Наследие огня и крови

      Шел девятый день. Флемен больше не появлялся. Девушка судорожно сжала пальцами серебряный кулон на шее и вновь выглянула в окно. Сумерки уже сгущались, порывы ветра злобно завывали, будто норовя проникнуть в дом. Она поежилась и крепче затянула на плечах шерстяную шаль. В густой тьме мерцали маленькие огоньки из окошек соседей, и отсюда, с измятой после беспокойного сна постели, казалось, что эти крошечные искры света манят к себе. Девушка устало поднялась с кровати и вышла на улицу. Каждый шаг причинял боль, она вонзалась в ступни, подобно осколкам, и разбегалась по венам и костям, желая переломать их на кусочки. Холодный воздух жадно царапал горло, легкие горели и даже ночная тишина пронзала чуткий слух.       Её пепельные, почти бесцветные локоны, заплетенные в небрежную косу, растрепались. Она шла вперед, покидая деревню, ведь знала, что на самом деле влечет её вовсе не теплое пламя свечей, отражающееся в её холодных голубых глазах. Когда её высокий стройный силуэт перестал отбрасывать тени на дорогу, она остановилась.       — Это был ты, не так ли? — голос её дрожал то ли от подступающих слез, то ли от злости.       С земли взметнулся ворох белых хлопьев: пепел поднимался всё выше, пока не сложился в человеческую фигуру, бледную и высокую, с такими же бесцветными волосами.       — Дорогая сестра, ты, как всегда, плохо обо мне думаешь. Впрочем… в этот раз это действительно был я, — он хихикнул, и облако черного дыма, окружающее тело, чуть дрогнуло.       — Ты… ты… — она почувствовала, как стремительно воздух кончается в легких, как слабы её пальцы, сжатые в кулак. По щекам сами собой покатились слёзы, и она не смогла вымолвить больше ни слова, беспомощно уставившись на брата.       — Хм, — он довольно ухмыльнулся, — знаешь, сначала я не понял, чем он тебе так приглянулся. Такой же надменный и жадный, как и все люди. Но потом, — юноша прищурился, и в его ясных голубых глазах сверкнула искра, — увидел, как он колдует. Это было так естественно, он почти не прилагал усилий. Энергия текла через него без преград. Удивительный потенциал! — черный дым вокруг стройной фигуры колыхнулся и опал. — Вероятно, он был способен достичь уровня младших богов. По-настоящему талантливый юноша, — задумчиво добавил он, заправив длинную светлую прядь за ухо.       — Ты предал меня, — словно не слыша Теоса, дрожащим голосом пробормотала Атея.       — Сестрица? — улыбка сошла с лица юноши, а тон сделался серьезным. — Понимаю, тебе сейчас трудно смириться с произошедшим, но я уверен, так будет лучше для тебя. Поверь…       — Хватит! — оборвала она брата. — Верить тебе?! Ха! Посмотри, во что ты меня превратил! — голос сорвался на крик, она яростно развела руки в стороны, подставляя его взору беспомощное хрупкое тело, трясущееся от холода и слабости.       — Мне ж… кхм, — он отвел взгляд, но вдруг его голос вновь стал весел. — Кстати, я подготовил для тебя подарок! Ты ведь хочешь увидеть этого мальчишку? — в глазах богини вспыхнула ярость, тонкие черты лица исказились в злости. — Так и знал, что ты останешься довольна.       — Он у тебя? — проскрежетала она зубами.       — Не совсем. Но я знаю, где он.       — Скажи, что он попросил у тебя за это? — ладонь машинально сжала серебряную цепочку.       — Ха-ха! Этот глупец потребовал бессмертие! Кажется, он был плохим учеником. Или не поверил тебе, — с жестокой улыбкой добавил он. — Иначе знал бы, что даже боги не способны даровать вечную жизнь. Но ты ведь знаешь, что я держу свои обещания. Поэтому сделал всё возможное, чтобы исполнить его желание, — он таинственно прищурился.       — Он хотел стать богом… — еле слышно пробормотала Атея, растерянно уставившись в землю.       — И ему будут поклоняться столетиями… если ты позволишь, — его голос дрогнул от предвкушения, когда его взгляд встретился с бледно-голубыми глазами сестры. — Он стоит на краю Ветхого леса. Здесь всего день пути, — Теос слегка шевельнул рукой и между его пальцев, словно из воздуха, возник дубовый лист. Он протянул его Атее.       Она почувствовала, как горячие слезы вновь обожгли её щеки, похолодевшие от ночного ветра. Она подрагивающий рукой взяла лист, не сводя с него глаз. Ей казалось, что если она приложит чуть больше усилий, то он вот-вот загорится на её ладони. Но ничего не происходило. От злости она сжала волнистый листочек, разорвав тонкое зеленое волокно острыми ногтями, и отбросила в сторону. Ноги подкосились, колени ударились о жесткую почву.       — Я была слепа. Он просто использовал меня, — шептала девушка; в груди заныло, и пальцы непроизвольно скользнули по шее, рассекая ногтями кожу до крови, желая избавить от гнетущего ощущения внутри.       — Ты была слишком доверчива к людям, — поучительно проговорил Теос и присел на корточки напротив девушки. Его горячая ладонь легла на её плечо — в глазах Атеи сверкнул страх. Юноша пораженно одернул руку, в голосе послышалось беспокойство. — Сестрица?       Атея, напуганная чужим прикосновением, отшатнулась назад, локтями упершись в землю. Взгляд исподлобья судорожно искал пути отступления. Она походила на дикую лисицу, загнанную в угол охотничьими псами.       — Понимаю, тебе нужно время…возможно, я слегка перестарался, — пробормотал он, и холодная улыбка растянулась на его лице. — Что ж, сестрица, пока я покидаю тебя, — голос его вновь стал весел. — У меня есть дела. Постарайся не умереть за это время. Я с тобой еще не закончил, — белые зубы лязгнули в хищном оскале.       Светлый высокий силуэт растворился в черном дыме и исчез. Вокруг вновь сомкнулась удушающая тишина.       Она лежала на земле, не в силах пошевелиться. Сердце бешено стучало в груди, руки мелко дрожали и, как бы ей ни хотелось, она не могла закрыть глаза, отвернуться, спрятать лицо в ладонях — её взгляд лихорадочно шарил в темноте, ожидая вновь заметить блеск снежно-белых хлопьев. Она впервые ощутила это чувство, прежде незнакомое, бескрайнее и жестокое — страх овладел её мыслями и телом.       Когда она вернулась в дом, наступила уже глубокая ночь. Она подошла к окну и взяла с подоконника небольшое зеркальце. Глаза покраснели от слез, лицо осунулось и щеки запали, губы были бледны и почти сливались с тусклой кожей лица. Этот облик Атея принимала, когда опускалась на землю, такой её изображали с начала времен. Но то, что она видела сейчас, казалось жалкой попыткой повторить образ прекрасной величественной богини.       Она скривилась от отвращения и схватила с кухонного стола нож. Несколькими движениями отсекла волосы по самый подбородок. Холодная сталь коснулась лица и по щеке потекла струйка красной крови. Руки задрожали и нож выпал из ее ладони, оставив на скуле неглубокий порез. Девушка закричала и забила ногами в пол: она оттолкнула стол и стулья, содрала занавески с окна и со всей силы ударила зеркалом об угол скамьи — оно со звоном треснуло и разлетелось по полу, поцарапав худые бледные ладони. Девушка бессильно повалилась на пол, усеянный осколками и светлыми локонами волос. Она дрожала всем телом и задыхалась.       Через несколько дней Атея покинула деревню и следующие десять лет провела в горах, прячась в заброшенном лесничьем домике. Она усердно тренировалась в простой магии, но даже самые бесхитростные заклинания давались ей с огромным трудом. Это тело было практически полностью лишено энергии и колдовать оказалось почти невозможно. И с каждым годом она становилась только слабее: стала быстрее уставать, больше времени тратить на сон, ей всё труднее становилось следить за своим небольшим огородом — тело истощалось так быстро, а как снять проклятье Теоса, она до сих пор не придумала. Несколько раз она желала обратиться к Ферин, но вновь и вновь отбрасывала эту мысль. Ей было невыносимо стыдно попросить помощи у младшей сестры и до безумия страшно, что и она предаст её, сдав в руки старшего брата.       Но всё же длинные одинокие вечера, проведённые перед камином, дали свои плоды. Атея не знала, как снять заклятие, вероятно, это было и невозможно: только сам Теос способен обратить вспять свою магию. Однако у неё зародилась идея, как избежать приближающейся смерти. Когда Атея впервые подумала об этом, то тут же прогнала эту дикую и безумную мысль. Но вскоре вернулась к ней. И возвращалась всё вновь и вновь, пока она не стала казаться единственным верным решением. Она не была уверена, что получится так, как она задумала, но шанс у нее был всего один.       Атея спустилась с гор и отправилась в ближайший город. Там она отыскала храм Праматери, свой собственный храм. Он был совсем маленький, под стать этому крошечному городку, но было видно, что когда-то он был украшением этого места. Теперь же, постепенно теряя прихожан, переставших получать ответы на свои молитвы, за святилищем почти перестали приглядывать. Она бесшумно вошла внутрь, непроизвольно затаив дыхание: ей казалось неправильным, что она пришла в собственную обитель в человеческом теле, что она ступает по полу ногами и чувствует подгнившие доски, что на голову давит сводчатый потолок, а влажный прелый воздух касается её легких. Она на мгновение замерла в дверях, заметив возле алтаря темноволосую женщину.       Та молилась, припав коленями к полу, тихий шепот срывался с её губ. Она дрожала всем телом, по щекам её скатывались слёзы.       — Прошу тебя, Великая, Праматерь… — Атея вздрогнула, услышав эти слова и остановилась в двух шагах от прихожанки. — Забери… забери мою жизнь, если тебе угодно. Но спаси её, прошу… Вылечи мою малышку, молю!       — Если мне угодно… — задумчиво повторила Атея, и отчаянный безумный взгляд женщины уставился на нее. Худое лицо исказила судорога, из покрасневших глаз с новой силой полились слезы — тонкая женская фигурка рухнула к ногам светловолосой богини. Взгляд холодных голубых глаз не выражал ничего, лишь какая-то еле заметная растерянность, больше напоминающая дикость, всколыхнулась на мгновение, когда молящаяся обратилась к ней, пальцами хватаясь за подол серой юбки.       — Атея! Праматерь! Ты услышала, услышала мои молитвы!       За эти годы, проведенные в человеческом теле, её облик померк по сравнению с тем, как её изображали люди: на лице проступили морщины, кожа стала смуглее под лучами солнца, светлые локоны еле доставали до плеч, а высокая статная фигура стала худой и жалкой. Лишь глаза мерцали тем же холодным блеском, но прежняя величественная благосклонность сменилась жестоким безразличием. Но для женщины, отчаянно нуждающейся в своей покровительнице, лицо, представшее перед ней, нисколько не отличалось от того каменного изваяния, что осталось теперь за ее спиной.       Атея присела на колени возле дрожащей женщины и заключила её ладони в свои.       — Я исполню твою просьбу, — её спокойный металлический голос заполнил собой комнату, поднявшись до самого потолка. — Ты предложила мне свою жизнь, — одной рукой она вытащила из нагрудного кармана небольшой кинжал, а другой обхватила заплаканное лицо, её горячие щеки неприятно обжигали кожу, но Атея лишь крепче сжала пальцы. — Смотри мне в глаза и молись.       Лезвие клинка уперлось в грудь богини. Она встретилась взглядом с темными карими глазами, в которых смешались страх и надежда. Её левая ладонь сжимала чужое запястье, сердце бешено билось, всё тело покрылось мурашками, губы слегка подрагивали. В голове словно поднялась пелена белого тумана, все мысли стерлись и только страх не давал ей разжать пальцы и закрыть глаза.       Одно усилие — и кинжал вонзился в сердце, багровое пятно расползлось по белой рубашке. На языке, покалывая, растекся металлический привкус и по бледным губам заструилась темная вязкая кровь.       — …ты!.. ка-а… — она закашлялась и рухнула на пол, светлые, почти бесцветные локоны рассыпались по полу, словно нити паутины. — Моя до-о… — её губы замерли, плечи, неровно вздымающиеся, застыли.       Жалкую блеклую фигуру обступало красное разрастающееся пятно. Померкший взгляд голубых глаз остановился на темноволосой женщине, в чьих карих глаза вспыхнули золотистые искры. Она отбросила окровавленный кинжал в сторону и поднялась. Ноги, затекшие от долгого сидения, чуть дрогнули, но, пошатнувшись, женщина устояла и сделала первый шаг. Она взглянула на свои руки, и пальцы невольно коснулись лица, изучая новые черты. Тело было столь непривычным для нее, от чего все движения были небрежными и неловкими, словно она пыталась управлять тряпичной куклой, надетой на руку. Но это не имело никакого значение, потому что впервые за эти годы она ощутила силу — энергия текла по её жилам. От этого забытого и столь желанного чувства у нее закружилась голова. Она крепко сжала кулаки, сосредоточившись на этой тонкой нити энергии, пронизывающей всё ее тело. Она шумно вздохнула сквозь стиснутые зубы, и из самой груди вырвался грубый смех.       Темные густые волосы непривычной тяжестью лежали на плечах, и шаги выходили короче, чем обычно. Она раздраженно дернула плечом, сбросив пряди за спину, и вошла в чужой дом. Она сменила одежду, накинула дорожный плащ и отсекла привычным движением волосы. Взяв немного денег и припасов, она покинула жилище, не сказав ни слова спящей в постели девочке.       Её путь лежал на юг, к Ветхому лесу. Она десять лет откладывала эту встречу, но более не желала ждать. Она направлялась к высокому крепкому дубу, однажды проросшему на краю леса всего за одну ночь. Некоторые считали, что это благословение Ферин, другие утверждали, что дар Теоса. Но в одном сходились все — крепкое сильное дерево послано богами для защиты людей и пророчит процветание и благо этим землям. Местные жители поговаривали, что дерево способно исполнять сокровенные желания: если провести нехитрый ритуал, то оно обязательно исполнится.       В её темных глазах отражались разноцветные лоскуты и ленты, повязанные на ветвях дерева. Они трепетали под сильными ударами холодного ветра с востока. Женщина поудобнее перехватила рукоятку топора и взглянула на тусклое небо. За серыми облаками к земле подбиралось солнце, и тонкие жилки света сочились вдоль горизонта, напоминая истерзанную когтями плоть. Она замахнулась — и лезвие с жадностью впилось в упругую кору. С усилием выдернув топор из ствола, она ударила вновь. И вновь. И вновь. Она, не сдерживая злости и отчаяния, рубила дерево до изнеможения, пока руки не обессилели настолько, что гладкая рукоятка топора сама не выскользнула из дрожащих ладоней. Глубокая рана кривилась с правой стороны широкого ствола, но могучее дерево даже не покосилось, продолжая упрямо стоять под ударами сильного ветра.       Из её груди вырвался нечеловеческий крик, почти рычание, до боли раздирающее глотку изнутри.       — Этого мало! Слишком мало! Убей я тебя сотню, хоть тысячу раз… этого будет недостаточно! Твоя жалкая жизнь не стоит и части моей.       Она упала на колени и уперлась лбом в шершавую кору дерева, от которого исходило приятное дразнящее тепло. Кожу щек вдруг обожгли струйки слез, стремительно скатившиеся вниз. Ладони легли на шероховатую поверхность, ногти до крови впивались в причудливый узор коры, оставляя липкие темные следы. Она будто впала в забытье, не отрываясь от дерева почти всю ночь, не обращая внимания на холод и жесткую почву под ногами, боль от царапин на сухих ладонях.       Очнулась она, лишь услышав крик петуха: где-то недалеко располагалась небольшая деревня. Она нетвердой походкой зашагала в сторону поселения. Густой влажный туман колыхался у самых её ног от каждого шага, бледная завеса надежно укрыла дома от наступающего утра, только желтые огоньки масляных ламп, подвешенных над порогом некоторых жилищ, мягко рассеивали бледные сумерки.       Обратно она шла уверенным размеренным шагом, в руках сжимала лампу, и теплый огонек озорно танцевал за закоптелыми стеклянными стенками, словно трепетал в ожидании. И когда языки пламени коснулись тонких лент, грубой ткани, замусоленных лоскутов — огонь взвился вверх, жадно перекидываясь с одной ветви на другую. В воздух поднимался черный вонючий дым. Лампа полетела в сторону дерева и со звоном врезалась в грубый изодранный лезвием ствол, пламя вспыхнуло ярче. Всё дерево было в огне, разгоняло вокруг туман. Она стояла в нескольких шагах, бесстрастно взирая на извивающиеся языки пламени.       — Помнишь, ты как-то спросил меня: «Справедлива ли ты, как богиня?» — с губ сорвался смешок, в голосе сквозило усталостью. — Глупый, наивный мальчишка… — она задрожала всем телом, и вдруг сквозь треск огня прорезался дикий смех. — Пусть люди задаются этими вопросами, — она хищно клацнула зубами, словно металл лязгнул о камень. — А нам, богам, это ни к чему.       По лицу женщины прыгали причудливые тени, сменяясь всполохами красного и белого света. Губы искривились в довольной жестокой ухмылке. Осознав всю слабость и хрупкость человеческого тела, она приняла решение обучиться целительству, чтобы хотя бы немного ощутить контроль над собственной жизнью. Она брела из одной деревни в другую, избегая крупных городов, от одного целителя к другому, перенимая знания и учась их ремеслу. Так, блуждая по равнинам Эдрис, она провела еще несколько лет.       Пока в одной крохотной деревушке, практически полностью окруженной лесом, к ней не обратились за помощью. Там она впервые смогла самостоятельно использовать накопленные за нескольких лет знания и, более двух декад провозившись с больным, поставила его на ноги. Ей было нетрудно убедить остальных, что лечение помогло благодаря благословению Атеи, было не трудно заставить вновь поверить в богиню, от которой уже давно отвернулись. И она осталась там, она неспешно укрепляла их веру и постепенно ограждала от остального мира. В течение следующих десяти лет, прежде живущая благодаря охоте и собирательству, община изменилась до неузнаваемости. Они начали возделывать почву, выкорчевав участок леса, научились ловить рыбу, обрабатывать дерево и добывать глину, развели скот. Деревня обеспечивала себя всем необходимым для жизни, и единственной причиной выехать за её пределы стала покупка изделий из железа.       Но этого было мало, и она окутала всю деревню защитным полем, чтобы ни один человек или божество не проникло внутрь без её ведома и не покинуло без её позволения. Отгородившись от внешнего мира, окружив себя людьми, преданными Атее, верными и послушными только ей, их Целительнице, она наконец ощутила толику прежнего чувства безопасности, уверенности. Жаль, что и эта крупица быстро затерялась в гуще нескончаемой злобы, отвращения и отчаяния.       Она взяла имя Тея, чтобы не забывать, кем была и кем стала. Она надела маску холодного добродушия и высокомерной безмятежности, чтобы скрыть свои презрение и страх от окружающих и от себя самой.