Здесь у клëна...

30 июня 1941 года Москва Михаил вышел из репетиционного зала одним из последних, прихватив вещи. Несмотря на начало войны и объявленное чрезвычайное положение, их ансамбль продолжал работать и давать представления в штатном режиме. Это было весьма и весьма неплохо. Работа помогала отвлечься, занять чем-то голову и тело, чтобы не думать о происходящем всего в паре дней пути на поезде. А выходя на ярко освещённую сцену по вечерам, Михаил совсем забывал обо всём, весь мир для него сужался до яркой площадки, возвышающейся над тёмным зрительным залом, звучания музыки и движений собственного тела, которое сливалось с мелодией. В такие моменты всё что было за пределами света прожекторов, переставало существовать. Тревожные новости, мобилизация, эвакуации, подготовки к будущим бомбёжкам, всеобщий страх вместе с его собственным уходили на задний план. Он забывался в музыке и танце. Но едва занавес опускался, на него вновь накатывало удушающе противное чувство тревоги. И теперь от него никуда не деться. Оно следовало за Михаилом куда бы он ни направился, прижимало к земле и тащило на дно болота отчаяния. В Москве сегодня с самого утра облачно и серо, странная погода для лета, очень странная и непривычная, но вполне соответствующая новостям по радио. Они ещё ни разу не обрадовали Михаила, с самого двадцать второго. С того дня он жил в атмосфере постоянного ожидания, только вот чего, он и сам не знал. Он ждал, ждал каждый раз просыпаясь по утрам, ждал непонятно чего. Конца войны? Возвращения супруги? Пробуждения от этого кошмара? Да, наверное, последнее подходило лучше всего. Ему постоянно казалось, что всё происходящее лишь сон, очень страшный и реалистичный сон, который обязательно закончится едва он откроет глаза под звук будильника, а на календаре будет двадцать второе число, а по радио передают сводки погоды, новости об очередном постановлении правительства и музыку, а он вновь пойдёт на работу по солнечным улицам Москвы с большой сумкой для репетиции, а вечером придёт письмо от Наны, где она напишет, что они приехали к бабушке Ханджи и весело проводят время в деревне под Минском. Всё это могло бы быть, если бы не проклятая Германия и страшное утро двадцать второго июня, разорвавшее жизнь. Каждый раз, приходя домой, он проверял почтовый ящик, в надежде увидеть там письмо от супруги, он надеялся, что она успела написать ему до того как город сдали и что письмо не потерялось в пути. В этот раз он, не изменяя своей новой привычке, открыл ящик и увидел там потрёпанный конвертик. Он взял его и бегом направился в их с Нанабой квартиру. Там он с радостью прочёл адрес, откуда пришло письмо, из Минска, значит точно писала Нанаба. Михаил разорвал конверт с одного угла и развернув письмо принялся читать его. В начале почерк был незнакомый, эту часть явно писала Ханджи. Почерк был грубый, пляшущий и в целом странный с частыми ошибками в буквах, кляксами и зачёркиваниями, но хотя б понятный, и на том спасибо. Наконец он добрался до конца и увидел такой знакомый и приятный, чуть остренький, с большими петлями почерк Наны. Похоже, что её рука дрожала, когда она писала эти несколько строчек, от этого остались кляксы, а часть букв слилась вместе, но написанное легко читалось. Михаил судорожно втянул воздух и с силой сжал край письма, однако, старался не помять его и не попортить буквы. Он ещё какое-то время с теплом и грустью смотрел на листок, раз за разом перечитывая одни и те же строчки «Я надеюсь, что мы сможем скоро встретиться. Я люблю тебя, до встречи. Всегда твоя Нана.» Письмо успело дойти, значит было отправлено ещё до окружения города. Михаил надеялся, что с Наной и её подругой всё хорошо и они смогут встретиться, не так важно сколько времени понадобится. Главное дожить до этого времени. В чём Михаил не сомневался, отчего-то он знал, что они доживут, он, Нана и Ханджи. Зоэ он знал не очень хорошо, они почти не общались лично. Но если судить по рассказам Нанабы, её родителей и по тому, что он сам мельком видел, Ханджи девушка очень деятельная, сильная и упрямая, она обязательно позаботиться о подруге детства, с ней Нанаба будет в относительной безопасности, по крайней мере он в это верит. Однако наличие Ханджи рядом с его женой никак не уменьшало волнение Миши. Шальной пуле плевать, она никого не пожалеет. К сожалению, изменить он ничего не сможет. Остаётся только надеяться и верить в лучшее, верить, что никакая пуля не настигнет его любимую. Самого Михаила в армию его не призвали из-за происхождения и работы в театре, у него есть что-то навроде брони, да и добровольцем он тоже не хотел идти, вряд ли его запишут куда-либо, кроме ополчения. Михаил был из семьи донских казаков, отец его воевал на стороне белых и чудом избежал расстрела и ссылки, Михаил до сих пор удивлялся как отцу это удалось. Но теперь, для его сына, многие пути были закрыты, особенно в армии, но тем не менее, он уже подал заявление о зачислении его в лётную школу. Ещё в детстве, в Ростове-на-Дону он посещал местный кружок авиалюбителей для молодёжи. Он мечтал о небе, но в училище его тогда не взяли, сослались на неподходящие происхождение. Тогда его и занесло в хореографическое училище, до сих пор Захарис не понимал как именно, но мечту о небе он не оставлял. В тридцать шестом ограничения для казаков на службу в армии сняли, и Миша попробовал подать заявку в лётную школу, но ему вновь отказали без объяснения причин. Так он и остался в театре, который пусть и не был небом, но подарил ему свои крылья, чему Михаил был очень рад. Сегодня у него выходной, поэтому мужчина решил сходить к свёкру и свекрови в гости, заодно передать письмо, они ведь тоже должно быть волнуются за единственную дочь, а может ещё и за Ханджи. Он разобрал сумку с работы, переоделся и, взяв письмо, пошёл к Эдуарду Леонидовичу и Елене Викторовне. Жили они не далеко, всего в получасе езды на трамвае, но парень предпочёл потратить больше времени и пройтись пешком. Всю дорогу он молча смотрел в серое, затянутое облаками небо, и на спешащих людей вокруг. Кто-то шёл с работы, какая-то женщина вела двоих маленьких детей, старушка шла из магазина с авоськой продуктов, молодая студентка шла с огромной охапкой тетрадок. В городе не было особой паники или суеты, наоборот, казалось, что ничего не изменилось, Москва жила обычной жизнью, пока обычной. От чего-то он был уверен, что война до них дойдёт и сильно затронет жизнь столицы. Пройдя последний квартал, Михаил завернул в уютный, зелёный, аккуратно прибранный двор, в которой жили родители Нанабы. Он вошёл в нужный ему подъезд и поднялся на второй этаж. Едва он постучал в квартиру, ему открыла Елена Викторовна. - Миша, здравствуй, заходи скорее. – она пропустила его в квартиру. - Здравствуйте, Елена Викторовна. – Захарис снял обувь и поставил её около коврика. - Миша, для тебя я тётя Лена, сколько раз повторяю, а ты ко мне всё на вы. – она мягко и грустно улыбнулась, совсем как Нанаба. – Ну ничего, пойдём на кухню. - А у меня новости есть, тётя Лена. Мне письмо пришло от Наны. Едва женщина это услышала, она обернулась, прикрыла рот рукой и взволнованно спросила. - Что она пишет? Она в порядке? – женщина подалась вперёд. Вместо ответа Михаил протянул женщине письмо. Она торопливо развернула его и принялась читать. - Она написала это явно ещё до окружения города раз письмо пришло. – Михаил отчего-то чувствовал себя виноватым перед тёщей из-за того, что не может сказать, что её дочь сейчас точно в порядке и жива. - Дорогой, - позвала тётя Лена мужа. – Иди письмо от Наны прочитаешь. – сказала она, когда сама дочитала последние строчки. Эдуард Леонидович вышел из своего кабинета и взял письмо из рук супруги. Он прочитал его быстро и аккуратно сложив отдал Михаилу. - Спасибо, что дал прочесть, надеюсь она сейчас в порядке. Завтра помолюсь за неё Господу. – он кивнул зятю и пошёл обратно к себе. – А за меня они по чём зря переживают, в армию я не собираюсь идти, не возьмут, не слишком ситуация критична, по мнению коммунистов, чтоб призывать и в армию добровольно брать интеллигенцию. – он тяжело вздохнул и вновь закрылся у себя в кабинете. - Ох и что мне с ним делать, он оттуда только в университет и обратно выходит, совсем сник. – Елена Викторовна покачала головой и вздохнула. – Всё работой прикрывается. – проговорила она в пустоту и вновь обратила внимание на зятя. – Мишенька, пойдём посидим на кухне, расскажешь, как в театре дела. Знаю у вас новая постановка скоро будет готова. - Да, вот уже скоро генеральный прогон, а премьера двадцать второго июля. Мне одну из ведущих партий дали. – Михаил старался говорить весело, но выходило скверно, в голосе явно слышались нотки грусти и волнения. Они прошли на небольшую кухню и сели за стол, тётя Лена поставила чайник на плиту, а сама села напротив. Михаил рассказывал о запланированной постановке, где участвовал, рассказывал о том, как цех декораторов занимается созданием маскировки для Москвы, как они всем ансамблем после работы помогают красить маскировочные сетки, как театр живёт своей маленькой жизнью, как старая гардеробщица подкармливает артистов булочками и колбасой, у неё племянница работает на колбасном заводе, а сестра на хлебопекарном. Повезло женщине нечего сказать. Елена Викторовна же рассказывала о своих студентах, многие из которых были призваны, либо пошли добровольцами, даже девушки многие записались. А говорят ещё, что университет хотят в эвакуацию отправить на Урал, даже многие вещи уже собрали профессора, студенты тоже записываются, если ехать хотят. Но это если и случится, то не раньше чем через месяц, а пока университет продолжает работу как всегда. Сама женщина сейчас работала над диссертацией по китайской поэзии. Источников мало, книги достать сложно, но работа двигалась. Михаил мало чего понимал в китайской поэзии, но ему было интересно слушать свекровь, она с таким вдохновением рассказывала о своей работе. Невольно ему вспомнилась Нанаба, она училась на востоковеда и тоже безумно любила это. И она так же любила сидеть с ним на кухне и рассказывать об очередной работе. Как же она похожа на мать. Михаил против воли задумался, в голове промелькивали размытые образы, сливались во едино и распадались воспоминания. Вот Нана возвращается из библиотеки, вот он её с университета встречает, а вот она сидит в любимом кресле дома, задумчиво читает и мило хмурится. - Как-то так, пока работаю. Не знаем, что дальше будет, может в эвакуацию, отравят, может в городе останемся. Будь что будет уже, лишь бы это всё закончилось… - она вздохнула и её взгляд устремился куда-то в тёмное небо за окном. Михаил очнулся от своих мыслей и перевёл взгляд на белую скатерть, которой был накрыт стол. Интересно, как там сейчас Нанаба? Жива ли она ещё? *** На следующее же утро Михаил Захарис написал очередное письмо в лётную школу в Ейске с просьбой о зачислении. Перед отправкой письма он перекрестился и подумал про себя «Только бы они согласились» *** 2 июля 1941 года Деревня Яхимово Утро выдалось кристально чистым и спокойным. Над полями висел клубами тонкий туман, роса оседала на листьях. Солнце медленно всходило, окрашивая небо в золотой и розовый. Было прохладно и свежо, как и всегда ранним утром, к середине дня солнце разгорится и вновь будет жарко. А пока дышится относительно легко, холодок слегка покалывает обнажённые участки кожи, а солнце ещё не слепит глаза. Но едва уловимая пелена гари по прежнему угрожающе, но привычно искажает пространство и застревает в носу при вдохе. Ханджи смогла-таки вытащить Нанабу в поле, подышать воздухом. Дома работы было немного, до начала рабочего дня оставалось ещё два часа. Когда пришли немцы, всех жителей стали заставлять работать на них, стирать их форму, убираться и готовить. У многих деревенских забрали скотину и домашнюю птицу, оставшихся в селе троих лошадей прошлой ночью местные дети тайком вывели в лес, чтобы они не достались немцам. У Майи Алексеевны до войны были прекрасные куры, теперь их забрали и во дворе стало пусто без их вечной возни. Помимо того, что фашисты отобрали скот, они ещё и жили в домах местных, выгоняя тех в придомовые постройки. Ханджи каждый раз мечтала перестрелять всех этих тварей за то, что они им сделали и за то, что пришли на их землю и возомнили себя тут хозяевами. Какое право они имели на это? Какое право они имели занимать их дома и пользоваться их вещами? Да в конце концов убивать? Ханджи не знала. Девушки тихо вышли из дома и побрели на луг, где раньше паслись коровы. Ханджи вела подругу за руку, и они неспеша искали тихое и укромное место, где можно отдохнуть и не видеть алый флаг со свастикой, что развевался над зданием сельской администрации. В конце концов устроились они под старым ветвистым клёном. Исполинское дерево было со всех сторон окружено кустами и деревцами поменьше и помоложе, так что представляло из себя неплохое укрытие. - Ханджи, как думаешь, а Миша уже получил письмо? – тихо спросила Нанаба, уставившись на рассветное небо. - Я ставлю на то, что да. Мы ведь отправили его за долго до окружения, оно должно уже быть в Москве. – Ханджи невольно задумалась о собственном письме. Когда родители его получат? А что с ними сейчас? А увидит ли она их вообще? А волнуются ли они за неё? - Что с нами будет, Ханджи? – всё также в небо говорила Нанаба. Она в принципе в последнее время часто смотрела на небо. - Я не знаю, не знаю… - Ханджи покачала головой и прижалась спиной к мокрому от росы стволу дерева. Они просидели так около часа, смотря на медленно восходящее солнце. Нанаба думала о своём, закутавшись плотно в кофту, Ханджи тихо напевала песенку. Не смеют крылья черные Над Родиной летать, Поля ее просторные Не смеет враг топтать! Гнилой фашистской нечисти Загоним пулю в лоб, Отребью человечества Сколотим крепкий гроб! Она покачивала ногой в такт стихотворным строчкам. Солнце практически встало, скоро нужно возвращаться домой и идти на злосчастные работы, и опять видеть мерзкие рожи оккупантов, которые хотелось раскрасить кулаками в яркие цвета, чтоб посмешнее стали. - Нана, нам домой скоро надо. – Ханджи вывела подругу из некого оцепенения, похлопав по плечу. Нанаба оторвалась от созерцания неба и поднялась с земли, отряхнув штаны. - Хорошо идём, лучше не задерживаться. - Ага, а то пристрелят ещё за опоздание на пять минут, пунктуальные твари. – Ханджи горько усмехнулась, она пыталась пошутить. – Так они всю страну перестреляют. – прозвучало это горьким, мрачным предзнаменованием, хоть и с вымученным смешком. - Именно, дряни эти немцы, даром, что люди, а ведут себя хуже чертей. Девушки были уже у самого дома Майи Алексеевны, когда к ним на встречу, из огорода, выбежала их соседка, вся встрёпанная, красная, со стеклянными от ужаса глазами. - Девочки, бегите сейчас же отсюда! Бегите! Не возвращайтесь в дом! – она подбежала к ним и стала тянуть дальше от дома. Казалось, что она не соображала уже, что делает - Что случилось, тётя Люда?! Что?! – закричала на неё Ханджи, вырываясь из хватки. Из дома раздался шум, грохот разбитой посуды и ругань на немецком и русском. Ханджи разобрала только. - Проваливайте, собаки фашистские! – звон посуды. - Нет, ты идти с нами! Это приказ, еврейка! – выстрел. -Что происходит, чёрт подери! Бабушка!!! – Ханджи высвободила руку окончательно и со всей скорости рванула в дом. - Стой! Нет! Они убьют тебя! – тётя Люда, не отпуская Нанабу, побежала вслед за Ханджи. Тем временем девушка уже ворвалась на кухню через заднюю дверь. Вся комната была усеяна осколками посуды, в потолке несколько дыр от пуль, в проходе к коридору стояли два немца, один в обычной форме и его Ханджи помнила, он был одним из тех, кто пытался изнасиловать дочку тёти Люды, а вот второго, высокого блондина в круглых очках, Ханджи не знала. Судя по форме, какой-то важный и явно не из передовой армии, слишком аккуратный. Бабушка стояла перед ними с отбитой ручкой чашки в руках, передник у неё сбился, рукава закатаны кое-как, толстая чёрная коса растрепалась. - Бабушка! – Ханджи бросилась к женщине и начала оттаскивать её к выходу из дома, но светловолосый офицер не дал ей этого сделать. Он со скоростью молнии метнулся к ней, вырвал руку Майи Алексеевны из рук Зоэ, женщину откинул к стене, а девушке скрутил руку до болезненного хруста где-то в костях. - Ааай, Блять!! Ёб вашу ж мать! – Ханджи закричала от боли. – Бабушка!!! – Майя Алексеевна лежала у стены без сознания. - Не кричать, девка! – грубо сказал ей офицер на ломаном русском и с силой тряхнул её. У Ханджи полетели искры из глаз от боли. – Ein weiterer Jude! - Пусти, падла!!! – Ханджи извернулась в его руках, от резкого движения очки слетели, перед глазами всё расплылось. Она со всей силы ударила его по рёбрам, так что немец сжался, а второй кинулся ему на помощь. Запястье адски пульсировало и обжигало болью, но она вырвалась, подлетела к бабушке и принялась её поднимать не обращая внимания на пульсирующую боль в руке и впивающиеся ноги осколки. – Вставай, вставай, ба! Уходим! Майя Алексеевна открыла глаза и приподнялась со стоном. - Нет, ты беги, белочка. Не смей умирать из-за меня. Я не прощу себе, если увижу, как эти твари убивают и тебя. Лучше я одна умру. – женщина нащупала рядом с собой крупные осколки тарелок и чашки и, оттолкнув внучку, изо всех оставшихся сил бросила их в немцам в лица. – Беги, белочка! Только начавшие вставать немцы вновь пригнулись, уворачиваясь от осколков, и, открывая выход на улицу. Другого шанса бежать не будет, нельзя чтобы бабушка… чтобы бабушка… нельзя чтобы они погибли вместе. Ханджи должна отомстить за неё. Ханджи, захлёбываясь слезами, смотрела в живые, родные, такие любимые и любящие глаза бабушки. - Чего стоишь…Беги, белочка. – приказным тоном сказала она, как делала всегда, когда Хан не слушалась. Ханджи кивнула и одним прыжком выскочила на улицу. Там она едва не столкнулась с соседкой и Нанабой. Им не потребовалось ничего объяснять, всё было понятно по красным, горящим страхом глазам Ханджи. Они вместе побежали прочь, а сразу за ними из дома выскочил светловолосый немец. Он стал на ходу перезаряжать пистолет. - Хан…джи, На…на, бегите как можно дальше… - тёте Люде было тяжело дышать, она замедлила бег, отпуская девушек вперёд. Женщина она была не молодая, ей было за сорок уже, и ясное дело, что долго она бежать бы не смогла. Немец тем временем уже перезарядил свой пистолет, тётя Люда, едва увидев это, кинулась обратно на него. Не дай бог, девчонок застрелит. Она налетела на немца со всей скорости и выбила пистолет из его ладони. Они с бранью упали на траву. Солдат стал тянуться обратно к оружию, тётя Люда колотила его кулаками по всем местам, до которых могла дотянуться. Преимущество было не в её пользу, она была пухленькой и невысокой, а гитлеровец был намного выше с сильнее. Ханджи и Нанаба бежали не оглядываясь. Ноги слушались плохо, руку Ханджи разрывала на части боль, Нанаба уже давно сбивалась с дыхания, но шаг не замедляла. Перед глазами плыло, в голове эхом бились звон посуды, немецкая ругань и слова бабушки. Колени саднили, Ханджи чувствовала как штанины потихоньку пропитываются тёплой кровью. В висках бился ритм сердца, мешая слышать и видеть, затупляя ощущение реальности. Вдруг за их спинами раздались выстрелы и крики женщины. Ханджи обернулась и увидела, как немец в упор стрелял в их соседку. Женщина, пытавшаяся не дать ему бежать дальше, упала на траву, а на рубашке медленно расцветали два кровавых мака. Ханджи отвернулась и только ускорила бег, они почти у спасительного леса, там они смогут затеряться. Леса здесь хоть и светлые, но там сложно пройти, если не знаешь где, да и затеряться им будет не сложно. Сзади было слышно, как за ними бежит тот солдат, пару раз он спотыкался о ямки и кочки, на которые его, петляя, сознательно наводили девушки. Осталось немного… Ещё несколько метров… Трудно дышать… Спасительные кроны накрыли их с головой. Зоэ и Захарис, бегом петляли по тропинкам, не надолго разделяясь, выбирая самые заросшие. В лесу немец не мог за ними угнаться, он был высокий и от того неуклюжий, да и силуэты девушек в коричневой и зелёной одежде сильно терялись среди окружения, что так же мешало определить их местоположение. Поняв, что догнать их не получится, гитлеровец остановился и начал просто стрелять во все стороны, где замечал малейшее движение. Раз Два Три Ханджи припала к земле и закрыла голову руками. Дыхание сбилось, сердце стремилось вырваться из груди, голова кружилась, перед глазами всё мутнело и застилалось тёмной пеленой, нёбо было сухое, как наждачка, руки безудержно тряслись, всё тело болело. Эта боль разливалась по телу, разносимая кровью. Липкое чувство страха сковало тело девушки, заставляло вжиматься в сырую холодную землю. Всё словно отошло на второй план. Звуки, запахи, цвета, всё помутнело. К горлу подступил ком. Нанаба тоже полностью прижалась к земле и немного отползла к кусту, чтобы хоть как-то закрыться. Её трясло, она старалась сдерживать плачь и зажимала рот рукой, но слёзы всё равно текли по её испачканному в земле лицу. Обе старались внимательно прислушивались к окружению и вздрагивали от каждого нового выстрела. Четыре Пять Шесть Когда у немца закончились патроны, он, громко выругавшись на немецком, направился обратно в деревню. Ещё несколько минут в далеке слышались его шаги, ругань и громкий шелест раздвигаемых ветвей кустов и деревьев. Сердце Ханджи сжалось от боли и страха, а горло словно сжала невидимая рука, вдохнуть было невозможно, голова стала кружиться, а перед глазами забегали цветные пятна. Что теперь будет с бабушкой? Её расстреляют? Кто ещё умрёт сегодня? А что с ней будет? Когда умрёт она? Как бы то ни было, Ханджи будет мстить, мстить каждому грёбанному фашисту, она их всех перестреляет нахер. И будет их убивать, пока ей самой не всадят пулю в сердце. - Ханджи, вставай, он ушёл. – Ханджи словно очнулась, когда Нанаба потрясла её за плечо. – Нам нужно уходить дальше в лес. Вдруг искать будут. - Хорошо. – Ханджи поднялась с земли и оттряхнула свою одежду от веточек и коры. Руку и ноги пронзила боль. Вся одежда перепачкалась в пыли, грязи и крови. Нанаба выглядела не лучше. Лицо измазано пылью, землёй и слезами, глаза красные, несколько сосудов лопнуло, ладони и локти поцарапаны. – Идём. Назад нам теперь дороги всё равно нет. Здесь опасно. И они пошли глубже в лес, уходили всё дальше от села Яхимово и от дома. Шли молча, каждый думал о своём и мыслями своими не спешил делиться. Глаза Нанабы остекленели, но из них продолжали капать слёзы, она смотрела себе под ноги и не могла думать ни о чём, перед глазами всё ещё был тот немецкий солдат, а в голове звучали выстрелы. От этого становилось так противно, что хотелось убиться, лишь бы только не видеть этих горящих злобой голубых глаз. Ханджи тоже не могла сдержать слёз, но усиленно их прятала, закрываясь рукавом, который быстро намокал. Зоэ видела плохо из-за потери очков, поэтому вскоре, после третьего падения, Ханджи и Нанаба поменялись. Теперь Нанаба вела подругу, шёпотом предупреждая о мелких препятствиях под ногами. Они не знали сколько так уже прошли. Они старались держаться как можно дальше от мест с редкой растительностью и близлежащей реки, где их можно было заметить, девушки боялись попасться. Шли тихо и при малейшем шуме прятались и прижимались к земле. Как только всё затихало, они шли дальше, всё также тихо и молча. Становилось жарко, солнце уже бойко пробивалось сквозь плотные кроны деревьев. Лес вокруг них жил своей обычной жизнью: по веткам прыгали птицы, жужжали жуки, дятел долбил ствол дуба. По цветам около едва видимой тропинки летали бабочки, то там, то тут пробегали белки и ежи. Лес жил, а вот внутри Ханджи умерла какая-то очень важная часть души. Девушки не обращали внимание на окружающий мир, они просто шли вперёд и вперёд, уже сами не зная куда идут и зачем, они не ощущали направления своего движения и времени, которое они провели, молча шагая через лес. Жара мешала, у Ханджи от неё кружилась голова и хотелось пить. Нанаба вспотела и слегка расстегнула майку, в полдень в июле всегда ужасно жарко и даже кроны вековых деревьев спасали плохо. В конце концов, девушки, переборов страх, спустились к реке. Выбрали они наиболее тихое и прикрытое со всех сторон место. Справа их закрывали заросли камыша, а слева и сверху огромная старая ива нависала над водой. Ханджи осторожно опустилась на землю возле самой кромки воды, стянула с себя сапоги, штаны и принялась разглядывать свои ноги. Они все были покрыты мелкими, болезненными, резанными ранками от осколков. Таки и болят долго, и заживают так себе. Девушка вошла в воду по колени. Течение реки обжигало, ранки заболели с удвоенной силой, вода уносила кровь и дарила при этом прохладу. Зоэ зачерпнула воды в ладони и вылила себе на голову, стало заметно лучше. Войдя ещё на шаг глубже она стала пить воду. Головокружение постепенно отступило, мир немного прояснился и чувства стали потихоньку возвращаться. Но вместе с реальностью вернулась и ноющая боль в сердце. Вина и отчаяние обернулись вокруг сердца, надёжно улеглись в груди и вряд ли покинут её в ближайшие годы. Нанаба тем временем тоже вошла в воду и старательно отмывала лицо от пыли и грязи, переплела волосы мокрыми руками и выпила воды. Теперь она сидела под ивой и ждала, пока Ханджи выйдет из реки. Зоэ присоединилась к подруге через несколько минут. Она первым делом тщательно вытряхнула свои штаны, избавляясь от осколков, и потом только одела их и сапоги. - Ну, что делать дальше будем? – тихо поинтересовалась она у Нанабы. - Ханджи, давай поищем что поесть. Я скоро упаду от голода, мне уже плохо. – проговорила Нана. - Я тоже. – Ханджи вздохнула, хотя она голодной себя не чувствовала. – Пока ничего съестного не видела, но если смотреть в оба, то можно думаю лисичек каких найти. - Ага. – кивнула Захарис. Они поднялись и покинули маленький пляжик, вернулись на тропу. И снова тишина, только теперь девушки шли медленнее, страх перестал гнать их с удвоенной силой и уступил место замедляющему голоду. У Нанабы в животе неприятно ныло, а голова кружилась, она не ела с самого рассвета, а если верить солнцу, то уже середина дня. Вот бы сейчас хлеба или сыра… Да что угодно сойдёт. - Ханджи, смотри, там кажется лисички. – девушка указала на группку небольших рыженьких грибочков, приютившихся под молодой берёзой. Ханджи обернулась и присела возле подруги, критически разглядывая находку. Это действительно оказались самые настоящие лисички, мелкие, но на вид ничего такие и их было много, на двоих хватит. Ханджи аккуратно срезала их ножом. Проголодавшиеся девушки съели их прямо так, сырыми и не мытыми, только наспех отряхнули от комочков земли. Грибы оказались вкусными, наверное, самыми вкусными в их жизни, и помогли немного утолить голод. Внутри у Ханджи появился намёк на тепло и зияющая пустота отчасти заполнилась. Завершив скромную трапезу Ханджи и Нанаба, вновь направились в неопределённом направлении. - Скоро должна быть Дражня. Нужно обойти. – Сказала Ханджи, увидев знакомые места. И девушки свернули в сторону от деревни, даже не доходя до неё и прошли ещё где-то километр, пока не наткнулись на железную дорогу. - Давай перебежим быстро? – спросила Нанаба. - Ага. – Ханджи кивнула. - Тогда секунду. – Нанаба выглянула из подлеска и, оглядевшись по сторонам, удостоверилась, что никого поблизости нет. – Бежим! Девушки сорвались с места, стараясь как можно быстрее пересечь чистую полосу вдоль железной дороги. Сердце стремилось выпрыгнуть из груди, кровь пульсировала, ватные ноги не ощущались совершенно. Остановились они только когда лес вновь накрыл их. Сердце замедлилось, а страх отступил. Кровь пульсировала, Ханджи вновь почувствовала как по ногам стекают на этот раз маленькие капельки. Она прислонилась к дереву, а Нанаба осела на землю. Приведя дыхание хотя б отчасти в норму, девушки вновь пошли дальше в лес. Теперь уже Ханджи даже примерно не представляла, где они находятся, она не знала этой местности настолько хорошо, чтоб ориентироваться, но идти продолжала. Она не знала зачем, просто шла и шла дальше в неопределённом направлении. Нанаба молча продолжала вести подругу, не пытаясь ничего узнать и не задавая вопросов, она, как и Ханджи просто шла, а голове было пусто, будто в один миг исчезли все мысли, чувства, воспоминания. Не осталось ничего, просто пустая оболочка, идущая в неизвестном направлении по лесу и боли. У Ханджи теперь уже болело всё. Рука распухла немного и ни то что двигать, даже касаться её было больно. Девушка старалась прижимать её ближе к телу и лишний раз не дёргаться, чтобы не спровоцировать новый всплеск боли. Солнце начало садиться, ветер с каждым часом становился только холоднее, а небо окрашивалось в багровый. Тусклый свет солнца и причудливая игра деревьев создавали вокруг девушек таинственную и пугающую атмосферу. Где-то ухнула сова и вновь тихо, только ветер неспеша перебирает кроны деревьев и всё пытается залезть под одежду и уколоть кожу своим холодом. Нанаба посильнее закуталась в тонкую кофту, а Ханджи застегнула свою куртку. Холод стал пробирать только сильнее, когда солнце село. Ночь, кругом ни души, они где-то в лесу и уже не могут вернуться домой. Они устали, очень устали. Прошедший день навалился на них всей своей тяжестью, придавливая к земле. - Нанаба, - Зоэ осторожно позвала подругу. – Что нам делать, Нана? – Ханджи смотрела на Нану полными слёз, покрасневшими глазами, в которых плескалось отчаяние. Боже, что с ней стало, за этот день Ханджи будто постарела на несколько лет сразу, а глаза потеряли свой яркий свет, став чёрными, словно ночное небо, и непроницаемыми от горя. Нанаба крепко обняла подругу и Ханджи изо всех сил вжалась в неё, хваталась за единственного оставшегося у неё рядом близкого человека. Нана успокаивающе гладила Зоэ по спине и пышным кудрям. Это мало помогало, ведь всё тело Захарис тоже тряслось от беззвучного плача. Девушка положила голову на плечо подруги и невидящим взглядом уставилась темноту. Ханджи только сильнее вжалась в подругу, словно боялась отпускать. Она зажмурилась до белых пятен, а перед внутренним взором всё ещё стояла убитая соседка и два красных пятна, словно розы, на ещё белой рубашке, страшно, страшно, но отчего-то красиво и завораживающе эти пятна расцветали, расползались и набухали, густая кровь пропитывала рубашку. В ушах не переставали звенеть выстрелы. А голос бабушки звучал в сознании и отзывался болью в сердце, ранках от осколков и вывихнутой руке. Мысли путались, а сознание всё глубже падало в лабиринт образов и воспоминаний сегодняшнего ужасного дня. Вскоре обе они отключились прямо в объятиях друг друга, прислонившись к стволу клёна, очень похожего на тот, под которым они сидели утром.