Как выйти из френдзоны в 2007 году?

*28 ИюЛя 2007, СуБбОтА*       Между нами лежат золотой горкой три порции картошки-фри, вываленные на салфетки. Мы заняли треугольный угловой столик: слева от меня спиной к стене сидит Кира. Её каштановые кудри колышутся под кондиционером, блики ламп падают на очки так, что глаз не видно — вместо них на лице два больших светящихся круга. Она вгрызается в то, что при заказе к замешательству кассира назвала «МакРазорвихлебало». Прожевав, сообщает:              — Вчера аниме новое началось — «Баккано!» Про итальянскую мафию и бессмертных: действие разворачивается сразу в нескольких временах, и все отрывки перемешаны. После первой серии ещё ничего не понятно, но очень интересно. Советую, дэсу.              За два курса на кафедре романо-германской филологии я и сама привыкла юзать варваризмы, но когда Кира вворачивает японские словечки, мне становится неловко. Называется «испанский стыд». Жаль, пока никак не могу подыскать более ёмкого термина.              — Про мафию? С насилием? — настораживаюсь я. Последняя Кирина рекомендация — «Эльфийская песнь» — повергла меня в такой шок, что я не досмотрела. Фонтаны крови, расчленения, обнажёнка, инцест, — такие жестокости и извращения не по мне.              — Ну, не без этого. Из песни слов не выкинешь, — ухмыляется Кира, словно прочтя мои мысли. — Мотылёв-кун, а ты аниме смотришь?              Лев Мотылёв с итфака (факультета информационных технологий, также известного как «фак ит») сидит напротив нас спиной к многолюдному залу. Его левый глаз — тёмно-карий, почти чёрный — устремлён в окно у меня за спиной, правый скрыт угольной чёлкой. На чёрной футболке несколько розовых значков с черепами и летучими мышами, один — с надписью «EMO SUX». Похвальная самоирония. Хоть он и не с иняза, как мы с Кирой, английский нынче знают все, тем более программисты, поэтому вряд ли это тот случай, когда анимешник набивает себе татуировку-иероглиф «тупой гайдзин». Лёва вздрагивает, будто очнувшись, мельком косится на Киру. К его чести, он почти не пялится на её выдающуюся грудь, обычно приковывающую взоры парней.              — Не, я больше по фильмам, — переводит тёмный взгляд на меня и задерживает так надолго, что мне становится не по себе: — Кстати, Нолан любит нехронологическое повествование: «Мементо», «Престиж»…              — Да, обожаю Кристиана Бейла! — подхватываю я. Лёвин взор вновь соскальзывает за окно, просвистев пулей у моего виска; он слегла встряхивает головой, пытаясь откинуть чёлку с другого глаза, но она быстро сползает обратно. — Там ещё и Хью Джекман такой импозантный, костюмы красивые… Ну, и интересно сюжет распутывать, как паззл собираешь, чтоб постепенно сложилась общая картина. И задним числом понимаешь подоплёку предыдущих сцен.              — Флэшбеки реконтекстуализируют флэшфорварды, — изрекает Лёва, ни разу не запнувшись. — Вообще, в физике есть теория, что всё во Вселенной происходит одновременно, но наш несовершенный мозг способен воспринимать время только линейно, поэтому нам кажется, что события следуют одно за другим. А на самом деле всё уже случилось.              Он снова смотрит на меня — цепко, пристально. Я видела нефть только на экране, никогда её не трогала, но мне кажется, что она такая же густая и обволакивающая, как его большие глаза. Беру картофельную соломку и робко улыбаюсь:              — То есть не случилось, а случается прямо сейчас. Ну, если я правильно тебя поняла.              — Да, точно. Оговорился.              — А в конце оказывается, что нам всё рассказали ещё в начале, дэсу, — дополняет Кира. — Но мы не всматривались, потому что хотели быть обманутыми.              — Ах, обмануть меня нетрудно. Я сам обманываться рад, — бормочет Лёва и тушуется, мигом устыдившись одной из банальнейших пушкинских цитат, которой решил блеснуть в обществе двух студенток-гуманитариев.              Потупившись, Лёва отхлёбывает чаю. Его руки аристократически длинные и тонкие. На левом предплечье несколько маленьких родинок, которые так и подмывает соединить маркером и посмотреть, какое получится созвездие. На правом — три побольше, выстроившиеся в ровный ряд: одна из них прямо у локтя, от чего все вместе они напоминают шляпки винтиков в руке робота. И ещё одна родинка на гладко выбритой щеке.              И как Лёве не жарко пить горячее? Я вот выдула полстакана «Кока-колы» со льдом, а до сих пор чувствую, как ноги и всё остальное варится в джинсах в собственном соку. Постеснялась надеть лёгкую юбку на первую оффлайновую встречу с парнем, теперь расплачиваюсь.              Кира громко выхлюпывает остатки молочного коктейля и замечает:              — В «Проклятии» тоже нарушенная хронология. Там по сути нет сюжета. Просто разные люди заходят в проклятый дом, и на них нападет онрё Каяко Саэки. Интерес достигается за счёт того, что в процессе просмотра становится ясно, что эпизоды с нападениями идут не по порядку, и все жертвы как-то связаны.              — Ага, видал, — одобрительно кивает Лёва и признаётся: — Это последний хоррор, который напугал меня, как в детстве.              Кира широко разевает рот, клонится к нему и протяжно скрипуче рыгает. Он отстраняется и усмехается. Ужастики мне тоже не по нутру, поэтому я не улавливаю прикола, явно понятного им обоим. Мне остаётся только любоваться со стороны. Улыбка у Лёвушки слегка натужная — не фальшивая, а будто лицевые мышцы так устали, что он едва может ими шевелить. (Наверное, он слишком вымотался на подработке. Немного совестно, что вытащила его в город в выходной. С другой стороны, он сам согласился). Зато какие белые зубы, особенно на фоне смугловатой кожи! Нет, какие же белые! Как классно, что он не курит! Я уж думала, все парни курят.              Поймав мой взгляд, Лёва с надеждой спрашивает:              — Маш, а ты «Бэтмен: Начало» смотрела? Бейл там круто сыграл. А в следующем году сиквел выходит…              — Я боевики и комиксы как-то не очень, — поджимаю губы.              — Да он нормальный, больше как человеческая драма с уклоном в мрачность и реалистичность, — оживляется Лёва. — Брюс и Рэйчел в финале даже не остаются вместе… Ну, хотя такое ещё у Бёртона в «Бэтмен возвращается» было, когда Женщина-кошка…              — Бейл ещё кавайный в «Маленьких женщинах», молоденький такой, — перебивает Кира.              — Точно, точно! — энергично киваю я. Всегда приятно послушать увлечённого человека, но с тем же успехом Лёва мог сейчас читать мне лекцию про интегралы. Я забыла, что это такое, едва вышла с ЕГЭ по математике, и не горю желанием вспоминать.              — Это про лилипутов? — по искорке в тёмном глазу — отражённому блику, делающему его похожим на раздуваемый уголь, — понятно, что Лёва шутит.              — Ага, а «Машинист» про водителя поезда, — хихикаю я, и он снова смеётся; радуюсь, что на сей раз моими стараниями. — А из экшена мне «Эквилибриум» нравится. Про тоталитарное общество, где все колются подавляющим эмоции препаратом. Я его ещё в школе по телеку увидела и с первого взгляда втюрилась в Кристиана. Он там такой суровый, просто муа! — мечтательно чмокаю в пространство зала. Лёва встряхивает чёлкой, будто хочет оглянуться и проследить траекторию полёта воздушного поцелуя. Соглашается:              — Шикарное кино. По ходу, мы его в одно время по одному каналу смотрели. По «Первому», да?              — Да, точно, — припоминаю я тот воскресный вечер. Мысль, что мы с Лёвой познакомились с Кристианом Бейлом одновременно независимо друг от друга, мне нравится. Это как, будучи разлучёнными, смотреть на одну и ту же звезду. Романтично.              — У тебя же оттуда цитата в статусе, — замечает Лёва. — Без любви дыхание — только часы.              Склоняю голову. Под столом тереблю серебряные часики на запястье и думаю: «Но всё-таки иногда так хочется тоже ничего не чувствовать».

*7 АвГуСтА 2008, ЧеТвЕрГ*

      Облачённая лишь в лучи солнца, пробивающиеся сквозь густую листву за окном, Машенька осёдлывает мои бёдра. По-хозяйски берётся за член и направляет в вагину. Медленно опускается, обволакивает своим жаром. Я наслаждаюсь её весом. На её губах блуждает шалая победная улыбка. Она принимается подскакивать вверх-вниз, разгибая и сгибая колени. Стенки влагалища сжимают так туго и так интенсивно елозят по напряжённому стволу, что я готов кончить в любой момент. К счастью, я привык терпеть, поэтому не опозорюсь в свой первый раз.              Я глажу её горячие ляжки — ладони скользят по атласной мокрой коже. Любуюсь, как задорно прыгают небольшие груди, как солнце сияет во всклокоченных волосах, струится вниз плавленым золотом, сверкает в капельках пота, будто всё её тело усеяно пирсингом с стразами.              Прерывисто постанывая, Машенька запрокидывает голову, откидывается назад и обхватывает мои щиколотки. Ускоряется, подмахивает бёдрами, подаваясь мне навстречу блестящей промежностью. Я прочёсываю свалявшиеся кудряшки на её лобке, осторожно касаюсь клитора подушечкой пальца. Какой он неожиданно твёрдый! Словно сверхплотная точка сингулярности, которая вот-вот взорвётся, и её миллиарды лет разлетающиеся частицы образуют Вселенную. Она ахает на вдохе.              Член выскальзывает из неё и шлёпает меня по сводимому истомой животу. Она смеётся, заправляет его обратно и вновь запрокидывает голову, вперяясь закрытыми глазами в потолок.              Привычный укол ревности: вдруг сейчас она представляет кого-то другого? Впрочем, теперь это уже неважно. Пусть думает о ком хочет, пока скачет на моём члене. После всех нервотрёпок, которые она мне устраивала, я и представить не мог, что всё кончится так хорошо.              Её шея беззащитно открыта. Видно, как она сглатывает, захлёбываясь страстью. Стонет всё громче, срываясь на вскрики. Через тонкие стенки комнаты соседи, если они дома, наверняка всё слышат, но меня это не тревожит, ведь стенки влагалища сдавливают мой стояк крепче прежнего. Не думал, что это возможно. Член изнывает, яйца будто сжимает кулак. Нет, больше не удержаться. В полноценном сексе это труднее, чем в тех играх, которые были раньше.              Из последних сил я вновь тянусь к влажному красному клитору, пытаюсь осторожно — почти без нажима — подрочить его головку тремя пальцами. Кажется, удалось не опозориться.              Одновременно с чувством хлещущей по уретре спермы Машенька взвизгивает особенно пронзительно и радостно и валится мне на грудь трепещущей живой тяжестью. Её сисечки такие мягкие и липкие! Сквозь них в мои рёбра отдаётся бешеный стук её сердца. Мы по-кошачьи трёмся щеками.              Обмякающий член вываливается из распалённой вагины. Жопой чувствую, как мокреет простыня. Глажу Машенькины плечи, целую горячую солёную шею. Вдыхаю аромат волос: шампунь, парфюм и моё любимое — нотка кожного жира, уловимая только вблизи, доказательство, что на мне лежит настоящая живая девушка.              Она сваливается с меня к стенке. Я обнаруживаю, что дышать становится значительно легче, и отодвигаюсь к краю, давая ей больше места. Некоторое время мы лежим, сплетя пальцы, левую и правую ноги, и смотрим в потолок. На облупленной штукатурке колыхаются полосы света и зеленоватые тени листвы.              Наши дыхания выравниваются, но вставать и даже повторять не хочется. Лежал бы так всю жизнь. Так бы и умер. Лучше уже не будет.              — С… спасибо, — сиплю я и тут же спохватываюсь, что следовало сказать другое. Но я так устал это говорить и не слышать того же в ответ.              — Ыть! — Машенька рывком садится и перелезает через меня. Вид её болтающихся над моим животом сисек даёт понять, как я ошибался: член начинает подёргиваться, прогоняя мысли о смерти. С него окончательно сваливается наполненный презерватив.              Спустившись на пол, Машенька шлёпает к полке с самоучителями «Джава», «Си-плюс-плюс», «Бейсик-256», «Как создать сайт?» и парой несданных библиотечных учебников. Половицы поскрипывают под её ступнями. Комната у меня маленькая, поэтому долго наслаждаться видом её перекатывающихся ягодиц не удаётся. Она встаёт на цыпочки, тянется к самому верху, где лежит ноутбук. Лукаво смеётся вполоборота, грозит пальчиком:              — Ты же не дрочил ни на какую порнушку, кроме моих фоток? Ну-ка проверим.              — Ишь, как ты в себе уверена. Может, я вообще не дрочил на твои фотки, — игриво замечаю я; переворачиваюсь на бок, подпираю висок ладонью и сгибаю ногу, прикрывая ляжкой вялый член. — А историю браузера я с детства привык чистить, так что и какое порно я искал, и искал ли вообще, ты не узнаешь.              Машенькины пятки ударяются об пол, от чего полупопия упруго подпрыгивают. Вместо ноута она берёт единственную художественную книжку в потёртой чёрной обложке.              — Смелые слова для вчерашнего девственника, который читает книжки с такими вот названиями. Осторожно, Лёвушка, я же и бросить тебя могу. Секс — не какой-то магический ритуал, который связывает пару навеки.              — Ну, ты мне уже дала, так что держать не буду, — показываю ей язык, а у самого внутри всё холодеет. Опять она дразнится!              И она права. Я захватил книжку в домашней библиотеке, когда в последний раз приезжал к родителям, именно потому, что название показалось тогда подходящим к моей жизни. Но все герои, наоборот, постоянно плодились и размножались, ещё и давали детям одинаковые имена, так что я бросил.              Машенька открывает книгу. Щурится сквозь солнечные лучи на первую строчку:              — «Пройдёт много лет, и полковник Аурелиано Буэндиа, стоя у стены в ожидании расстрела, вспомнит тот далёкий вечер, когда отец взял его с собой посмотреть на лёд».              Машенька небрежно роняет книгу на письменный стол, она проезжает по нему и ударяется в подоконник. Машенька выдвигает из-под стола стул и садится задом наперёд, широко расставив ноги, положив на спинку скрещенные руки, а на них — наклонённую голову. Я стараюсь смотреть ей в лицо, а не в вульву. Она любовно смотрит на меня и улыбается:              — Интересно, а мы что вспомним?        *19 ДеКаБрЯ 2001, СрЕдА*       Из коридоров доносится монолитный гул голосов, будто гудит какая-то машина, отдельные возгласы и топот, но в рекреации пусто. Кабинет английского ещё закрыт. К окну напротив него приклеены скотчем снежинки, вырезанные из тетрадных листов в клетку и линейку. Положив рюкзак на подоконник, я смотрю на заваленный сугробами школьный двор и жую «Сникерс». Внутри щекам сладко, а снаружи я воображаю на них пощипывание мороза, стараясь вжиться в роль. Прикладываю левую ладонь к подоконнику, покрытому толстым потрескавшимся слоем краски. В пальцы нехотя просачивается тепло от батареи под ним. Жалею, что опять не отважилась пойти в столовую с новыми одноклассниками. Не знала, найду ли там свободное место, а если не найду, то рядом с кем можно будет пристроиться.              Доев батончик, убираю обёртку в рюкзак. Проверяю электронные часики на чёрном пластиковом ремешке: 11:12. Много лет я смотрела на них так часто, что могу примерно почувствовать, сколько прошло минут с тех пор, как смотрела в предыдущий раз, но всё равно продолжаю проверять, сколько мне осталось. Ждать. Всю свою жизнь я ждала: звонка, выходных, каникул, — любого времени, когда не нужно идти в школу. А когда это время наставало, не могла наслаждаться им, потому что почти физически ощущала, как оно иссякает, как приближается час, когда придётся возвращаться туда, где мне плохо.              Три с половиной месяца после перевода я держалась тише воды, ниже травы, боясь, что здесь ко мне тоже начнут цепляться: «Моль! Крыса лабораторная! Бледная с косой!» К счастью, незнакомые ребята меня игнорировали. Психолог советовал самой с ними заговаривать и выстраивать дружеские связи, чтобы меня приняли в коллективе. Но это было выше моих сил. Я хотела просто насладиться покоем, пока опять не началось…              А теперь меня выбрали играть Снегурочку в утреннике для младшеклассников. Я боялась, что не всё внимание, которое я на себя обращу, будет доброжелательным, но мне польстило, когда наш молодой для учителя (лет сорока вроде) классрук-историк предложил роль мне. Наверное, наконец, нашёл способ втянуть замкнутую новенькую в школьную жизнь. Из благодарности ему я постеснялась отказываться. А сам он будет Дедом Морозом: голос у него подходящий, басовитый…              Парадоксальным образом страха сцены у меня никогда не было. Не то, чтобы я часто выступала в своём прежнем актовом зале, но всякий раз я заранее знала, что нужно сказать, и зазубренный текст в голове придавал уверенности.              — Морозова, ты оборзела?              Ко мне подходит моя однофамилица Люда, статная блондинка, самая высокая в классе (выше даже рыжего мальчика, который стоит на физре первым в шеренге) и самая… ну… похожая на взрослую. С ней три её подружки, чьих имён я до сих пор не запомнила.              — Сама ты… Морозова, — я пытаюсь шутливо огрызнуться и заискивающе улыбаюсь, молясь, чтобы мы посмеялись вместе.              Три Людиных подружки и впрямь начинают давить лыбы, но сразу прекращают, заметив, что она хмурится:              — Я должна была играть Снегурочку! Фёдор Иваныч мой, ясно?              — Так я не отбираю… — я развожу руками. — Он сам сказал, что у меня внешность подходящая.              — Харэ тут невинность строить! Притворяешься серой мышкой, а сама моего Фёдора Иваныча соблазняешь!              Позади нас проходит учительница английского, отпирает дверь и скрывается в кабинете, не обращая внимания на ссору.              — В смысле? — возмущаюсь я и запинаюсь, не уверенная, что в данной ситуации правильно называть её по имени: — Л… Люд, не выдумывай. Какой «соблазняешь», мы мелкие ещё… И вообще, он семейный же! Тогда уж жене его предъявляй, а не мне.              Люда грабастает меня за волосы, дёргает на себя и душит сгибом локтя. Кожа головы болит от натяжения, дыхание перехватывает. Мы отражаемся в узком зеркале, висящем между окнами: яркая гневная красавица и ничтожная бледная моль, беспомощная в её руках. Она шипит мне в ухо:              — Ты откажешься от роли, или тебя хана.              — Пусти её! — раздаётся мальчишеский голос.              Скосив глаза, я вижу, как к нам подбегает долговязый рыжий парень. Он несёт рюкзак на одном плече, хотя лямки две. Вместо рубашки или водолазки под его расстёгнутым пиджаком футболка с Горшком и Князем. В моей старой школе все мальчишки тоже их слушали.              — Что, влюбился? — хохочут Людины подпевалы.              Насколько я знаю, обычно от таких вопросов мальчики смущаются. Может, мой заступник тоже смутился, но не растерялся точно. Да ещё как не растерялся! Он сам хватает Люду за косу и дёргает с такой силой, что она валится навзничь, утягивая меня за собой. Я падаю на неё и, едва она разжимает руки, спешно отползаю; в ладони впиваются песчинки с линолеума, раскрашенного под паркет.              — Классная задница, — гогочет сзади мой спаситель.              Не уверена, обо мне это, или о Люде. Вскакиваю, быстро поворачиваюсь к нему и, заведя руки за спину, поправляю джинсы, отряхиваю о них ладони.              — Ты охренел? Девочек бить! — восклицает Люда, которой помогли подняться подружки; одёргивает юбку, украдкой потирает копчик. — Я всё Фёдору Иванычу расскажу! До директора дойдёт!              — Я тоже всё расскажу. Как ты на новенькую быковала.              — Тебе показалось! Мы обнимались просто!              — Лезбухи, что ль? — парень гыгыкает, осклабив лошадиные зубы, и смотрит на меня мимо Люды тёплыми светло-карими глазами: — Маш, докажи, что она тебя душила.              Я судорожно киваю. Вздёрнув носы, Люда с подружками уходят в кабинет. Я хлопаю глазами на мальчика и с трудом выдавливаю:              — С-спасибо… — ужасно боюсь ошибиться в имени; слышала много раз, когда его вызывали к доске, но сейчас начинаю сомневаться, — Лёва?              — Лёха я! — хохочет он.              — Извини… — мои глаза шарят по полу, взгляд цепляется за чёрные полосы от чьих-то ботинок.              — Чего ты всегда такая смурная? Лицо попроще сделай, и люди к тебе потянутся, — он берёт с подоконника мой рюкзак и идёт с ним в класс.       

*21 СеНтЯбРя 2007, ПяТнИцА*

      Огни витрин и фонарей, фар и светофоров расплываются в мокром асфальте. Дождь размывает краски, превращая улочку, по которой я провожаю Машу на вокзал, в картину Ван Гога. Проезжающая машина окатывает меня брызгами, серые скинни-джинсы чернеют, мерзко липнут и холодят ногу. До Маши, висящей на моём левом локте, не долетает. Её длинный острый нос умилительно морщится, когда она хихикает, отвечая на мой вопрос:              — О, а реально! Не задумывалась даже, как правильно… Я разные варианта видела: напишу тебе в «Контакте», напишу тебе во «Вконтакте» и даже напишу тебе «Вконтакте» вообще без предлога. Причём вот он, по-моему, чаще всего попадается. Хотя кажется неверным. Звучит как наречие образа действия, например: «напишу тебе быстро». Но это наречие одновременно обозначает и способ, и сайт… Хе-хе, коварное название! Как раковая опухоль языка, пускает метастазы и подчиняет себе окружающий её контекст.              — Мощно задвинула. Внушает, — непритворно восхищаюсь я.              — Лингва латина нон пенис канина, — гордо усмехается Машенька и скромно добавляет: — Зато я в компах не шарю…              Особенно сильный порыв ветра взметает её пряди до лопаток, расчёсанные на прямой пробор. Несколько волосинок застревает в сочленениях спиц зонта, который я держу над ней. Она болезненно айкает. Мы замираем посреди тротуара, не обращая внимания на ворчание огибающих нас прохожих. Она берёт у меня зонт и стоит ровно, пока я осторожно разматываю русые волосья-колосья. Мою шею щекочет её дыхание, явственно тёплое промозглым осенним вечером. Освободив волосы, я ляпаю:              — Извини, — будто в ответе за «нападение зонта», как хозяин, не уследивший за питомцем.              Маша благодарно обнимает меня, её руки — одна с зонтом — ложатся на мои лопатки. Сквозь матросский бушлат я едва ощущаю прикосновение и крепко обнимаю её в ответ. Под приталенным пальто узкая поясница — каждый раз поражаюсь, какая твёрдая! Маша — первая девушка, которую мне доводится трогать так, и я никак не могу перестать удивляться, что она не эфемерная фея, а из такого же мяса и костей, как я.              Не знаю, что происходит дальше. Не знаю, специально она это сделала, или я сделал это специально, или мы оба, или это счастливая случайность, или неумолимый закон природы, который вступает в силу, когда парень и девушка много времени проводят вместе…              Маша вроде как привычно тянется губами к моей щеке, а я, как бы не замечая этого, одновременно поворачиваюсь, чтобы идти дальше. Там, куда она целилась, оказывается мой рот. Веки падают сами собой. Я утопаю во тьме мягких соприкосновений губ, как уставший — во сне, упав на свежую постель. Неужели? Наконец-то!              Радостный сон, в котором я вижу своей первый поцелуй, обрывается. Маша отстраняется, и я огорчённо выпускаю её из объятий. Она отводит глаза, закусывает и облизывает губы. Тихо говорит:              — Прости… Ты всегда слишком сильно меня прижимаешь, и я не выдержала.              — Прости. Я не знал, что тебе больно… Буду полегче тогда, — добавляю я заискивающе, словно спрашиваю: «Ведь мы же ещё будем обниматься, да? Хотя бы обниматься…»              — Да нет, мне так нравится, — застенчиво улыбнувшись, она продолжает перетирать тонкие сжатые губы и смотреть в асфальт; наконец, просительно поднимает ко мне голубые глаза: — Лёвушка, это же ничего между нами не меняет, да? Мы всё ещё друзья?              — Один раз — не ананас, — ухмыляюсь я, стараясь ничем не выдать, как не хочу ей поддакивать. Но разве можно иначе? Нет смысла настаивать. Если бы она была влюблена в меня так же, как я в неё, то не спрашивала бы, остаёмся ли мы друзьями после поцелуя в губы, правда?              — А два раза? Два раза — не зараза? — звонко и нервно хихикает она, давая надежду, что второй будет.              — А три раза… — слова даются мне труднее, чем ей; подумав пару лишних мгновений, я выдаю: — это база.              Мы хором хохочем. Она оттягивает чёрную кожаную перчатку, смотрит на серебристые часики и ахает:              — Электричка!              Мы срываемся на бег. Я чуть отстаю, держа над Машей зонтик. Её коричневые ботинки поднимают брызги на чёрные полы пальто и свисающий из-под них подол длинной тяжёлой юбки. Прямые русые пряди развеваются, почти касаясь кончика моего носа. Кажется, я чую шампунь, сладковатый парфюм и моё любимое — живой тёплый аромат, ещё не превратившийся в «запах мокрой псины», уловимая только вблизи нотка кожного жира или пота, наряду с твёрдой поясницей доказывающая, что Маша настоящая.              Запыхавшиеся, мы врываемся в прокуренное здание вокзала. Повезло: очереди у касс короткие. Маша вжикает молнией, выгребает монеты из кармана на сумочке. Покупает билет со штрих-кодом, похожий на чек из магазина, и спешит к турникетам. За ними уже видно, как вдоль перрона за людскими спинами ползут, замедляясь, зелёные вагоны. На прощание Маша чмокает меня в щёку, одаривает лучезарной улыбкой и подмигивает:              — Напишу тебе «Вконтакте»!        *2 АвГуСтА 2007, ЧеТвЕрГ*       Когда я отпускаю кнопку звонка, настырное дребезжание не умолкает — в подъезде повсюду вьются комары. К двери долго никто не подходит. Я терпеливо жду. Наконец слышу шарканье, в глазке мигает светлая точка, гаснет — и опять тишина. Вдавливаю кнопку снова. Замок щёлкает, сердце ёкает. Нога дёргается, будто требуя сбежать. И вправду, зачем я здесь? Поздно.              Лёша открывает дверь. Меня обдаёт льющейся из недр квартиры знакомой героической музыкой и затхлым сигаретным духом, ещё более ядрёным, чем в подъезде. Голова сразу тяжелеет.              — Что? — хмурится Лёша, облокотившись о косяк жилистой рукой, с виду тонкой, но твёрдой, как тугой канат. Растянутая футболка висит на его долговязом теле, как на пугале; на ней — протягивающий загребущие лапы шут в раздвоенном колпаке. Рыжие волосы, отросшие до плеч, забраны назад; причёска держится за счёт своей немытости, только одна сальная прядка спадает на высокий лоб. На вытянутом лице созвездие веснушек, на щеках, подбородке и под носом клочки мягкой щетины.              — С днём десантника, — выдаю одну из заготовленных «шапок диалога»; я долго представляла нашу сегодняшнюю встречу, взвешивала все «за» и «против», обдумывала, что мы сможем друг другу сказать.              — Что?              — Ну, ты же, по ходу, им будешь, — киваю ему за спину на источник музыки. — Тебе одолжение сделали, разрешили в сентябре пересдать. Время поджимает, надо готовиться, а ты играешь.              — По-моему, тебя это больше не касается.              — А кто ещё за тобой проследит? Дядя Ваня, я так понимаю, на вахте, иначе ты бы не дымил прямо в комнате… — его отец, сам заядлый курильщик с коричневыми зубами и ногтями, не был лицемером и после того, как Лёше исполнилось восемнадцать, официально разрешил ему курить на балконе. Не сдержавшись, добавляю: — А твоим шлюхам и подавно плевать на твою учёбу.              — А тебе почему не плевать? Ты же меня бросила.              — Я не…              Лёша закрывает дверь перед моим носом. Утыкаюсь в неё лбом, по-кошачьи скребу ногтями. Лицо болит — будто невидимка хватает его грубыми пальцами и против моей воли вылепливает слёзную гримасу. Справившись с горечью, спускаюсь на улицу.              Заставляю себя улыбнуться солнышку. Раскалённый воздух дрожит над асфальтом, утюгом гладит мои открытые икры, вползает под лёгкую белую юбку до колен, щиплет за шею под бирюзовой туникой.              Иду в магаз неподалёку, покупаю овощи, зелень и сметану. Лёша и с отцом-то питается одними пельменями, а без него, скорее всего, перешёл на дошики и чипсы. Пусть хоть поест нормально.              Возвращаюсь и снова звоню в квартиру. Лёша открывает, недовольно смотрит на пакет:              — Сколько я тебе должен?              — Иди ты, я тебе не шлюха, — набравшись храбрости, пру напролом в прихожую.              Лёша невольно сторонится, махает рукой и уходит к себе в комнату. Бросаю сумку на тумбочку под зеркалом, убеждаюсь, что под ней всё ещё лежат мои голубые тапочки, и меняю сандалии на них. Занеся пакет в кухню, следую за Лёшей.              Бóльшую часть и без того тесного пространства занимают книжный и платяной шкафы. На кровати беспорядок, на стенах ободранные панковские постеры. Окно открыто настежь, душный ветерок едва шевелит задёрнутую штору. Лёша сидит за компом, связавшись в кресле на колёсиках в такой узел, что ему бы позавидовали все индийские йоги. На мониторе — знакомый до рези в глазах кислотно-угловатый пейзаж. В центре бегает орк, вокруг него всё взрывается, я болезненно щурюсь на яркие вспышки спеллов. Присаживаюсь на уголок кровати и, как раньше, смотрю чуть снизу вверх, как Лёша играет в «Ворлд оф Варкрафт». Правая рука дёргает мышку, левая походит на паука, спаривающегося с клавиатурой: длинные пальцы бегают по кнопкам туда-сюда, зажимают сразу по две-три и ещё успевают печатать в чате в левом нижнем углу. Лёшеньке бы в пианисты с такими пальцами. Или в хирурги.              — Так и будешь над душой сидеть? — бурчит он; на экране загрузка подземелья Гномреган.              — Пока ты за учебники не сядешь.              — Слушай, если волнуешься, что меня загребут в армию… после меда я всё равно буду военнообязанным.              — Так это не про срочку, это на случай…              — Так мне и учиться ещё долго, — он мрачно скалит крупные желтоватые зубы.              — Не каркай! — машинально шлёпаю его по тощей ляжке в спортивках и, спохватившись, отдёргиваю руку. — Ладно, даю тебе время поиграть, пока сварю борщ.              — Ну, мааааам… — издевательски канючит Лёша мне вслед, пока я ухожу на кухню.              В прихожей над зеркалом — так высоко, что её легко не заметить — висит застеклённая фотография блондинки с костистым лицом. Я никогда её не знала.              На кухне тапки чвякают, прилипая к грязному линолеуму. Я ошиблась: в морозилке у Лёши не пельмени, а вареники с картошкой и вишней и блинчики с фаршем. В холодильнике — сосиски, сыр и чёрный хлеб. Есть даже два подгнивших помидора и длинный огурец, похабно сложенные вместе.              Кладу серебристые часики в кармашек юбки, достаю из него резинку и собираю волосы в хвост, чтобы не мешались. Мою овощи, не включив колонку. Пальцы сводит от ледяной воды, зато туника перестаёт щипать спину. Но это ненадолго. Пока режу лук и помидоры, натираю морковку и свёклу, меня опять прошибает пот. Раздеться бы, принять душ… но не хочу, чтобы Лёша меня неправильно понял.              Сковорода усугубляет моё положение: кухня заполняется горячим едким паром, который никак не желает вытягиваться в открытое окно. Внизу видны крыши гаражей, поросшие островками мха, засыпанные окурками, как место перестрелки — гильзами. Меж них, как криминалисты, прохаживаются и воркуют голуби. Я сержусь больше всего на то, что прохаживаются и воркуют голуби, а не мы с Лёшенькой.              Глаза слезятся. Когда лук становится золотистым, ссыпаю к нему всё остальное и с облегчением накрываю крышкой. Вытираю лоб запястьем, раздражённо расчёсываю прыщи. Глаза всё равно слезятся. Пока зажарка тушится, ставлю кипятиться воду и режу картошку кубиками.              — Сервак лёг, — Лёша заходит в кухню.              Потеснив меня возле стола, берёт другую доску и большой нож. Вонзает его в кочан. Отрезает половину, шинкует. Капуста хрустит под острым лезвием. Наши бёдра почти соприкасаются. Я кошусь на широкую кисть парня, сжимающую рукоять.              Закидываю картошку в заклокотавшую воду. Поднимаю крышку сковороды, помешиваю лопаточкой душистую зажарку. Лёша сбрасывает в кастрюлю капусту, собирает губами с лезвия бледно-зелёные ошмётки. Смотреть страшно — вдруг порежется?              — Не ешь с ножа — злым будешь. Примета такая.              — Так я уже, — с аппетитом хрустит Лёша. Достаёт из кармана спортивок пачку синего «Винстона», прикуривает сигарету от газового цветка под кастрюлей, зажимает в зубах.              Добавляю в борщ зажарку, кидаю несколько чёрных перчинок и лаврушку, уменьшаю огонь, накрываю крышкой. Посолю под конец, а зелень можно порубить потом и насыпать свежей прямо перед подачей. Тесню Лёшу у подоконника, забираю у него сигарету, по-прежнему неумело затягиваюсь и выпускаю в окно горький щекотный дым из ноздрей.              Ненавижу курить, но именно по моей инициативе мы всегда делили одну сигарету на двоих. Мне было больно видеть, как он травится, и я пыталась сберечь его здоровье, приняв половину дамага на себя. Надеялась, что он пожалеет мои лёгкие и перестанет закуривать хотя бы при мне. Но он никогда меня не жалел. Наши бёдра почти соприкасаются.              — Зря только деньги тратишь, — кашлянув, возвращаю ему сигарету; он затягивается, размыкает губы и ноздрями всасывает дым изо рта.              — Да они дешёвые.              — Скажи это отцу, который тебя содержит. Нахлебник, — толкаю его бедром.              — Можно подумать, ты дофига рабочая пчёлка, — он толкает меня в ответ.              — Я грызу гранит науки, а ты в «Вовку» задротишь.              Он щелчком посылает окурок в окно, обхватывает меня за талию, прижимает к себе, наклоняется и целует. Руки помнят — привычно сплетаются на его длинной шее, прикрытой сзади густыми грязными волосами. Широкая горячая ладонь забирается мне под тунику, скользит вверх по хребту до застёжки лифчика. Вопреки жаре по коже бегут мурашки. Кладу ладони ему на грудь, будто закрывая глаза шуту, чтоб не подглядывал за нами:              — Лёш, нет.              — Тогда зачем ты пришла?              — Я не знаю… — не то, чтобы я не хотела его. Я не раз фантазировала, как он надевает белый халат и устраивает мне полный медосмотр. Может быть, пора? Пусть он сделает это. Давно стоило. Всё из-за моей нерешительности.              Лёша снова впивается мне в губы, щекочет рыжими усиками. Мозг плывёт в табачном чаду. Целуясь, мы вальсируем по кухне. Он припирает меня к холодильнику, и тот недовольно урчит, сообщая моему позвоночнику вибрацию. Колено в скользкой штанине просовывается между моих голых, рука задирает юбку, другая шарит под туникой. Жёсткие подушечки пальцев пересчитывают липкие рёбра, подбираются к чашечке лифа. В живот упирается твёрдый бугор под спортивками. Длинные ловкие пальцы сжимают мне ягодицу, затем подцепляют трусы на бедре и тянут вниз. Ткань отклеивается от промежности… меня одолевает омерзение и необоримый стыд.              — Лёша, я не могу, ты же знаешь, — снова закрываю глаза шуту, надавливаю ладонями на плоские и твёрдые грудные мышцы под ним.              — Ты заманала уже своим звездежом!              — Это не…              Он прекращает попытки стащить с меня трусы, но запускает под юбку обе руки и больно стискивает ягодицы, раздирая их в стороны. Трётся о меня бугром в штанах. Ноги немеют. Я одышливо умоляю:              — Лёша, Лёшенька… Это и… на… нарушение закона.              — Иронично, — шипит он. — Ведь тебе решать, нарушаю я сейчас закон или нет. Так что не ты, а я вверяю себя тебе. И для кого же секс более опасен?              — Лёша, хватит! — собравшись с духом, отталкиваю его. — Это неправильно!              — Сама ты неправильная! — восклицает он, до меня долетает капелька слюны. — И не смей опять обвинять меня типа мне «только одно нужно»! Сколько лет я должен терпеть твои закидоны, чтобы ты убедилась, что я «уважаю тебя как личность»? Все вокруг трахаются! Это нормально!              — Я люблю тебя, — невидимка вновь жестоко сминает моё лицо и сдавливает горло, глаза заволакивает слезами. — Лёшенька, пожалуйста…              — Знаешь, как говорят… — наигранно-патетически произносит он и вдруг презрительно лыбится: — Если любишь — отсоси.              — Я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо, чтоб ты учился… образование хорошее, диплом… Лёша, ты же свою судьбу губишь, — бормочу я бессвязно, захлёбываясь рыданиями; сгибаюсь, скрестив руки на груди, смотрю на него исподлобья, как Квазимодо на Эсмеральду: — Ну, прости, что я такая. Я не буду злиться, вызывай себе шлюх, других девушек заводи, женись… Я останусь твоей подругой. Я просто хочу быть ряяядоооооо… — теряя последние крохи самоуважения, я срываюсь на жалкий пронзительный скулёж.              — Ладно, буду учиться. Спасибо тебе за заботу, Маша, — говорит он спокойно, гладит меня по голове, другой рукой сдёргивает с крючка у раковины мокрое полотенце и вытирает мне щёки.              Шаркает тапками в комнату. Прерывисто всхлипывая, я следую за ним, на ходу поправляю одежду. По сравнению с кухней здесь даже прохладно. Выплакалась — полегчало. Лёша плюхается в компьютерное кресло, выгребает из-под монитора «Нокию» и кому-то звонит. Прикладывает телефон к уху, нагло смотря мне в глаза своими светло-карими, тёплыми, как погожий день ранней осени…              — Алё, Людка? Слушай, не поможешь к пересдаче патана подготовиться? С меня бутылка… Гы-гы, «Колокольчика»…              Не вынеся такого унижения, я убегаю в слезах.

*24 СеНтЯбРя 2007, ПоНеДеЛьНиК*

      Большая перемена, столовая полнится гулом броуновски движущихся студентов. За столом обедает половина Машиной группы и примкнувший к ним я. Перед нами салаты и бутеры на бумажных тарелках, чай и кофе в маленьких пластиковых кружечках. Девчонки с иняза шушукаются между собой, шелестят конспектами, бросают на меня любопытно-брезгливые взгляды. Что ж, мне не привыкать быть лишним. Ради пребывания в обществе Машеньки нетрудно и потерпеть.              Я сижу справа от неё и украдкой любуюсь. Сквозь открытые вертикальные жалюзи льётся хрустящий холодный золотой свет. В нём блестят крохотные гвоздики в Машиных ушках, за которые заправлены русые пряди. Отчётливо видны комочки туши на ресницах, россыпь прыщей на лбу и частички пудры, которой она тщетно пытается их скрыть.              Мне нравится замечать её неглянцевые несовершенства. Никогда не разделял восторгов в адрес актрис или поп-певиц и не знаю, что ответить, когда спрашивают о любимых. Наяривал, конечно, на «Виагру» (особенно на клип «Биология»), а кто нет? Но гораздо чаще — на мысли об одноклассницах, которые почти ежедневно были на расстоянии вытянутой руки. Правда, ни протянуть к ним эту самую руку, ни даже заговорить с ними я не мог.              Слева от Маши, сутулившись, сидит Кира Кириллова. Я честно смотрю только на Машеньку, но Кирина грудь настолько огромная, что попадает даже в периферическое зрение. Обтянутая блузкой, она практически лежит на столе. Кира встряхивает каштановыми кудрями, свисающими ей на лоб и забивающимися под большие круглые очки. Сосредоточенно смотрит в экранчик раскладушки, которую терзает пальцами обеих рук, будто пытается выдавить остатки пасты из тюбика. Надувая щёки, бормочет:              — Фак! Фак, дэсу…              — Чего там? — любопытствует Машенька.              — Да Ромкин кун ей интернет в телефоне сделал, я тоже хочу. Он ей объяснял, как, а она потом мне пересказала, но, по ходу, получился… испорченный телефон, дэсу, — она усмехается и поднимает голову ко мне: — Кстати, Лев-кун, а ты умеешь мобильный интернет настраивать?              Никогда не пробовал, но «я ж мужик» (к тому же погромист), поэтому отказать не могу. Тем более в присутствии Машеньки. Киваю, протягиваю руку, и Кира передаёт мне свой перламутрово-красный «Сименс». Так, браузер «Опера Мини»… бесконечная загрузка… Настройки, жуё-моё, опись-прóтокол… ВАП 2.0… Ладно… Выключаю телефон, вытаскиваю симку и аккумулятор.              — Ты чего, дэс? — настораживается Кира.              — По идее, можно получить автоматические настройки от оператора, — вставляю всё обратно, защёлкиваю крышку, жму на кнопочку с зелёной трубкой. — Сейчас твоя симка должна распознаться как новая, и на неё придёт сервисная СМС с инфой по АПН…              Ловлю восхищённый взгляд Машеньки. Она хлопает в ладоши:              — О, круто! А мне так сделаешь?              — Хочешь, чтобы я сделал тебе то же, что и ей? — скабрёзно играю бровями; смутив сам себя, опускаю глаза к разгорающемуся экрану и делюсь недоумением: — А зачем вообще интернет в мобильнике? Придёшь домой и посидишь нормально.              — В смысле зачем? — контрнедоумевает Кира. — С друзьями переписываться, дэсу!              — Так болтай с теми, кто вокруг, вот же мы все. А потом дома спишешься с теми, кого рядом не было, — повторяю я свой тезис. Не будучи избалованным живым общением, я ценю его и сейчас искренне не понимаю желания девчонок уткнуться носами в крошечные мониторчики, когда рядом их подружки… и такой гарный хлопец, как я. — Ну, а если что-то реально важное, то позвонят или СМС пришлют.              — Можно через телефон аську юзать, выйдет дешевле, чем СМС, — замечает одна из Машиных с Кирой одногруппниц.              А, точно! Про аську я и не подумал. Когда «Вконтакте» ещё не было, и все сидели в ней, мне было не с кем там переписываться…              Заканчиваю ковыряться. Теперь «Опера Мини» показывает строку поисковика. На каждой кнопке под цифрой по четыре русских и по три английских буквы. Трижды жму «4», трижды «2» и дважды «7»: ICQ. Появляется цветочек с зелёными лепестками и одним красным. Возвращаю мобильник Кире.              — О, домо аригато годзаймасу! — широко улыбается она. В отличие от Маши, прыщей на Кирином лице нет, зато оно совершенно непримечательное. Не уродливое, но напрочь лишённое Машенькиного обаяния. Хотя на девичью улыбку всегда приятно смотреть. Особенно когда сам её вызвал.              Маша поддёргивает рукав белого свитера с высоким горлом, проверяет серебристые часики на запястье, тонком, с видимой сквозь бледную кожу зеленоватой жилкой.              — А ты на физру переодеться успеешь? Или прогуляешь с нами?              У меня в расписании законное окно на месте третьей пары, у Машиной группы — физра. Раньше я уходил домой, но теперь остаюсь в универе с Машенькой, у которой освобождение.              — Фак, дэсу! — восклицает Кира. — Не, не зря же я сегодня форму тащила!              Подхватив сумочку и пакет, она семенит к выходу; расклешённые ниже колен штанины джинсов шелестят друг о друга. Словно проснувшись, я соображаю, что остальные Машины одногруппницы уже ушли, да и вообще толпа в столовой изрядно поредела. Собственно, и нет больше никакой толпы.              — Ну, глянуть твой телефон?              — Потом. Что это у тебя? Рассказывай! — она хватает меня за левую руку, где первая фаланга мизинца обмотана пластырем; смотрит строго: её голубые глаза, мгновение назад преломлявшие холодный осенний свет в обещание тепла от высокого весеннего неба, наливаются грозовой синевой: — Это ваши эмарские штучки, что ли? Говорят, вы там режете себя… Лёв, ты чего? Ты же ничего такого раньше не делал, даже уши не прокалывал. И не надо, понял?              — В том-то и дело, что не делал. Вчера была сходка, и мне предъявили, что я позер, типа боюсь боли и крови. Ну, я пояснил им, что просто не хочу возиться с пирсингом… Отколол значок от сумки и загнал иголку под ноготь, чтобы доказать, что не ссыкло, — горделиво улыбаюсь, ожидая похвалы своей отваге и находчивости.              — Сумасшедший! — Машенька сильнее сжимает мои пальцы, а другой рукой возмущённо хлопает по тыльной стороне ладони. — А если ты инфекцию занёс?              — Да там спирт был, я промыл: и иглу сначала, и мизинец потом, и дома ещё зелёнкой помазал. А ноготь скоро прирастёт, я же его не вырвал, он просто отделился немножко. Ну, как крышечка, приподнялся.              — Тьфу, перестань! Фу! — морщится Маша, беззвучно кашляет, изображая тошноту, и сердобольно спрашивает: — Болит?              — Не. Саднило сперва, сейчас ничего.              — Кто тебя? Сам себя. Мученик ты мой, — покачав головой, она подносит мой мизинец к губам, вытягивает их и дует.        *24 ИюНя 2005, ПяТнИцА*       «Я всё ещё помню мир детскими глазами. Краски помалу затмило то, что я теперь знаю. Моё сердце пропало во взоре его. О, как бы вернуться туда, где я верила всему и не знала ничего! Я всё ещё помню, как солнце всегда согревало мне спину. Теперь почему-то его тепло меня покинуло».              Сквозь голос Эми Ли мерещится шорох. Вздрогнув, вынимаю один наушник-пуговку, открываю мокрые глаза. Сквозь занавес слёз и дымовую завесу пледа видна моя мрачная комната: на стенах постеры «Эванесенс» и «Хим», за приоткрытую дверцу шкафа зацеплены плечики с пышным синим платьем. Шорох повторяется, раздаётся нежный мамин голос:              — Машенька, ну хватит! Тут за тобой Лёша пришёл!              — Не пойду на выпускной! Какой смысл? Документы потом в понедельник можно забрать, — отзываюсь надтреснуто; не хочу, чтобы Лёша видел, как я распускаю нюни.              — Но ты же с таким удовольствием платье выбирала! Надо же надеть! — увещевает мама.              — В магаз верните, чек же остался?              — Я те щас дверь высажу! — кричит Лёша. — Всегда хотел, как в кино, попробовать.              — Алексей Иванович, будете портить имущество в моём доме — я вас с лестницы спущу, — потешно грозит ему папа. — Слышишь, Машенька? Если ты не откроешь, Алексей выломает дверь, и я как защитник нашего семейного очага буду вынужден ему вломить. Только ты можешь остановить назревающий конфликт!              Не хочу смеяться, но папины шуточки всегда пробивают меня на «хи-хи». Ставлю плейер на паузу, вытираю опухшее лицо пледом, тем лишь сильнее раздражая кожу, слезаю с кровати и иду впускать Лёшу.              Какой он красивый! Волосы аккуратно уложены, веснушчатые щёки гладко выбриты, брюки выглажены. Даже старый пиджак будто с иголочки, потому что под ним в кои-то веки не страшные панки, а белая рубашка и галстук. За спиной гостя маячат родители.              Он проходит ко мне в комнату, прикрывает за собой дверь ногой. Я пячусь, опуская к полу красное лицо. Сажусь на краешек кровати. Он садится рядом, благоухая одеколоном.              — Чего ревёшь? Я бы понял, если бы двойку, а ты три получила, так что можно не париться.              — Трояка по химии не хватит для меда, — раздражённо объясняю я. — Придётся на иняз идти.              — А зачем тебе вообще вышка? Пацанам-то, понятно, отсрочка, а девчонкам зачем?              — Хочешь, чтобы я была только киндер-кюхе-кирхе? — горько усмехаюсь.              — Ну, следующим летом тогда пересдашь и поступишь.              — Не хочу тратить время.              — Поэтому вместо крутого меда, в который ты хотела, идёшь на иняз в шарагу?              — Ну, иностранный мне тоже нравится…              — Тогда с хренов ли ты разнылась? — возмущается Лёша; не успеваю я упрекнуть его в бесчувственности, как он находится: — Слушай, а давай я за тебя в мед поступлю? Раз уж тебе так принципиально, чтобы в семье был доктор.              — А? — я так поражена, что поднимаю на него красные глаза. Он только что завуалированно позвал меня замуж?              — Год буду зубрить химию и всё стальное, что там надо, следующим летом сдам ЕГЭ и подам в твой мед. Мне как раз ещё семнадцать, так что военкомат пока не докопается. А когда выучусь, возьму тебя на работу по блату. Будет у нас служебный роман.              — Ты же говорил, семья, — поправляю я.              — О, кстати! — он достаёт из кармана серую замшевую коробочку. Моё сердце замирает: он правда собрался делать мне предложение, когда я в таком затрапезном виде? Внутри изящные серебряные часики со стрелками. Пока я верчу в руках подарок, Лёша обнимает меня за плечо: — Бросай свою старую пластмассовую хрень. Для нас теперь начинается отсчёт нового времени.              Он подходит к окну, раздёргивает шторы и распахивает ставни. В комнату врывается свет, гул тёплого ветра и гомон толпы. Я встаю рядом: улица перекрыта, по ней шествует множество выпускников в костюмах и нарядных платьях, с цветами и транспарантами с номерами школ и классов. Прижимая меня к себе за талию, Лёша простирает руку и горлопанит голосом Сарумяна из гоблинского перевода «Властелина Колец»:              — Урки мои верные! Сейте разумное, доброе, вечное!              К нему оборачиваются знакомые и незнакомые лица, выпускники машут нам, одобрительно гогочут. Лёша целует меня у всех на виду.       

*19 ДеКаБрЯ 2001, СрЕдА*

      Брюс Уэйн и Селина Кайл сидят на диване у огромного камина. Брюс Уэйн — даже сам Бэтмен! — мнётся, с трудом подбирая слова в разговоре с женщиной, которая ему нравится:              — … вы подумаете, что я Норман Бейтс или Тэд Банди. И не разрешите… поцеловать вас.              — Так называемые «нормальные парни» всегда разочаровывают, — Селина Кайл поджимает губы и слегка качает пышными золотыми кудрями: — А психов я никогда не боялась. Они хотя бы преданны.              Из прихожей доносится щелчок ключа в замке. Я вздрагиваю. Голоса героев заглушает шорох снимаемой куртки и стук ботинок, с которых отряхивает снег пришедший на обед отец. Он заглядывает в комнату и недовольно шевелит усами:              — Сколько можно смотреть этих клоунов? Наизусть уже знаешь!              — Это «Бэтмен возвращается», а с клоуном он дрался в «Бэтмене».              — Ты пообедал? Или сразу к телеку прилип? Башка квадратная станет, — отец вешает китель на спинку стула, закатывает рукава, отстёгивает и кладёт на тумбочку массивные тяжёлые часы. — Солнце бы хоть впустил, что в потёмках?              Он раздёргивает шторы. Зажим его тускло-зелёного галстука на миг вспыхивает в резком белом свете из окна. Я жмурюсь.              — Нет ещё.              — Так иди. И мне погрей.              Ставлю видик на паузу и иду на кухню. Начёрпываю из большой кастрюли борща в ковшик, ставлю на плиту. Из ванной доносится плеск — отец умывается. Заглядываю в комнату — видик выключен, по телевизору новости. Борщ вскипает, разливаю по тарелкам. Отец берёт свою на ладонь, подложив прихватку, и уходит в комнату. Я остаюсь давиться супом на кухне. Попадается перец. Кривясь, сплёвываю в раковину. Пытаюсь запить жгучую горечь горячим красным бульоном.              — Вечером досмотришь, — строго говорит отец, вернувшись в кухню; в его чёрных усах розовый ошмёток капусты. — Раз всё равно дома сидишь, уроки делай. Вернёмся с мамой — проверим.              Звонко ставит тарелку на дно раковины и уходит обратно на работу.              Я исполняю свою часть договора. Отец — нет.              Весь вечер они с мамой смотрят попеременно новости и «Улицы разбитых фонарей». Я стесняюсь напомнить отцу, что он обещал дать мне досмотреть кассету. Сижу в кресле рядом с родительским диваном в надежде, что он вспомнит сам. Мама уходит в прихожую и долго-долго весело болтает по телефону с какой-то подружкой-коллегой. Глядя в выпуклый экран, на котором дворник предлагает менту котлетки с пюрешкой, отец довольно приговаривает:              — Вот про настоящую жизнь! Про людей живых! А не эти твои клоуны, оторванные от реальности.              К сожалению, я уже достаточно большой, чтобы понимать: отец прав. Мне никогда не стать Бэтменом. Даже будь я накачанным самбистом, если моих родителей застрелят в подворотне… Нет, я не желаю им смерти. Но и мстить за них мне не захочется.