — Конечно, всё будет хорошо, я обещаю.       Что именно он обещает, Рицу не знает, но это не так важно. Чего бы ни хотел брат, Рицу может сделать это и проследить, чтобы последствия брата не коснулись. Сейчас в его голове непуганое множество дальнейших сценариев. От каждого из них Рицу отводит внутренний взгляд, чтобы не надумать себе слишком многое. Он попытается их хорошенько вспомнить завтра.       Все планы не поддаваться возбуждению попадают, когда брат нервно расстёгивает верхнюю пуговицу ночной рубашки. Рицу не может определиться, кто он — хищник, замерший перед прыжком, или жертва, застывшая под его взглядом. Брат расстёгивает ещё две прежде, чем одёрнуть руку. В приоткрывшемся треугольнике знакомые, отпечатавшиеся в голове намертво родинки. Во рту копится слюна, пальцы, удерживаемые на коленях, сводит от желания прикоснуться к нему, пока он повторяет за Рицу его непозволительные шаги. Но Рицу молчит и ждёт хоть какого-то намёка на то, что происходит, и главное, что ему можно.       — Так нравится?       — Да, очень, — сглотнув, отвечает Рицу, и на лицо брата пробивается робкая улыбка.       Их лица очень близко друг к другу, и Рицу осмеливается наклониться ниже, чтобы ткнуться своим лбом в его и встретиться кончиками носов. Так он лишается возможности видеть лицо брата, но соприкасается с ним, делится выдохами и улавливает все незначительные изменения в его дыхании. Брат не отстраняется.       — Ты всегда расстёгивал две или три, — шепчет он почти в губы Рицу, и выбор между ответом и попыткой всё же поцеловать его, проверив ещё одну границу его сегодняшней податливости, сложен. Рицу учился быть осторожным, но, кажется, у него может появиться короткий шанс об этом на время забыть.       — Боялся, что проснёшься, если стащу одеяло.       — А если бы я точно не проснулся, сколько бы ты расстегнул тогда?       — Все, — отвечает Рицу и дотягивается до четвёртой пуговицы, чтобы повертеть её между пальцев.       Он не пытается расстегнуть её. Пока. Но дыхание брата уже сбивается. Рицу хочет облизать рот, через который выбиваются нервные выдохи. На руку Рицу ложится влажная ладонь и просто остаётся сверху, не пытаясь его остановить.       — А что бы ты ещё сделал, если бы знал, что я не проснусь? — шепчет брат прямо в губы, и Рицу еле сдерживает себя. Но на этот вопрос он точно должен снова ответить.       — Ничего. Обещаю, я бы ничего не сделал. Я бы не поступил с тобой так, брат. Я бы не смог.       Лоб и нос брата дёргаются, и Рицу догадывается, что брат улыбается. Он верит ему, и это точно не ложь во благо.       — А если бы ты узнал, что я тоже хочу? — снова спрашивает он, и на этот раз Рицу перекатывает лицо, чтобы поцеловать его.       Брат отвечает с трескающейся неуверенностью, из-под которой просачивается скрытое нетерпение. У него неровная сухая кожа губ, но она разглаживается под влажным языком Рицу, становится мягкой и эластичной, податливой. Это невольное обещание. Ладонь на руке Рицу сжимается, но не мешает расстегнуть четвёртую пуговицу и перейти к остальным.       Границы всё ещё где-то далеко, Рицу шарится во тьме, но не находит их. Под полами рубашки раскрывается тёплое, почти горячее тело. Мышцы сокращаются под ладонями Рицу, пока он нежно оглаживает живот и рёбра брата. Его дыхание скачущее, он то и дело пытается выдохнуть Рицу в рот, и Рицу это нравится. Он ловит его выдохи, усмехаясь, и целует снова. Сейчас он самый счастливый человек во вселенной. Восторженный ребёнок, впервые разворачивающий подарок, о котором мечтал всю жизнь. Он проводит растопыренными пальцами по соскам, на которые когда-то объявил охоту, но так и не смог поймать в кадр. Под правой рукой сердце брата бьётся быстро-быстро. У Рицу тоже. Его сердце — искрящаяся в груди петарда, набитая любовью, эйфорией и вожделением.       Он скользит ладонями выше, по ключицам и изгибу плеч, и скидывает с них ночную рубашку. Она спадает по рукам и спине брата вниз, застревая на локтях, и брат отпускает Рицу, чтобы сбросить её рядом с футоном. Это разрешение. Зелёный сигнал светофора, пропускающий Рицу на новый виток пылающей жажды. Она горит, как и всё вокруг, как и сам Рицу, плавится и перестаёт разбирать хоть что-то вокруг себя, что не связано с кожей брата под ладонями, его губами, языком, полостью рта, заикающимся дыханием и негласным разрешением.       В голове Рицу было так много идей. Так много разложенных по полкам фантазий, которыми он упивался и которые так тщательно хранил, никогда не надеясь воплотить их в жизнь, просто оставить себе, как маленькое тайное утешение, и лелеять в голове в одиночестве или закрывать глаза и прокручивать их, распаляя себя с кем-то другим. Сейчас он ослеплён. Впервые ему выпал шанс попробовать что-нибудь из этого золотого запаса, а вместо этого он мечется по тёмному кабинету своей головы, слепо тыкаясь по углам и не помня, куда податься. Лампочки перегорели, не выдержав перенапряжения от прикосновения к брату.       По рёбрам брата рассыпаются мурашки, когда Рицу неспешно проводит по ним пальцами и спускается ниже, чтобы, дотронувшись до резинки штанов, снова скользнуть выше, уже по спине, и продолжать ласкать всю открытую для него кожу. Они крепнут и расползаются, когда Рицу отделяется от его влажного рта с звонким хлопком и прикусывает его ухо. Они появляются на его шее, когда Рицу спускается, чтобы осыпать её поцелуями и осторожными укусами.       Кажется, у Рицу был разумный план на такой случай. Он тешил себя мечтой о его осуществлении, когда уже переехал поближе к университету, лишился девственности и хотя бы имел представление о том, что делать с телом другого человека в постели. Он мечтал, что, если у него появился бы шанс переспать с братом, он бы не спешил. Он бы медленно изучал его тело, находя эрогенные зоны, кропотливо выясняя, что и как ему нравится, чтобы стать экспертом в его теле. Он бы стал лучшим, он научился бы доставлять ему такое удовольствие, с которым никто больше не смог бы сравниться, он посвятил бы этому всего себя. И тогда, возможно, брат бы выбрал его.       Вместо этого Рицу перегружен. Его руки, губы, его сердце навсегда обожжены, и способность думать и контролировать себя отброшены обратно в эпоху пубертата, когда его перевозбужденные влажные планы сводились к простой идее: хватать от брата всё, до чего он может дотянуться, пока тот даёт. Побыстрее и побольше. Рицу нравится вкус его кожи, то, как он цепляется за его плечи, как подрагивает и вздыхает от лёгких укусов и как неровно и шумно дышит. Это то, что движет Рицу. У него нет плана. У него есть брат, которого можно трогать.       Брат стаскивает с него футболку и тянет за собой на футон, целуя Рицу в челюсть, шею, хватаясь за его плечи, пока Рицу укладывается на него и их голая кожа на груди и животе соприкасается друг с другом, это опаляющее будоражащее чувство. Оно тут же сгорает, стоит им соприкоснуться твердыми членами через слои ткани. Брат рвано выдыхает в ухо, и Рицу приподнимается, чтобы стянуть с него пижамные штаны заодно с трусами. Ему сходит это с рук. Брат поднимает ноги, вытаскивая их из штанин, позволяя Рицу полностью раздеть себя и беззастенчиво рассматривать своё тело. Его глаза чернее, чем всё, что когда-либо видел Рицу. Они — провалы в материальном мире в мир сбывшейся мечты. Его лицо, шея, плечи и член такие тёмные, что красный оттенок хорошо различим даже в полумраке. Он всегда был красивым, самым лучшим, от его взгляда перехватывало дыхание, и Рицу чувствовал себя таким маленьким, но это что-то другое. Это лучше всего, что успел навоображать себе Рицу за все эти годы. Он похож на концентрированную похоть. В голове Рицу звенит только пустота. Он поспешно стаскивает с себя остатки одежды и нависает над братом.       Он завороженно скользит рукой по груди брата вниз к животу, пока тот неотрывно смотрит ему в глаза, не отворачиваясь и не хмурясь. Его лицо пылающее и живое, рот приоткрыт, а круглые глаза блестят, как маленькое ночное небо, поймавшее в блики весь свет в округе. Его мышцы живота дёргаются, когда Рицу делает круг вокруг пупка и перескакивает пальцами на влажный кончик его члена, скользит по его длине, очерчивает поджавшиеся яйца и ныряет ниже, потирая вход в раздел своих самых смелых фантазий. Желание Рицу выкипает, ему кажется, он не может долго выживать с такой температурой тела, и последняя его потребность перед смертью или завтрашним утром, которое видится невероятно далёким и покрытым слишком плотным туманом неизвестности, — трахнуть брата, пока есть такая возможность. Если будут другие, он использует их сполна, он сделает всё, он будет играть с его телом часами, вылижет его с головы до пят, отсосёт ему дома, в туалете, за мусорными баками в переулке у ближайшего магазина, он сам заберётся на его член, он раскопает и воплотит в жизнь все возможные варианты. Но пока не было обещания, что у Рицу будет второй шанс. А потому Рицу выбирает вариант зарыться в доступную задницу брата так глубоко, чтобы выдавить из его прелестного молчаливого рта хотя бы один звук своим членом. Это его самое заветное желание, вершина его жизненного пути, квинтэссенция его существования. А потом он может хоть сгореть.       — У тебя есть что-нибудь подходящее? — шепчет Рицу, намекающе надавливая на его то сжимающийся, то расслабляющийся под пальцем анус.       Брат смотрит на него, не показывая, что он понял или вообще услышал слова Рицу. Его таз покачивается в такт поверхностному давлению Рицу, а пальцы сжимают и сбивают простыню на футоне.       — Что? — выдыхает он через неопределённый момент времени, когда они смотрели друг на друга, а палец Рицу поглаживал его вход.       — Нужно что-нибудь в качестве смазки. Ты никогда не пробовал играть с собой?       — Пробовал, — признаётся брат, и его взгляд мечется к письменному столу у окна.       Рицу улыбается ему, прежде чем пойти рыться в ящиках стола. Раньше, когда Рицу приходил сюда помогать ему с уроками, они были забиты закончившимися ручками, короткими карандашами, ластиками, какими-то клочками бумаги, мангой и коробками с пластырями. Теперь тут влажные салфетки, пара шариковых ручек, спутанные провода, бумажные платки, а за ними, если запустить руку чуть дальше, нащупывается почти нетронутый тюбик смазки, один из двух, которые продаются в ближайшем магазине. Пальцы нащупывают в глубине ящика ещё одну коробку, похожую по форме на пачку презервативов, но Рицу отдёргивает руку, хватает смазку и закрывает ящик, выкидывая из головы всё, что не касается сегодняшней ночи и ожидающего его на футоне брата. Особенно голого брата. Особенно брата, готового заняться с ним сексом. Весь остальной мир с остальными людьми может схлопнуться и исчезнуть.       Взгляд брата такой внимательный. Губы Рицу пересохли, и теперь он может не облизывать их, а снова присосаться ко рту брата небрежным долгим поцелуем, после которого их губы снова блестят. Брат послушно целует в ответ, его влажный язык крутится вокруг языка Рицу. Рицу потирает большим пальцем свободной руки его сосок, пока в другой греется смазка, их члены соприкасаются друг с другом, а руки брата гладят и сжимают кожу на его спине. Вся сексуальная жизнь Рицу прежде — подготовка к этому моменту, чтобы он мог удержать свой пульсирующий член и не всадить его в неподготовленную дырку, даже когда яйца болят от непреодолимой потребности сделать это. Тело брата такое гладкое, отзывчивое, манящее, что сложно сосредоточиться на чём-то другом. Рицу отстраняется и садится на колени возле его раздвинутых ног. В этот раз, выжав смазку на пальцы, он недолго давит на внешнее кольцо мышц и погружает указательный палец внутрь, глядя брату прямо в глаза.       — Ты часто пробовал? — спрашивает Рицу, водя пальцем по внутренним стенкам.       Лицо брата всё такое же покрасневшее, открытое и идеальное, с влажными приоткрытыми губами. Сжимаются только мышцы вокруг пальца Рицу, слабо и нерегулярно. Он мотает головой. Ровные срезы волос перьями рассыпаны по белой наволочке.       — Не понравилось? — уточняет Рицу, добавляя второй палец.       — Не совсем понял, — шепчет брат, и Рицу нежно усмехается.       Он массирует его двумя пальцами изнутри, неспешно нажимая и лаская простату, пока дыхание брата не становится глубже, а мышцы не начинают сжиматься в такт его движениям. Лицо брата снова темнеет, когда он выдыхает через рот и чуть выгибается.       — Теперь понял?       — Да, — ещё тише шепчет брат, и Рицу довольно вводит три пальца с лёгкостью одного.       — Думал когда-нибудь обо мне в такие моменты? — выскальзывает отчаянный вопрос, но Рицу осаживает себя, как взбунтовавшуюся лошадь.       Это не так уж важно. Рицу переживёт. Важно, что сегодня брат думает о нём, катается задом по его пальцам и находится в минуте от того, чтобы оказаться на его члене.       Закусив губу, брат коротко кивает в ответ, и теперь это один из самых важных вопросов в жизни Рицу. Ещё один, о котором Рицу теперь будет думать, не переставая. Возможно, потом даже получит возможность расспросить о нём поподробнее. От этого ответа яйца болезненно поджимаются, а терпение резко заканчивается. Рицу вынимает пальцы, пристраивается смазанным членом к растянутому анусу и входит.       Это рубеж, за которым остаётся всё человеческое, что было в Рицу. В его голове больше нет ничего, способного формировать связанные мысли. Что-то инстинктивное удерживает его от того, чтобы начать долбить кишки брата без паузы и перерыва, но этот поводок короткий и слабый, он рвётся, когда в его плечи впиваются пальцы брата, а из его рта выходит почти озвученный вздох.       Взгляд постоянно мечется между открытым, но лишённым всякой осмысленности лицом брата и завораживающим гипнотизирующим видом того, как член Рицу снова и снова входит в его раскрытую задницу под звук звонких шлепков, с которыми его яйца бьются о белые ягодицы. Этот звук не перекрывают ни дыхание брата, ни шум крови в ушах Рицу, он, наверно, даже способен разбудить родителей, но если они и проснутся, то вряд ли догадаются, кто сейчас лежит под Рицу. Да пусть бы и догадались, это уже было бы неважно, Рицу всё равно больше не слез бы с него. Сейчас вся его жизнь, его естество сосредоточено в отрезке плоти, плотно обволакиваемом податливыми стенками брата.       В этой прекрасной симфонии не хватает только одного звука, который наверняка звучит в раю. Рицу выпрямляется, разводя ноги брата чуть шире. Руки сползают с его плеч и бессильно падают по обе стороны от головы брата, как набитые ватой, а не мышцами. Брат смотрит ему в глаза, но за этим взглядом нет ничего, ни одной мысли, они красивые, блестящие и пустые. В них чистая нефильтрованная похоть, и теперь это любимый взгляд Рицу, самый желанный среди всех. Рицу крепко держит его член, больше массируя скользкой рукой головку, чем надрачивая длину, и это медленный и нарастающий эффект.       Дыхание брата становится поверхностнее, и сильные толчки Рицу выбивают его выдохи изо рта ритмично и шумно. Покраснение с плеч спускается ещё ниже, к груди, а руки безвольно дёргаются, пока он не может придумать, куда их деть и за что схватиться. Пока он вообще не может думать. Его задница обхватывает член Рицу так крепко и так сладко, что хочется выть, но Рицу душит в себе эти звуки, заглядывая мечущемуся брату в глаза. До тех пор, пока его красная грудь не вздымается и шумные выдохи не наливаются новой нотой — его сдавленным голосом, прямо перед тем, как он изливается в руку Рицу и себе на живот, пока Рицу продолжает трахать его поджавшуюся задницу ещё некоторое время и кончает внутрь.       Вытащив член, он наблюдает, как вслед за ним вытекает вниз по ложбинке и впитывается в мятую простынь его сперма. Он больше не фотографирует всё подряд, но этот момент, возможно, хотел бы. Это наполняет его грудь чувством завершённости. Брат расслабляется и вытягивает ноги, смотря на Рицу усталым сытым взглядом. Его кожа бледнеет на глазах, но взамен красивому румянцу он показывает Рицу маленькую довольную улыбку. Сердце Рицу трепещет в груди не меньше, чем до этого, но теперь к этому прибавляется ещё одно невероятно отупляющее и ликующее чувство.       — Я люблю тебя, брат, — бесстыдно шепчет он, укладываясь рядом с братом на его футон, и брат придвигается ближе в влажные потные объятия.       Он долго смотрит Рицу в глаза, гладя его по щеке, как будто тоже хочет сказать ему что-то. Может, объясниться или наоборот, возразить. Но он молчит, а потом целует в губы долгим нежным поцелуем.       Впервые за долгое-долгое-долгое время Рицу засыпает абсолютно счастливым.