Стать худшей версией себя

      Это перестало быть жизнью.       Раньше она казалась нормальной. Тогда, когда он упорно делал вид, что нет у него никакой второй стороны, оставляя для неё чётко очерченные фрагменты, разбросанные только строго допустимое время в строго допустимых местах. Оставшиеся стороны жизни, восстановленные, аналогичные натуральным, встраивались в него, как влитые. Он знал своё место. Знал, куда ему нельзя заходить, где нельзя теряться, и самодисциплина и выстроенная по продуманному плану рутина позволяли ему не просто казаться нормальным и довольным, он и так почти был таким. Он сам почти поверил в это. Это всё оказалось ложью, в которую у него больше нет шансов влезть нормально.       Себя он больше не обманет. В тот момент, когда брат подпустил его ближе, тонкая иллюзия за спиной Рицу растворилась. Обернувшись, он больше не может найти её следов. Ему больше некуда возвращаться и негде прятаться. Брат снова нечаянно сломал проект, над которым Рицу упорно трудился: жизнь на расстоянии от него.       Это значит, что ничего больше не работает. Рицу выходит из дома ранним утром во влажно-прохладные объятия тусклых улиц и думает о том самом полусонном зимнем утре, когда он окончательно осознал, что брат простил его. Призрак воспоминания идёт за ним, сидит с ним в метро, влечёт к яркому коробку комбини и разбухает, потому что утро больше не напоминание о хрупком равновесии отношений с ним, больше нет. Слова в книге нечитаемы, а сама она словно одноимённый полюс для его рук — отталкивает их от себя, чтобы вместо неё он взял в руки телефон.       Фотографию Рицу нехотя пролистывает. Вместо этого он читает их переписку в обратном порядке, просто так. Теперь даже самым простым и лаконичным сообщениям брата можно приписать тайный смысл. Рицу тешит себя фантазиями о том, как он мог увидеть и разгадать его раньше, вести себя чуть напористее, чуть смелее, чуть быстрее. Мечты и чтение занимают всё время до начала рабочего дня.       За дверью слышатся шаги и голоса, и Рицу выныривает из диалога обратно в сухую реальность, где у него есть начальник, работа, девушка, а брат далеко в другом городе, на расстоянии нескольких километров и пяти дней. До субботы очень далеко, и Рицу пока ещё не до конца осознаёт насколько. Он отправляет «с добрым утром» и, подумав, смайлик с сердцем и начинает долгий день.       Отчаяние накапливается постепенно, то подбираясь ближе, то снова отступая, но так же неумолимо, как прилив. Понедельник проходит даже лучше, чем обычно. Хосино исправляет ошибку в прошлом отчёте, акции компании немного подрастают, несмотря на активные попытки Сузуки Инк отожрать новый кусок рынка. Брат желает доброго утра в ответ и продолжает отвечать на все последующие сообщения Рицу, пропитанные нежностью и флиртом. На обеде настроение Рицу подпрыгивает настолько, что он включается в беседу с Мицуурой на тему любимых старых передач про призраков, чем вызывает в том невиданное ранее воодушевление. Шо продолжает жаловаться на испарившегося Фукуду, хвастается новым проектом и тем, как его мастерская набирает популярность без помощи его «долбаного папаши», пока Рицу лавирует в смыкающихся челюстях отдела финансового планирования компании, и день идёт неторопливо-хорошо, пока в офисах не начинает выключаться свет и Рей не стучит в дверь кабинета, чтобы позвать его на выход.       Тогда тоже не становится сильно хуже, но возвращение на рельсы выработанной внерабочей рутины выходит тугим и скрипучим. Квартира, обставленная по каталогам мебельных магазинов так, чтобы служить витриной жизни среднего класса, Рей, крутящаяся рядом, осторожно заглядывающая в глаза в попытке определить уровень его стресса, и много километров до того, что ему действительно нужно. Всё это кажется таким далёким, ненужным и бессмысленным. Новые яркие вспышки сообщений только подсвечивают окружающую серость, и этот контраст накапливается в глазах, как свинец. Будущее, которое он себе расчертил, теперь кажется тяжкой ношей, которую ему придётся тащить на себе без желания и надежды. Вопрос женитьбы ещё никогда до этого не казался ему настолько роковым. Теперь он — его лестница на эшафот.       — Десять миллионов, — провозглашает Шо, падая на диванчик из красной пластиковой экокожи напротив в пятницу.       Вокруг них — имитация разросшейся закусочной на заправочной станции, зажатой в четырёх стенах. Комбинезоны официантов подозрительно похожи на рабочий комбинезон Шо, который он сегодня даже не потрудился заменить на что-то более приличное. Другие гости подозрительно поглядывают в его сторону, силясь понять, стоит ли спросить его, почему он прошёл мимо и когда будет готов их заказ. Сам Шо непринуждённо крутит в руках барную карту, не обращая внимания на возникшую вокруг заминку.       Рицу уже готов дежурно отмахнуться и сразу выдать какую-нибудь колкость про то, как хорошо Шо вписывается в этот антураж и как, должно быть, заскучали его коллеги тут, пока он безбожно опаздывает на смену, и чтобы он принёс наконец нечто под названием «Улёт», который Рицу ждёт уже десять минут, но не может. Дорогу этому потоку слов преграждает логичная и ранее не рассматриваемая в серьёзном контексте мысль, что десять миллионов так-то хорошая сумма. Она — лишь вершина, венец, Рицу видел много разных хороших сумм, он смотрит на них каждый день, эта конкретная мысль опирается на целый каскад мыслей поменьше, которые, навалившись друга на друга, складываются в одну общую, стремительно формирующуюся в голове идею. За десять миллионов можно купить небольшой дом где-нибудь на окраине или квартиру. Но в основании всего этого лежит тот парень, испарившийся из-под носа якудза, и все вместе эти отдельные мысли, налипнув друг на друга, образуют перед Рицу новый мост.       — Эй, ты чего так пялишься на меня?       Шо отвлекается от барной карты и смотрит на Рицу. В его настороженном взгляде пока нет обоснованного опасения, но у него хорошая интуиция. И то, что он видит на лице Рицу, не даёт ему расслабиться. Рицу сам не знает, какое у него сейчас выражение, но если оно отражает хотя бы малую часть того, что рождается у него в голове в этот самый момент, Шо пусть и не до конца поймёт, но почувствует. И судя по тому, как хмурится его лицо, по капле теряя веселье, он чувствует.       То, что хочет сделать Рицу, нечестно. Некрасиво. Отвратительно вообще-то. Он пока понятия не имеет, как он уговорит брата и сможет ли вообще сделать это, но, если у него получится, ему нужно будет действовать немедленно, пока брат не опомнится и не передумает. А значит, ему стоит подготовиться заранее. Рот Рицу открывается почти механически, настолько он далеко от своего обычного состояния.       — По рукам.       — Что? О чём ты? — пока непонимающе хмурится Шо, но улыбка на его губах уже растаяла.       — Десять миллионов. Я согласен.       Шо непонимающе ухмыляется, но его лицо скукоживается тем сильнее, чем больше они смотрят друг другу в глаза.       — Да ты, блядь, шутишь! Даже не думай, не смей, я на это не пойду. Ты тоже задолжал якудза, чтобы купить тот сраный шкаф? Потому что это единственная причина, которую я хоть как-то смогу понять. Какого хрена, Рицу?       — Мне нужно свалить по-быстрому, а для этого было бы неплохо иметь какое-нибудь жильё подальше отсюда, — спокойно отвечает Рицу, пока Шо кипятится напротив, и цвет его лица постепенно приближается к цвету волос.       — Было бы неплохо? Неплохо?! Возьми ёбаную ипотеку, придурок!       — Ты не понял, мне нельзя тащить за собой финансовый шлейф. Мне нужна новая жизнь с нуля, сразу.       Шо шумно выдыхает, как готовящийся к атаке бык, но после этого сдувается и откидывается на спинку дивана. Дешёвая экокожа диванчика протяжно скрипит от каждого его движения. Он серьёзно смотрит на Рицу, пока его лицо теряет цветовую насыщенность.       — Предки узнали?       — Нет, лучше, — отвечает Рицу, не пытаясь скрыть горделивую улыбку.       — Ты хочешь похитить его?       — Какого хрена, Шо? Конечно, нет! — чуть ли не выплёвывает Рицу предшествующее самодовольство, готовый задохнуться от возмущения. — Как тебе такое в голову пришло? Я просто уговорю его. У нас, вообще-то, прорыв в отношениях.       Шо небрежно пожимает плечами, совсем не впечатлённый сердитым взглядом Рицу.       — Думаешь, я не видел, что ты в моей фотолаборатории проявлял? Мало ли какие ещё идеи успели вырасти у тебя в голове. Но эй, рад за вас! Поздравляю. Он ведь в курсе этого прорыва, да?       — Конечно, он в курсе! Я не тот жуткий образ, который ты постоянно из меня рисуешь. Я бы не стал принуждать его.       — Отлично, зато ты решил подставить меня перед батей! Спасибо, Рицу, ты настоящий друг.       Теперь, когда Шо не выглядит так, словно готов взорваться в любой момент, Рицу подзывает официанта, чтобы сделать заказ. Дальнейшему разговору только на пользу пойдёт, если Шо станет чуть более пьяным и чуть менее упрямым.       — Ты ведь даже не должен в этом участвовать, — говорит Рицу после первого стакана. — Я сам достану его из чёрного списка и позвоню. Договоримся без лишних посредников.       Шо раздражённо мотает головой.       — Нет, это уже нихрена не важно. Он решит, что всегда был прав, а я не был, и я это ненавижу, ты же знаешь. И у него будет этот дебильный снисходительный взгляд, типа он опять всех переиграл, боже, хоть бы ему кто-нибудь глаз подбил, а.       — Он не сможет ничего тебе предъявить, ты же ничего из сделки не получаешь.       — И как я ему это докажу? Он буквально годами был уверен, что мой отказ работать в его сраной компании и твоя должность у его конкурентов — это какая-то большая многоходовочка с моей стороны или рычаг давления на него, я так и не догнал. Он, блядь, сам придумал себе «план Шо» за меня, а ты теперь хочешь просто взять и выполнить ключевой пункт из его сраного списка? Он же меня совсем задолбает теперь.       — Мне жаль, — вздыхает Рицу, пока Шо выпивает второй стакан.       — Я ненавижу тебя. Скажи, что это стоит того. Скажи, что он хотя бы подрочил тебе, а не просто погладил по голове перед сном, а ты уже решил, что вы теперь будете вместе.       В голове, словно ожидавший нового призыва, восстаёт образ брата, смотрящего сквозь Рицу, пока его голова катается по подушке в такт толчков, и звук его обретающего голос тяжёлого дыхания, еле уловимого сквозь влажные шлепки. Вкус его губ, когда он не отстранялся на следующее утро, его маленький подарок, подыгрывающий вкусам Рицу, в телефоне, милые ответы на постоянные сообщения Рицу. Ничего из этого Рицу не придумал, не получил обманом или силой. Брат сам шагнул навстречу, и теперь всё, что остаётся Рицу, — удержать его и позвать пройти чуть дальше, увлекая с собой за руку, которую брат подал сам.       — Мы переспали, — отвечает Рицу, не удержавшись.       Брови Шо поднимаются, как будто он не ожидал либо откровенного ответа, либо того, что брат и правда когда-нибудь ответит на чувства Рицу чем-то большим, чем терпеливое принятие. Это должно быть немного обидно, но Рицу слишком доволен своими достижениями и новым планом, чтобы всерьёз отреагировать на его преувеличенное удивление.       — Ну нихрена себе. То-то рожа такая непривычно довольная. А у тебя разве не было этой, как её, с работы которая?       — Ну есть пока, но теперь планы изменились, как видишь.       — Ха! Так он тебя типа за её спиной к себе поманил, серьёзно? Не ожидал такого от него, всегда думал, что он совсем сопля. Ты уверен, что это был реально он, а не оборотень какой-нибудь, который сексуальной энергией питается?       — Я серьёзно, Шо. Мне нужно увезти его как можно скорее, пока он не решил, что ему слишком жалко Рей или стыдно перед родителями, или ещё что-то в этом роде.       Шо фыркает, и это единственное выражение его мнения о брате, его характере и уступчивости, которое дожило до этого дня. Все их споры, во время которых Рицу хотелось разбить его лицо и отказаться от единственной настоящей дружбы, остались далеко позади, как и их рассуждения о критериях привлекательности, необходимом уровне образования и карьеры. Их дружба закалилась в этом огне, выдержав его, и теперь Шо — единственное в этом городе, что Рицу действительно жаль бросать.       — Ладно, похуй. Валяй. Эта битва для меня уже была проиграна в момент, когда на другой стороне оказалась его бледная попка.       Шо горбится над столом, и его взгляд сосредоточен на тающем кусочке льда, который он вяло катает по дну стакана. Рицу тоже следит за ним. Под их словами — неозвученный пласт меланхолии, от которой ему становится душно. Любой мост, который он не сожжёт в случае, если их всё же начнут искать, может привести прямо к ним. Оставлять что-то подобное за собой, особенно после того, что намерен сделать Рицу, глупо и опасно.       — Приедешь в гости, когда мы устроимся?       — А вот и приеду. Посмотрю, как ты вьёшься вокруг него как собачонка, и настроение сразу на полгода зарядится, — тут же оживает Шо, и скрытый пласт наконец растворяется в шуме бара без следа.       На этом они чокаются и осушают третью пару стаканов, весело и хмельно усмехаясь друг другу. Может, когда всё успокоится и пройдёт некоторое время, Рицу тоже осторожно заглянет сюда, чтобы и традиция напиваться в странных местах, и эта дружба не умирали.       Следующий день — маяк, звавший Рицу издалека, до которого он добирался с неиссякаемым упорством и стремлением. Каждый указательный столб, пролетающий за окном электрички, заставляет сердце Рицу подпрыгивать в груди, как будто он за всё это время так и не повзрослел. В телефоне уже есть пара утренних сообщений от брата с очередным подтверждением, что он ждёт его, а в животе — разрастающееся, как опухоль, предвкушение. Рицу так нетерпелив, что выскакивает на станции, совсем забыв, что едет не один, и вспоминает об этом, лишь когда Рей удивлённо окликает его за спиной.       Она усмехается, когда Рицу шутит, что боится, что папа и брат съедят до них всё печенье, и застывшее на мгновение непонимание стирается из её глаз, но Рицу знает, что это могло бы стать только началом. Он теперь слишком беспечен и уже не способен поддерживать свой спокойный нормальный образ. Каждое сообщение брата, каждая горячая мысль о нём, которая теперь не только фантазия, а план, который он может воплотить в жизнь, стирает его глянцевый фасад, словно ластик, обнажая импульсивное сердце. Он отбрасывает осторожность, забывает обо всём вокруг, и рано или поздно она должна будет это заметить. То, как он слишком часто теряет нити их разговоров, как залипает в телефон и улыбается, читая сообщения, как запирается с ним в туалете, как долго они не занимаются сексом, как он порой игнорирует её существование, как сейчас. Не специально, слишком увлечённый и возбуждённый перед сегодняшней ночью. Она не дура. Она достаточно быстро поймёт, что он ей изменяет, просто вряд ли догадается, с кем именно.       Если Рицу это допустит, она уйдёт, и брат сразу поймёт, что это из-за него. Менее вероятным, но даже худшим исходом будет, если она наступит себе на горло и останется, попытавшись снова вернуть себе его внимание, и её попытки скрыть свою боль тоже будут слишком заметны. Но этого не случится. Её подозрения не успеют сформироваться и окрепнуть, брат не узнает о её слезах, Рицу сработает намного быстрее. Он хорош в кризисном планировании. Это пункт в его резюме и прямая рабочая обязанность.       Глаза ловят взгляд брата сразу, как папа открывает входную дверь. Он уже внизу, выглядит одновременно и обрадованным, и застигнутым врасплох, и сердце Рицу снова заикается от подтверждения, что брат тоже ждал его, тоже скучал по нему, и всё это и правда происходит, и он тоже хочет Рицу, как Рицу хочет его, как он хочет кинуться к нему, целовать, шептать, как он его любит, трахнуть его снова как можно скорее, обниматься и расспрашивать его о том, что именно он чувствует, и как и когда он впервые понял это, и обещать друг другу, что теперь они никогда не расстанутся, и всё это — сиюминутное обжигающее желание, проносящееся в голове Рицу со скоростью света, и список пунктов, требующий воплощения позже. Папа улыбается им, Рей уже что-то говорит, закрывая дверь, мама выходит к ним следом, и Рицу с усилием заставляет себя функционировать нормально.       Это его основная задача. Брат может неуклюже мяться, пялиться слишком долго, отвечать не вовремя и невпопад, но по нему это не так заметно, как если бы от того же самого начал страдать Рицу. Поэтому Рицу старается. Он улыбается самой открытой улыбкой, говорит, что на работе всё в порядке, внимательно слушает родителей, кивает, когда Рей что-то рассказывает, смотрит на брата только в специально рассчитанные промежутки времени и отчаянно скрывает, как расплавляется от его пристального внимания.       Это странно и прекрасно. Видимо, брату суббота тоже показалась достаточно далёкой, чтобы он успел соскучиться по Рицу, раз сегодня даже не робеет перед Рей. Он смотрит только на Рицу. Иногда — в чашку, на телевизор, на кости маджонга, но чаще на Рицу, и это так мучительно и так приятно, что Рицу порой теряется и обрывается на полуслове.       Как-то он дотягивает до вечера. Он прилежно раскладывает свой футон, прислушиваясь, как брат идёт мимо его двери из ванной после того, как принял душ, желает Рей спокойной ночи и лежит, выжидая, как и раньше, когда он подыскивал удачное время, чтобы незаметно пробраться в комнату брата за очередными фотографиями.       На этот раз брат его ждёт. Он уже полураздет, смазка валяется возле его подушки, а его губы, руки, выдохи такие жаждущие и требовательные, и куда более смелые, чем неделю назад. Страх больше не толкает Рицу в спину, заставляя отхватить от, возможно, разовой милости брата кусок побольше, послаще и поскорее. Теперь он может внимательнее и медленнее обшаривать его тело, пока руки брата повторяют его пути на его коже, пробует, везде ли его кожа одинакова на вкус, и не сильно беспокоится, когда брат кончает ему в рот, потому что знает, что это ещё не конец. Он может не торопиться и провести языком по его животу, поиграть с его яйцами и простатой и вслушиваться в то, как его тихий голос прорезается намного раньше, чем Рицу вставляет в него член, и ловить его ртом, пока они снова переплетаются тёплыми телами, трахаясь на сбившемся футоне.       Они целуются, грязные и перемазанные спермой, и Рицу отрывается от его губ, чтобы в этот раз хотя бы вытереть их, чтобы завтра брат не чувствовал себя таким липким в разных местах.       — Спасибо, — шепчет брат, отводя взгляд, пока Рицу вытирает его, словно полчаса назад он не корчился тут, пытаясь загнать кончик члена прямо в глотку Рицу, удерживая его за волосы мёртвой хваткой.       Это был интересный опыт, Рицу он понравился. И более удачного момента для предстоящего разговора вряд ли можно найти. В целом Рицу спокоен, хотя остаток сомнения, которое всегда терзает его, когда он пытается предсказать, что может сказать или подумать брат, всё ещё бередит его воспалённую тревожную часть. Он уже многое обдумал и решил. Он откладывает салфетки, ложится рядом с братом, чтобы обнять его и притянуть ближе к себе, смотрит в глубокую черноту его глаз и прямо говорит:       — Давай уедем отсюда. Вместе.       Коротко и без только путающих предисловий. Брат моргает в ответ, обдумывая слова Рицу, его лицо — не потревоженное непонимание, наложенное на слои сонливости и посторгазмического расслабления.       — Куда?       — В город Сезонных Заготовок, — наобум выдаёт Рицу.       Северный город на другом конце страны, отделённый двумя проливами, до которого отсюда не ходят поезда. Рицу помнит, как брат хотел предложить этот вариант для школьной поездки своему классу давным-давно, но так и не решился. Если Рицу правильно помнит, там чёрные скалы жмут городок к серому сердитому морю. Оно шумит каждый день в году. Брат очень хотел это услышать.       — Что? Зачем так далеко? — глаза брата расширяются, и Рицу успокаивающе гладит его по спине, неотрывно отвечая на его накапливающий сомнения взгляд. — А как же мама и папа? И работа. И Рей. И зачем куда-то ехать? Я не понимаю.       — Хочу жить с тобой. Потому что люблю тебя, — добавляет Рицу, когда рот брата вздрагивает в каком-то поспешном ответе, и целует его нежным быстрым поцелуем, чтобы затем коснуться его щёки и виска губами и снова откинуться и пересечься взглядами.       Брат слабо мотает головой, и сомнение застывает на первом плане его лица. Он смотрит на Рицу так, словно тот сошёл с ума.       — Мы не можем, Рицу. Так нельзя.       — Можем, если никому там не скажем, что мы братья. Никто так и не узнает и не сможет помешать нам.       — А что мы скажем родителям? Что ты скажешь Рей? А друзьям?       Брат напуган. Его мышцы деревенеют. Рицу берёт его руку, крепко сжавшуюся на его плече, в свою, медленно и осторожно раскрывая её и переплетая со своими пальцами. Он действует методично и уверенно, пока дыхание брата замедляется, чтобы подстроиться под него. Он по очереди целует его пальцы, не спеша, и снова смотрит в его глаза прямо и честно, чтобы брат успокоился вместе с ним.       — Нам не нужно ничего говорить. Мы испаримся, и никто так ничего и не узнает.       — Не узнает? — переспрашивает брат, сжимая пальцы Рицу в ответ скорее машинально, чем осознанно.       — Нет, никто никогда ничего не узнает, — вкрадчиво шепчет Рицу.       — Мы что, просто бросим их?       — Так будет лучше для всех, брат. Мама с папой никогда не узнают, что мы делаем, Рей не узнает, что я её не люблю, они не будут несчастны. И мы тоже. Мы будем счастливы вдвоём, разве нет? Так будет лучше всего.       — Мы бросим их?       Рука брата сжимает его пальцы крепче, и в этом нет ни грамма спокойствия, которое пытается внушить ему Рицу. Он снова часто дышит, его лицо застыло, и только в подёргивании ресниц проступает нарастающая паника. Этого недостаточно, понимает Рицу. Прямо сейчас брат может сорваться с крючка, отпрянуть и выскользнуть из рук обратно в недоступную глубь океана, оставив Рицу на берегу одного с разбитым сердцем, на осколки которого он даже не осмелится взглянуть.       Это, наверно, уничтожит его. Если Рицу осмелится сейчас представить, на что будет похожа его жизнь после того, как брат снова оттолкнёт его, он так ничего и не придумает. Там будет полное зияющее ничто. Рицу пережил это в первый раз, когда он сам был виноват, а брат не был к нему жесток, но во второй раз у него вряд ли получится так же хорошо. Если брат выберет не его, когда у Рицу только-только появился шанс быть выбранным, он сломается. До этого он считал, что был бы рад получить хотя бы что-то, хотя бы один поцелуй или короткую сессию неистовой взаимной дрочки из любопытства и остаться довольным. Он не позволял себе надеяться на большее и был прав. Надежда превратила его кости в стекло, и брату осталось его только легонько толкнуть.       Паника плещется и в Рицу, но он сглатывает её. Жестокость — последнее, чего он должен опасаться. Брат на самом деле не просто не любит делать ему больно, он почти боится этого. Если не дать ему выскользнуть, закрыв глаза и уши, не позволить сбежать в отрицании, не оглядываясь, если вложить своё тщательно охраняемое сердце прямо ему в руки и заставить собственноручно его уничтожить, прежде чем сбежать, брат этого не сделает. Он не сможет.       — Или ты хочешь бросить меня?       — Что? Нет, конечно, нет, — слабо отпирается брат, и что-то в его глубине движется, как течение под старой толстой коркой льда.       — Я не смогу больше жить без тебя, — шепчет Рицу и даёт своему голосу дрожать, позволяя себе выглядеть и вести себя так, как чувствует, открыто и требовательно. — Я так люблю тебя. Я так счастлив с тобой, брат, я не хочу больше терять тебя. Пожалуйста, брат. Ты правда хочешь оттолкнуть меня теперь? Я не знаю, смогу ли жить без тебя дальше, ты мне нужен. А ты бросишь меня?       Ледяная корка лопается, и брат активно мотает головой. Его взгляд влажный и сверкает в отблесках ночных фонарей и звезд, и Рицу кажется, что он может заплакать вместо него, за него, как может сломать что-то в себе, но не может собственноручно сломать и раздавить Рицу.       — Нет, нет, я не брошу тебя. Я тоже люблю тебя, Рицу.       — Мне страшно, брат. Я боюсь, что не справлюсь, если ты меня оттолкнёшь. Мне будет так больно, ты понимаешь?       — Нет, я не буду, Рицу, я не хочу делать тебе больно.       — Это уничтожит меня. Ты уничтожишь меня.       — Я так не поступлю с тобой, Рицу. Пожалуйста, не думай так.       — Тогда почему ты не хочешь уехать со мной?       — Я… я не говорил, что не хочу, — шепчет брат так тихо, что Рицу скорее угадывает, чем слышит его слова.       — Так ты согласен? — Рицу пропускает в голос надежду, обнажённую и неприкрытую, чтобы брат мог убить её вместе с самим Рицу, его он не сделает.       Брат не обидит его. Брат позаботится о нём, как заботился всегда, сколько Рицу себя помнил. Теперь, когда чувства Рицу раскрыты перед ним в самой дрожащей и уязвимой форме, брат его не оставит.       — Да, — сдаётся брат, и Рицу бросается целовать его снова, шепча о любви и благодарности.       К его облегчению, брат не пассивно-замерший. Он обнимает его в ответ, подставляет свои губы, и гладит его по спине и волосам, и Рицу не сразу замечает, что дрожит в его руках. Как тогда, когда он боялся засыпать один ночью, и только брат мог прогнать монстров из его головы. Он всё ещё боится засыпать ночью один, без него, понимает он теперь.       — Я останусь с тобой, Рицу, — шепчет брат в ухо, когда Рицу прижимается к нему, а остатки страха и стыда перед своей уязвимостью бьются у него внутри.       Он хочет снова испытать его, повторить их договорённость, услышать, как брат робко и чуть испуганно шепчет: «Я тоже люблю тебя, Рицу», но на это у него впереди вся жизнь. Ещё чуть-чуть, и все его мечты станут явью, а страхи останутся далеко позади.       Он не врал. Они будут счастливы. Рицу сделает всё для этого и умолчит о том, чем он пожертвует взамен.       То, чего брат не знает, ему не повредит.