Как выйти из френдзоны в 2007 году?

*29 МаЯ 2007, ВтОрНиК*

      Закинув ногу на ногу, я сижу в закутке за лестницей, куда не пробирается жаркий солнечный свет из окон, и думаю о Вике. У неё мелированная чёлка, густо накрашенные глаза с длинными жирными стрелкам и тоннели в ушах. Она носит футболку «Токио Хотель», узкие участки голых ляжек между подолом мини-юбки и длиннющими гольфами в чёрно-розовую полоску так и притягивают взгляд. У Вики есть парень.              Я суфлирую ей на зачёте не потому, что хочу вдуть, а потому что эмо должны помогать друг другу. По крайней мере, я считаю, что должен по мере возможности исполнять их просьбы, чтобы заработать некоторую положительную репутацию в тусовке. Тем более, особо напрягаться не приходится: Вика заканчивает первый курс истфака, и мутные фотки уравнений, которые она присылает мне в ММС, легкотня по сравнению с программой технарских факультетов. Получаю сообщение, быстренько решаю в уме или в блокноте на коленке и набираю ей ответ.              — Привет, — поднимаю глаза на голос и вижу перед собой субтильную блондинку с заострённым лицом; на ней чуть мешковатые джинсы и белая футболка, руки скрещены под грудью, на сгибе локтя чёрная кожаная сумочка. — Слушай, прости, ты не занят? — я прикрываю блокнот; она смущённо хихикает: — Можно получить твою экспертную консультацию? Вот «Эванесенс» — это эмо-группа или нет? Мне просто нравится она давно, и я не знаю… думала волосы в чёрный покрасить, а то я, как моль, вся…              Я невольно непонимающе хмурюсь: кто это такая и почему говорит со мной? Может, она меня с кем-то перепутала (все эмо ведь похожи), или была на какой-то из наших сходок и запомнила меня оттуда? Не может же человек просто взять, подойти к другому и обратиться так, будто они давние приятели! Я хотя бы отрастил чёлку и послушал «Стигмату» перед тем, как пытаться заговаривать с редкими университетскими эмобоями… А она кто? Должен ли я её помнить откуда-то? Хочется послать её в пень, но она ничего плохого мне не сделала, поэтому надо проявить вежливость.              — Я «Эванесенс» в школе слушал, ну, ещё до… — вместо тысячи слов встряхиваю чёлкой. — Только пару песен. Из саундтрека к «Сорвиголове» с Аффлеком…              Приходит новое ММС от Вики, я утыкаюсь в экранчик «Сони Эриксона» и решаю уравнение. Вернее, пытаюсь решить, потому что незнакомка не отстаёт:              — Ты песню сочиняешь?              «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали», — думаю я, но вслух сказать не могу. С детства меня учили быть добрым покладистым мальчиком, и я просто физически не в состоянии говорить людям «нет». Кроме Ромки. Ромка — дрянь, а не человек. Ей можно и «нет», и другие трёхбуквенные слова сказать. Жаль, что передо мной сейчас не Ромка, а чёрт знает кто. Не поднимая глаз от телефона, я принуждённо цежу:              — Профессор, конечно, лопух, но аппаратура при нём, — я часто не знаю, что говорить, поэтому прибегаю к цитатам. Это не всегда срабатывает. Я очень удивился, когда обнаружил, что некоторые ребята плюс-минус моего возраста не понимают отсылок к советским фильмам. Наверное, и я не должен. Я просто слишком много времени просиживал дома с родителями в то время, как сверстники гуляли.              — А, ясно, — улыбается незнакомка, уловив мой намёк. — Другу помогаешь? Молодец!              — Угу, — отправляю Вике СМС с решением и поднимаю голову к настырной девушке: — Извини, а ты?..              Она представляется, но я слишком сбит с толку, чтобы запомнить имя. Марина, что ли? Ну, путь будет Марина. Она зачем-то рассказывает мне, как только что сдала на пятёрку экзамен по общему языкознанию, и интересуется моими оценками. Блин, да кто это? Если вызванная одиночеством галлюцинация, то она припозднилась. Надо было раньше появляться, а теперь я вроде как уже нашёл товарищей среди эмо, и сходить с ума мне больше не требуется. Однако выгравированная изнутри черепной коробки вежливость не позволяет мне прогнать «Марину», и я чувствую себя партизаном на допросе. Чёртовы экстраверты!              — О, ты на красный диплом идёшь? — восхищается она, выслушав мой ответ об отметках.              — Нет, у меня троек несколько за первый курс. По непрофильным предметам.              — Так можно пересдать.              — Манал я заново зубрить историю, — в моём тоне прорывается раздражение, которое «Марина», похоже, принимает на счёт вузовского учебного плана:              — Да уж. Я вот не знаю даже, зачем нас-гуманитариев на первом курсе продолжали пичкать математикой. Я её всю забыла, пока с ЕГЭ домой шла, и уж надеялась никогда больше не увидеть…              Из-за угла выбегает радостная Вика:              — Грива, Грива! Я сдала! Йес! — она плюхается возле меня на скамью, я едва успеваю выдернуть свою сумку из-под её задницы.              Вика легонько обнимает меня и чмокает над ухом, обдавая запахом духов и жвачки. С одной стороны, эти ничего не значащие физические контакты меня бесят, типа: «Хочешь со мной потрахаться? Нет? У тебя парень есть? Тогда почему ты меня лапаешь?» С другой — всё же приятно осознавать, что до меня не противно дотрагиваться. Сам я, правда, никогда никого не обнимал и тем более не целовал — откуда мне знать, понравятся ли человеку такие жесты с моей стороны? Не все такие терпилы, как я, могут и в табло прописать, если позволю себе лишнего.              — Ну, я пойду, пока! — выпаливает «Марина» и юркает за угол коридора.              — Ой, а это твоя девушка? — Вика удивлённо-поздравительно хлопает накладными ресницами.              — То ли девушка, а то ли виденье, — пожимаю плечами. — Без понятия, кто это.        *2 АвГуСтА 2007, ЧеТвЕрГ*       В туалете «Макдоналдса» я смываю потёкший макияж и плескаю в лицо холодной водой до тех пор, пока оно не станет попроще. Подкрашиваюсь, иду в зал. Притулившись за крохотным столиком на отшибе, полощу рот ледяной колой, отбивая вкус сигарет и жарких Лёшиных поцелуев.              Слабачка! Минуту назад уверяла, что готова остаться его подругой, но не смогла смотреть, как он при мне договаривается о встрече с другой. Этим звонком Лёша проверял меня и убедился, что я — эгоистичная неспособная переступить через себя слабачка. Я его недостойна.              Как недостойна оказалась стать врачом. А ведь так верила в себя! Впрочем, и на инязе много хорошего. Там я подружилась с Кирой…              Достаю из сумочки маленький цифровой фотик, листаю наши последние снимки на экране-видоискателе. Вот мы с Кирой с двух сторон кладём руки на плечи картонного Сириуса Блэка и, кокетливо отставив ножки, целуем его в щёки. Вот Кира в «Макдаке» — сверкает очками, водрузив локти на стол и сцепив пальцы под подбородком. А вот мы с Лёвой спиной к спине держим пальцы пистолетами и строим морды кирпичом, как бесчувственные грамматон-клерики.              Лёва милый. Иногда меня тянуло сделать фейспалм от того, как неуклюже он старался произвести хорошее впечатление, но некоторые его удачные шутки напоминали папу. Ловлю себя на улыбке. В «Эквилибриуме» клерик Престон арестовал бы меня за «эмоциональное преступление».

*28 ИюЛя 2007, СуБбОтА*

      После «Макдака» девушки хотят растрясти калории, и мы отправляемся в парк. На скамейках и гравиевых дорожках оранжевые пятна света, процеженного сквозь пыльную листву.              Маша вручает мне свой серебристо-серый фотик с петелькой и бежит к Кире. Они позируют, обнимаясь. Внушительный бюст Киры, обтянутый полосатым топом, мнётся, прижимаясь к небольшой Машиной груди под свободной сиреневой туникой. Джинсы на Маше кажутся мужскими — не рэперские трубы, но и не в облипку, как носит большинство девушек. Например, Кира: голубая ткань плотно облегает её упитанные ляжки и попу, а талия настолько заниженная, что сзади виднеется копилка.              — Покажите мне страсть! Эротичнее, эротичнее! Больше секса! — подбадриваю я, молясь, чтобы они поняли, что это шутка. Это действительно шутка. Я хочу, чтобы Маша показала больше секса со мной, а не с Кирой.              — Когда прикалываешься, надо улыбаться, Мотылёв-кун, иначе мы завопим: «Ямете кудосай!» — и позовём милицию, — замечает Кира.              Чёрт. Забыл. Я иногда забываю улыбаться. В детстве было мало поводов, и привычка не выработалась. Ещё один аргумент в пользу того, чтобы искать приятелей среди грустецов-эмо: печаль на челе у них в почёте. Искренняя радость, правда, тоже, а с ней у меня напряг. Но я стараюсь.              — Да, у тебя красивая улыбка, — кивает Маша. — Как говорится, сделай лицо попроще — и люди к тебе потянутся.              Обратно чёрт. Машенькин совет звучит обидно, аж сердце ноет. Неужели вопреки всем моим попыткам сойти за нормального парня ей очевидно, насколько я одинокий задрот?              Она манит меня, усаживает на скамью, а сама становится сзади:              — Лёв, можно твою чёлку потрогать? Хочу убрать со лба и вот так зачесать, чтобы было похоже на Кристиана из «Эквилибриума». Кир, сфоткаешь?              — Ну, тогда улыбаться мне пока рановато, — хмыкаю я, протягивая фотоаппарат Кире.              Маша запускает пальцы в мои волосы. Сегодня перед выходом я мыл их особенно тщательно; на меня даже наорал сосед за то, что я долго занимал душ. Было ужасно неловко, но, как теперь выясняется, это того стоило. Живая девушка — притом не в парикмахерской! — трогает мои волосы! Значит, я ей не противен! Какой же кайф! Вечерний воздух холодит открывшийся лоб.              — Мне б такие густые, — бормочет Маша. — А чёрный цвет у тебя натуральный? Да, вижу, натуральный… — мгновенный укол боли: — У тебя тут уже волос седой, я выдернула.              — Спасибо, — говорю я и опять пытаюсь пошутить: — Поседеешь тут с вами.              — Кстати, Мотылёв-кун, а ты не староват для эмо? — Кира подозрительно смотрит на меня поверх очков. — Это же для школоты субкультура.              Не в бровь, а в глаз. В универе я сумел познакомиться всего с тремя челкарями: Серым, Вадиком и его младшей сестрой Викой. На сходках же, куда они стали меня звать, собирались, в основном, школьники. Я боялся, что опять не вольюсь в коллектив, но выгляжу я моложаво (некоторые мои благословлённые тестостероном сверстники уже похожи на брутальных мужиков), так что меня не отвергли как старпёра. Наконец-то я стал частью хоть какого-то социума! Правда, все гулянки и посиделки в парках с «Ягой» — если не приходилось улепётывать врассыпную от гопников — заканчивались тем, что чёрно-розовая масса разбивалась на парочки и принималась сосаться, и я тихонько отчаливал от греха подальше. Не хотел напороться на малолетку, а то по сравнению с тем, что делают на зоне с педобирами, мои школьные годы покажутся волшебным приключением в Хогвартсе.              Впрочем, не то, чтобы у меня был шанс «напороться». Заговорить первым с Серым и Вадиком, которых приметил в коридорах универа, я ещё смог себя заставить, но проявлять инициативу в общении с девушками не решался… будто недостоин, что ли? Будто они бы скривились с брезгливым изумлением: «Почему этот крестьянин думает, что может к нам обратиться?» Если бы какая-то эмо-герла сама первой проявила ко мне интерес, не знаю, хватило ли бы мне духу попросить её показать паспорт. Поэтому и уходил, как только начинались поцелуи.              — Ну, так-то мне восемнадцать, — говорю я. — Кое-кто в этом возрасте ещё в школе.              — Ого, ты вундеркинд! — над ухом звенит Машин смех. — Экстерном школу закончил?              — Не, меня в шесть лет отправили, а четвёртого класса у нас не было.              — Всё равно ты уже большой мальчик, — настаивает Кира. — Колись, используешь своё превосходство в жизненном опыте, чтобы соблазнять наивных малолеток?              — Иди ты свои своими японскими извращениями! — отмахиваюсь я. Какой там жизненный опыт! Я начал приобретать его только на первом курсе, а до этого просто ждал, когда десятилетний кошмар закончится. Школа скорее уменьшила мои социальные навыки, чем увеличила.              — Да ладно, не притворяйся, — чудится, что грудь Киры подпрыгивает сама по себе, и раздаётся звук двух мячей, скачущих по пустому спортзалу. — Я же не про лолей, а про тян, у которых уже всё выросло. Очинчин стоит на них?              — Кир, хватит! — возмущается Маша, спасая меня от допроса; её пальчики продолжают прочёсывать мне волосы.              — Как что-то плохое, дэсу. Между прочим, раньше у нас возраст согласия был четырнадцать лет. А теперь — дура лекс, сэд лекс.              — Глупый закон, грустный закон? — брякаю я. Маша хихикает у меня за спиной. Велико искушение объяснить ей, что я знаю настоящий перевод с латыни и просто решил скаламбурить. Мучительно не понимать, смеётся ли она над моей шуткой, или надо мной.              — Ага, тебе, значит, таки грустно, что до шестнадцати нельзя, дэсу? — Кира щёлкает фотоаппаратом; у меня чувство, что я не суровый клерик Престон из «Эквилибриума», а преступник на фоне разлинованной стены в полицейском участке.              Стараясь продемонстрировать взглядом, как устал от её гнусных инсинуаций, медленно подношу к виску палец-пистолет. Каждому эмо нужна такая фотка. Кира лыбится и снова щёлкает.              — Пуф! — надув щёки, «вышибаю себе мозги» и откидываю голову набок, затылок стукается о спинку скамьи. Надо мной — перевёрнутое заострённое лицо Машеньки на фоне зелёных крон, пропитанных светом долгого летнего вечера. Она заправляет свисшие пряди за уши. Воображаю, что она склоняется ко мне и целует — вверх тормашками, как в первом «Человеке-пауке».              — Ужас, — куксится она; её указательные пальцы будто случайно касаются уголков моих губ, но сразу отдёргиваются: — Всё, пора улыбаться!              Мы продолжаем фотографировать друг друга. Надеюсь, Маша потом выложит снимки «Вконтакте» и отметит меня. Будет доказательство, что кто-то счёл мою компанию достаточно приятной. Может, и аватар обновлю. Некоторые фотографируют сами себя, даже слово придумали: «сэлфи», — но я такого не понимаю. В школьные годы я попадал только на общие официальные снимки класса, поэтому сейчас ценю, когда кто-то находит меня достойным запечатления. А фоткать себя своими же руками и выкладывать на всеобщее обозрение — всё равно, что дрочить прилюдно, расписываясь в том, что никому не нужен.        *2 АвГуСтА 2007, ЧеТвЕрГ*       Вернувшись домой, я спешу в душ — вымыть из волос табачную вонь, пока родители на работе.              Жмурюсь. Пенные ручейки сбегают по щекам и шее, ласкают груди, живот, щекочут ниже, увлекая за собой душную потную липкость. Провожу скользкой ладонью по попе — воспоминаю, как грубо и напористо стискивали её руки Лёшеньки. Хватаю обе ягодицы и, наклонившись вперёд, раздираю их в стороны. Вода струится по промежности. Пальцы сами ползут к паху. В приоткрывшийся рот заливается вода с облепивших голову волос.              Вынимаю лейку из держателя в стене. Тёплые струи целуют мои губы, шею, припадают к грудям. Кожа покрывается мурашками, соски твердеют от возбуждения. Снова целую струи, и снова они спускаются к шее. Мокрый ребристый шланг, пропущенный между ног, скользит вверх-вниз, чуть раздвигая собой половые губы, задевая клитор. В животе клокочет волнение — запретное, постыдное, но такое невыносимо сладкое… Так хочется испытать его в объятиях Лёши и подарить ему в ответ, выпустить из себя всю разрывающую меня нежность, выплёскивающуюся, как брызги из-под крышки кипящей кастрюли… но обнажиться и расслабиться я могу только одна, пока никто не видит.              Задираю ногу на бортик ванны, приваливаюсь спиной к кафельной стенке и направляю воду прямо на покрасневшую вульву. Вздрагиваю от щекотки множества мягких уколов. Перебираю пальцами большие и малые половые губы. Они трепещут под струями, как распустившиеся розы под дождём.              До боли прижавшись к стене лопатками, подаюсь бёдрами навстречу воде. Терзаю грудь свободной рукой, сдавливаю сосок пальцами и оттягиваю, представляя, что его с силой засасывает и, может, даже прикусывает Лёша.              Роняю лейку — она стукается о днище, струи взвиваются фонтаном, барабанят мне под колено задранной на бортик ноги и в цветастую занавеску. Продолжая тискать груди одной рукой, другой энергично наминаю вульву. Клитор зудит всё нестерпимее. Быстро-быстро тру его пальцами, а напряжена вся рука так, что даже мышцы ноют. Кусаю губы, сдерживая стоны, шумно прерывисто выдыхаю носом. Живот судорожно сокращается, будто оргазм бьёт его током.              Ноги подкашиваются. Сворачиваюсь калачиком на дне ванны в обнимку с лейкой и опять плачу. Тупая закомплексованная дура!              Лежу, пока бедро не начинает побаливать от жёсткого металлического днища. Запахнувшись в халат, накрутив полотенце на голову, иду к себе в комнату и включаю комп.        Мои друзья (1)              Лёша таки зарегистрировался! Хотя заявлял, что не поддастся стадному инстинкту…              Внутри что-то обрывается. Я понимаю, что мы так и продолжим мучить друг друга. Я слишком люблю его, чтобы и дальше «дразнить» — ведь именно так парни воспринимают ту меру нежности, которую я способна дать. Объятий и поцелуев, без которых мне самой тяжко, им недостаточно. Они всегда хотят большего.              Я открываю «Ворд» и печатаю: «Прости меня, Лёшенька. Наши отношения и так продлились дольше, чем обычно отпущено первым школьным романам, ведь для таких пар, как наша, нормально в конце расставаться. Я благодарна тебе за эти годы. Благодарна за всё, что ты дал мне, и прошу прощения за всё, что не смогла дать тебе. Я желаю тебе счастья с нормальной девушкой, которая не будет выносить тебе мозг своими закидонами».              Принимаю Лёшину заявку, быстро копирую ему это сообщение, отправляю, а затем сразу удаляю из друзей. Страница у меня закрыта от незнакомцев, поэтому так он не увидит новых фотографий, которые я собираюсь загрузить в альбом, и не испытает той боли, которую испытала я, когда узнала о нём с Людой.

*24 СеНтЯбРя 2007, ПоНеДеЛьНиК*

      — Это было очень глупо, Лёва. Больше не калечь себя, понял? — повторяет Маша, подув на мой заклеенный пластырем мизинец; не отпускает мою кисть и улыбается: — Ты мне нужен целым и невредимым.              — Зато я доказал, что я труъ.              — Что ты трёшь? — вырывается у Машеньки; хихикая, она непроизвольно морщит острый нос, делаясь похожей на милую ехидную крыску. В уголках глаз обозначаются лукавые морщинки — гусиные лапки, взламывающие макияж, как трещины — штукатурку; видно, как осыпаются песчинки телесного цвета.              — Какой же филолог не любит быстрого каламбура? — хмыкаю я, чувствуя, как вспыхивают уши. В последние месяцы я «тру» исключительно на её фотки «Вконтакте», хотя одета она на них всегда вполне скромно. Стрёмно даже задаваться вопросом, догадывается ли она…              Наши кисти остаются сплетёнными. Недлинные Машенькины ногти покрыты прозрачным лаком, холодные пальчики кажутся маленькими и хрупкими даже в моей дрищавой руке. Постепенно они теплеют, и согретая Маша улыбается. Наши пальцы перебирают друг друга, изучают, словно обнюхивают со всех сторон, как кошки, трутся мордочками, метя своим запахом. Машин палец заползает мне под розовый напульсник с черепом, мой — под белый рукав её свитера.              Нет, я явно чего-то не понимаю. Хорошо, я уяснил, что объятия и поцелуи в щёки — это действительно ни к чему не обязывающие формальности среди многих моих сверстников, включая и тусовку местных челкарей, куда я более-менее влился. Допустим, поцелуй в губы действительно был случайным. Но разве «просто друзья» будут вот так нежничать?              Я не знаю. У меня будто нет какого-то органа чувств — аналога вестибулярного аппарата для ориентации в обществе, который есть у всех вокруг. У всех нормальных людей, которых не травили в школе, и которые сумели развить социальные навыки.              Мне повезло: в универе одногруппники подобрались спокойные, и без постоянных нападок за первый курс я прекратил ощущать себя зашуганным чмошником. Даже вроде бы научился поддерживать зрительный контакт, хотя мне до сих трудно уловить, сколько секунд нужно смотреть человеку в глаза прежде, чем из проявления дружелюбия и открытости это превратится в угрозу. Впрочем, все ребята из группы были коренными, с кучей давних друзей за пределами универа. Однажды меня позвали на какую-то вписку. Я растерялся среди незнакомых мне друзей и подруг одногруппников, похожих на гопников и их многоопытных шалав вроде Ромки. Намётанные густо подведённые глаза наверняка видели меня насквозь — в них читалась невысказанная насмешка над ничтожным неполноценным девственником, не познавшим прелестей настоящей взрослой жизни. Весь вечер я просидел в углу прокуренной кухни, куда они все набились, а в довершение всего заблевал туалет, перепив водки, потому что мне было неловко отказывать хозяину, который всё подливал и подливал. С тех пор моё общение с одногруппниками оставалось ровным, но ограничивалось стенами аудиторий.              На втором курсе я счёл, что эмо — подходящая субкультура для людей с моим жизненным опытом, и достаточно осмелел, чтобы попытаться искать в ней приятелей. Хотелось наконец-то почувствовать себя частью коллектива, таким же, как все. Принятым. Тут получилось удачней.              Домой после второго курса я не поехал — отец бы не одобрил мой новый «пидорский» имидж. Места в мужской общаге мне не хватило, поэтому я жил в съёмной комнате; по условиям хозяев, платить надлежало и за время моего отсутствия на каникулах, иначе договор расторгался, так что мой отъезд домой всё равно ничего бы не сэкономил. Чтобы тратить поменьше родительских денег, перечисляемых мне на жильё и питание, я устроился на подработку вместе с парой эмобоев, которые мне её и посоветовали.              Отчасти из экономии я и с пирсингом не хотел заморачиваться и обзавёлся только самыми поверхностными эмарскими атрибутами. К счастью, в детстве моё чувство прекрасного сформировали «Бэтмен» Тима Бёртона, «Блэйд» и «Матрица», поэтому практически весь мой гардероб и так заранее был чёрным. Оставалось прикупить только парочку розовых аксессуаров. Дёшево и сердито.              Летом после второго курса — то есть, только что прошедшим — Машенька добавилась ко мне «Вконтакте». Многие это делали: не только одногруппники для обсуждения учёбы и сверки домашек или эмокиды, но даже те, чьи имена я узнал, лишь прочтя их возле надписи Online: на аватарах — смутно знакомые лица, мельком виденные в коридорах. Сперва я радовался, что такое количество людей знает, что я существую, и хотят подружиться, но быстро понял, что все добавляют всех просто для количества. Как в компьютерной РПГ: приятно смотреть на растущие цифры. Может, будь я более активным собеседником, всё обернулось бы иначе, но чаще всего я даже «Привет» не писал, а ждал, когда человек изложит своё дело, раз уж зачем-то решил добавить меня в друзья.              Такой поначалу казалась и Мария Морозова. Однако, в отличие от других, после дежурного обмена «Ку!» она продолжила регулярно мне написывать: «Как дела? Как день прошёл?» Я отвечал и из вежливости справлялся о её жизни, хотя не понимал, зачем ей это надо, а спрашивать в лоб считал грубым. Маша скидывала мне «Эванесенс» и «Найтвиш», «Хим» и «Расмуса», я ей — «Май Кемикал Романс» и «Неверсмайл», «Психею» и «Аматоров». (По-чесноку, мне больше нравится «КиШ», но панки казались слишком агрессивными, поэтому я заставлял себя слушать то, что полагалось в избранной тусовке). Очень скоро после затянувшегося допоздна обсуждения музыки…        Мои сообщения (1)

споки-ноки! сладких снов, Лёвушка)))

*25 ЯнВаРя 2008, ПяТнИцА*       — Лёв, а точно ничего, что ты с Серым на день студента не пошёл? — переспрашиваю я, поднимаясь вслед за ним по лестнице, с трудом стаскивая перчатки с вспотевших ладоней. Часть меня хочет, чтобы он передумал и отправился отмечать с друзьями, а не тратил время со мной. До сих пор не знаю, хватит ли мне духу сделать то, что я собралась.              — Да нормально, — отмахивается он. Боюсь, он догадывается, о каком «подарке» для него я заикнулась в универе… и догадывается неправильно. Ему наверняка будет обидно, что отказался от веселья с друзьями, которых обрёл с таким трудом, ради моей подачки. Но дать ему большего я не могу.              Лёва звенит ключами и галантно открывает передо мной дверь на второй этаж. По обе стороны — крылья длинного коридора с нумерованными дверьми в стенах. Из общей кухни пахнет горелым, из санузлов в обоих концах коридора доносится шум воды. Лёва обитает в бывшей коммуналке: все комнаты кем-то как-то приватизированы, хозяева сдают их, а сами живут в нормальных квартирах. Мне в ноги тыкается Васька — желтоглазая чёрная кошка с белой грудкой и лапками, принадлежащая кому-то из Лёвиных соседей. Она запомнила мой запах. Опускаюсь на корточки и глажу её, шерстинки липнут к ладоням. Васька трётся мордочкой о мою коленку, дружелюбно задирает хвост.              — Соскучилась по мне? — воркую я, почёсывая ей за ушком. Люблю кошек, но у папы аллергия, поэтому завести свою мы не можем.              Тем временем Лёва запирает дверь на лестницу, чтобы не шастали посторонние, и идёт к своей комнате. Не без колебаний отрываюсь от Васьки и нагоняю его. Он вновь пропускает меня вперёд. Переступая порог, я привычно не глядя щёлкаю выключателем слева.              Напротив входа — окно почти во всю стену. Оно не большое, просто Лёвина келья маленькая. В застекольном сумраке видны заснеженные ветви, проросшие внутри второй такой же комнаты, освещённой единственной лампочкой под потолком, и вторые мы в ней. Стряхнув ботинки и надев тапочки, я бросаю на письменный стол сумочку с пакетом и спешу закрыть шторы. Лёва щёлкает замком. Расстёгиваю пальто. Лёва помогает мне снять его, вешает на плечики и убирает в скрипучий шкаф, куда уже закинул свой бушлат.              Я нежно обнимаю Лёву и целую в гладкую тёплую щёку. Он ищет губами мои губы, я пригибаюсь и сильно засасываю его шею. Вкус его смуглой кожи пьянит, как лимонад пьянит детей, воображающих, что бухают, как взрослые. Лёва прижимает меня к себе так же крепко, как всегда, и озорной трепет предвкушения вытесняет мои заботы. «Сделай лицо попроще, — напоминаю я себе. — Долой стыд! Повеселимся!»              — Лёвушка… — выдыхаю я, не размыкая объятий, но чуть отстраняясь и пряча глаза, — я даже не могу передать тебе, как много ты для меня сделал… как я благодарна за то, что ты был рядом и терпел меня… Я хочу отблагодарить тебя. Вот мой подарок.              Достаю из пакета три наряда: закрытый синий купальник, подаренный мне прошлым летом Кирой, комплект из белых кружевных трусиков, лифчика и чулок с подвязками, подаренный Лёшей на окончание первого курса и ни разу не надёванный, и чёрные стринги с бюстгальтером, которые, поборов смущение, тайком купила сама специально для Лёвушки. Под озадаченным тёмным взором вынимаю из сумочки фотик и вручаю ему:              — Я буду позировать для тебя в том, что ты выберешь. Прости, это самое большее, что я… Но так ты всегда сможешь на меня… — осекаюсь, отворачиваюсь к разложенным на диване тряпкам: — Ну? Что тебе больше всего нравится? Я надену… только ты выйди, ладно?              Лёвины глаза вспыхивают под светом лампочки, как подожжённая нефть. Сглотнув, он хрипло спрашивает:              — А что сейчас на тебе?              — Шалунишка, — тыкаю парня пальцем в грудь, зардевшись от его всегда такой неожиданной смелости, застающей меня врасплох. — Лёв, я зря, что ли, тащила?..              — А разве бельё такое тяжёлое? — ухмыляется он.              — Но я целый день ходила… на мне несвежее… — лепечу я.              — Ты их насквозь пропердела, что ли?              — Нет! Фу, прекрати!              — Ношеные труселя, я выбираю вас! — смеётся Лёва, замахиваясь фотиком, как покеболлом.              Я сдаюсь. В конце концов, я же для него это делаю — пусть хоть в таком ограниченном объёме получит то, что хочет. Раз снимать бельё, чтобы надеть другое, мне не придётся, Лёва остаётся в комнате. Я убираю отвергнутые наряды в пакет, а он раскладывает диван и застилает старую протёртую обивку чистой простынёй из шкафа. Садится на табурет возле холодильника и внимательно смотрит. Я стою под лампой посреди комнаты всё ещё одетая, вытянув правую руку вдоль тела, левой обхватив себя поперёк живота и стискивая локоть правой. Смущённо бубню:              — Вообще-то стриптиз в мой подарок не входил… Ну, ты хоть музыку включи тогда уж.              Я выигрываю пару минут, пока Лёва запускает ноутбук и ищет в интернете подходящую песню — какой-нибудь «айрон би» вроде тех, что играют в баре, где работает Ромка. Развернувшись ко мне на стуле, он серьёзно говорит:              — Машенька, тебе необязательно. Я просто рад снова побыть с тобой, честно. А то все эти экзамены… мы так давно не виделись.              — Нет-нет, я решила. Я готова, — хаотично трясу головой, не определившись, хочу я помотать ею, или покивать.              Начинает играть дуэт Бейонсе и Шакиры «Прекрасный лжец».              Подошвы тапочек скользят по дощатому полу. Неловко переминаясь и повиливая бёдрами, я кручусь на месте. Снимаю свитер, оставаясь в майке; по обнажившимся плечам бегут мурашки, подмышки холодит пот. Лёва буравит меня тёмным взглядом и молчит. Я чувствую себя глупо. Кидаю свитер в Лёвино лицо, он зарывается в него носом, смотрит поверх и шумно нюхает. Как же стыдно! Нервно хихикаю, поправляя волосы:              — Извращенец! Перестань!              Лёва послушно откладывает свитер. Он у меня такой послушный! Я задираю майку, показывая ему плоский животик; ниже пупка из-под джинсов торчит кромка колготок. Расстёгиваю пуговицу и ширинку, под колготками показывается розовый в белый горошек треугольник трусиков. Поворачиваюсь к Лёве спиной, прогнув позвоночник и оттопырив попу, и приспускаю джинсы. Поглаживаю ягодицу, прикрытую теперь всего двумя тонкими слоями ткани… Да что же он молчит? Ему хоть нравится? Дура, что я затеяла?              — Да нет, не проперженные, зря ты переживала, — замечает он.              Гневно оборачиваюсь и запускаю в него тапками. Он сразу прекращает смеяться и тараторит, топя меня в нефтяных скважинах своих глаз:              — Машенька… прости за мои тупые шутки… я просто не знаю, как реагировать… Боюсь сказать что-то не то, и ты перестанешь… Я поверить не могу, что ты это делаешь… что вижу тебя… Не знаю, какие правильные слова…              — И ты решил, что про пердёж будет «правильно»? — фыркаю я и усмехаюсь, расслабившись от того, что Лёве неловко так же, как мне: — Скажи, что я красивая, дебил. Я же стесняюсь! Стараюсь тут для тебя, а ты…              — О… очень, — кивает он. — Конечно, ты красивая. Я же тебя люблю.              Сгибаюсь, спуская джинсы до пола. Вынимаю из них ноги, и заодно в плотных складках штанин застревают носочки. Стаскиваю колготки и босиком на цыпочках семеню к разложенному дивану. Влезаю на карачках, давая Лёве полюбоваться перекатывающимися под трусами ягодицами. Разворачиваюсь к нему лицом, становлюсь на колени и снова поигрываю майкой, демонстрируя пупок. Живот Лёву не интересует, он смотрит строго мне между ног. Батарея жарко нагревает комнатушку, но под похотливым мужским взором меня трясёт, как на морозе.              — Фоткай уже! — прошу я, натягивая подол майки на пах, от чего из-под ворота показываются верхушки грудей. — И говори, как мне становиться… Ну, тебе же лучше знать, какие позы тебя возбуждают.              Лёва поднимается со стула и берётся за фотик. Встряхивает чёлкой, поднося его к правому глазу. Приседает, преклоняет колено, встаёт, возвышаясь надо мной, перешагивает на полусогнутых влево-вправо, ловя меня в разные ракурсы.              Следуя его указаниям, я снимаю майку. Наклоняюсь вперёд, сжимаю руками груди в чашечках лифа, чтобы выглядели объёмнее. Встаю во весь рост на шатком диване, поднимаю руки и, придерживаясь пальцами за потолок, переступаю на месте, показываясь Лёве со всех сторон, как балерина в музыкальной шкатулке. На подушечках пальцев остаётся побелка; усевшись, я украдкой вытираю их о простыню. Укладываюсь на бок, скольжу ладонью по изгибам талии и бедра. Встаю раком, привалившись грудью и щекой к постели, открывая Лёве полный обзор на мою промежность под полоской ткани.              Выполнять команды парня легче, чем самой пытаться придумывать и принимать сексуальные позы. Так я будто бы не шлюха, а хорошая послушная девочка. Повинуясь фотографу, я встаю в такие развратные раскоряки, в которых меня не видел даже Лёша. К моему стыду, это заводит.              — Тебе там джинсы не жмут? — озорно осведомляюсь я. — Раздевайся тоже, только полностью. Хочу видеть, насколько тебе нравятся фотки.              Лёву два раза просить не надо. Он у меня такой послушный! Сегодня я тоже послушная… по большей части. Пока Лёва избавляется от одежды, я беру брошенный на диван фотик, пролистываю на экранчике снимки и в крысу удаляю некоторые, которые кажутся мне неудачными или слишком уж непристойными. Я же не в порнухе снимаюсь! Пусть всё будет эстетично, а не пошло.              — Давай, — Лёва протягивает длинную смуглую руку за фотиком.              Я смеряю парня взглядом: его худощавый усеянный родинками торс почти без растительности, только от пупка спускается волосяная бороздка к щетине на лобке. Чётко очерченный пресс напрягается, и в такт его сокращениям подскакивает толстый стоячий член. Оголённая красная залупа блестит от предъякулята. Под стволом сжимается бритая мошонка. Хихикая при виде знакомого зрелища, я подползаю к краю кровати, открываю рот и вываливаю язык, будто собираюсь делать минет, но вместо этого вешаю за головкой фотик на петельку, в которую продевают руку. Обожаю дразнить Лёвушку! Под весом фотоаппарата Лёвин нацеленный в потолок аппарат пригибается, прямо на меня смотрит раскрытая дырочка уретры, из которой сочится смазка. Я облизываюсь и ухмыляюсь:              — Жена тебе будет давать.              — Значит, мы только после свадьбы?.. — член дёргается, сбрасывает фотик на диван и снова вздыбливается к потолку.              — Лёв, не отвлекайся. Снимай ещё.              Когда фотограф голый, мне нравится больше. По его эрекции я понимаю, что снимки выходят действительно эффектными. Приятно видеть, как я желанна, но при этом знать, что желающий не позволит себе лишнего. Лёва такой надёжный, такой добрый… что рядом с ним я чувствую себя последней гадиной. Рядом с ним меня мучает совесть — так тошно, что его общество начинает раздражать, хоть он-то ни в чём не виноват. Он достоин лучшего, чем то, что получает со мной. Надеюсь, эта фотосессия возместит ему моральный ущерб, а меня избавит от чувства вины.              — Можешь потрогать себя? — сипло от волнения просит Лёвушка. — Ну… будто мастурбируешь?              Почему «будто»? Сегодня всё для тебя, мой милый. Распалившись, я ложусь поперёк дивана, привалившись затылком к стене, раскинув ноги, и активно массирую вульву через трусики. Мне уже всё равно, как они на мне смотрятся, и не начинает ли на них проступать мокрое пятнышко, и плевать, что Лёва запечатлеет меня в таком непотребном виде. Я рада, что могу его порадовать! Прилившая к половым губам кровь согревает мои вечно мерзлявые пальцы так же, как много раз грела его ладонь.              Лёва держит фотик правой рукой, а левой подрачивает. Я свожу ноги, зажав ладошку в просвете между вульвой и внутренними сторонами бёдер, и тянусь носочками к паху парня. Уловив моё намерение, он встаёт вплотную к дивану. Я сдавливаю член ступнями неуклюже и осторожно — боюсь, что как-то слишком резко дёрнусь, и пенис сломается (такое бывает при эрекции). От моих холодных стоп Лёва вздрагивает, а я млею от жара его стояка, расползающегося по ногам. Оглаживаю его со всех сторон, массирую головку пальцами, перемазывая их в предэякуляте, а большим пальцем другой ноги поддеваю и щекочу яички. С такой дистанции — на расстоянии ног, которыми я ещё и не очень-то ловко управляю, — это делаю будто не я, поэтому мне совсем не стыдно. Ребро моей ладони врезается между половых губ под трусиками, елозит вверх-вниз, натирая зудящий клитор. Другую руку я подношу к лицу, облизываю и посасываю палец. Со сдавленным стоном Лёва кончает — горячая сперма струится мне на стопы и лодыжки, добрызгивает до икр, капает на простыню.              — Хочешь, и я тебе помогу? — отложив фотик, Лёва встаёт коленом на край дивана и тянется к моему паху.              Упираюсь ступнёй парню в живот, размазывая сперму, не подпуская его к себе. Смотрю в его пожирающие меня глаза и всё быстрее шурую ладонью между ног, доводя себя до оргазма. Хорошо, что он больше не фотографирует, а то у меня, наверное, ужасно глупое лицо. Отпихиваю его сведённой судорогой ногой, перекатываюсь на бок и прерывисто вскрикиваю, ощущая, как по телу разливается колючий тёплый ток. Отдышавшись, переворачиваюсь на спину. Лёва по-прежнему стоит у дивана; его член снова подымается, с головки капают остатки кончи. Я выдыхаю:              — Знаешь, мне тоже не верится, что занимаюсь таким с тобой. Когда мы только начинали общаться, ты представлял, во что это выльется? — хихикаю от случайного каламбура.              — В маленькую бутылочку, — отшучивается Лёва слоганом из рекламы йогурта.              — Нет, серьёзно? Ты мог подумать, чем всё обернётся?              — Нет, вообще даже мысли не возникало.       

*24 СеНтЯбРя 2007, ПоНеДеЛьНиК*

Мои сообщения (1)

споки-ноки! сладких снов, Лёвушка)))

      «Она меня хочет!» — возликовал я при виде этого обращения, аж мгновенная эрекция приключилась. Иначе к чему такие нежности? Меня никогда так не называли, максимум — Лёва. (Ну, и ещё мне польстил ник Грива, полученный в эмо-тусе. Видимо, из-за имени. Он также созвучен с английским grief — «горе», — так что отлично вписывается в стиль субкультуры). В ответ я тоже стал называть её уменьшительно-ласкательно — Машенька. Ей, кажется, нравилось. Во всяком случае, она не возражала.              В конце июля Маша позвала меня в кино на «Гарри Поттера и Орден Феникса». Слава Мерлиновой бороде, мне не хватило духу явиться с цветами, как я изначально подумывал, потому что с ней пришла Кира, её лучшая подружка-одногруппница, высосавшая все мои романтические надежды, как дементор — радость.              С сентября как-то так повелось, что когда наши пары заканчивались в одно время (признаться, несколько раз я забивал на последние и, наоборот, задерживался, если Маша освобождалась позже), мы втроём возвращались из универа. Иногда заходили в «Макдак» или какое-нибудь кафе по дороге, брали пирожные и чай или бутылку белого вина на троих. Поначалу я, руководствуясь невесть как попавшими в мою голову представлениями о джентльменстве, порывался сам платить за всё, но девушки отнекивались, и я прекратил; боюсь, в те моменты они испытывали от меня такой же испанский стыд, как я — от Кириных «ня» и «дэсу». После посиделок мы провожали Киру до общаги, а затем я доводил Машеньку до вокзала, откуда уходила электричка в её родное предместье.              И вот мы здесь. Держимся за руки, на мой неискушённый взгляд, совершенно не по-дружески.              Надо хвататься за шанс! Второго такому, как я, не выпадет. Маша ведь сама пришла ко мне в руки! Именно этим она и ценна. Мне кажется, что я бы не смог доверять девушке, которую бы сам «добился» (при условии, что был бы смелее и вообще пытался бы): если «добился» я, сможет «добиться» и кто-то другой, как крепость может захватить более сильная армия. А Маша первой начала со мной общение, значит, я ей уже заведомо понравился. По-моему, положиться на выбор женщины надёжнее, чем навязывать его ей… Итак, получается, Маша сделала первый шаг и теперь ждёт моего — навстречу. Рискну. Струшу сейчас — буду жалеть всю жизнь. Дыхание перехватывает. Почему вдруг стало так трудно заговорить с ней? Будто я снова школьник…              — Маш, я люблю тебя. Давай встречаться?              По её лицу пробегает тень. Сердце ёкает. Неужели я неправильно всё понял?              — Лёвушка, — вздыхает она, — какая любовь? Мы же знакомы всего… сколько? Месяца три?              — Ну, влюблённость, какая разница? Мы на итфаке не сечём в этой вашей семкологии.              — Семантике, — поправляет она с мгновенной усмешкой и серьёзнеет; заглядывает в глаза, пожимает мои пальцы: — Лёв, ты мне нравишься. Очень. Но когда дело касается чего-то, большего, чем дружба, со мной… сложно.              Она отводит взгляд. В мозгу проносятся худшие догадки. Если бы у неё всё это время был парень, она бы так и сказала, верно? И вообще не стала бы со мной миловаться. Значит, что-то другое.              Она лесбиянка? То-то постоянно ходит с этой Кирой, из-за которой удаётся остаться с ней наедине реже, чем хотелось бы! Так тоже сказала бы сразу. Чай в свободной стране в двадцать первом веке живём, у нас за такое не сажают. Короче, вряд ли Маша нетрадиционной ориентации.              Может, она тайная извращенка, которую возбуждает только пороть мужчин плёткой? Представляю её в латексе, топчущей каблуком мои яйца, хлещущей кнутом, сующей в задницу здоровенный резиновый дрын. Очко сжимается. Настолько ли я хочу лишиться девственности, чтобы вытерпеть это? А главное, что обидно: я чувствую себя обманом заведённым в ловушку. Будто Маша нарочно влюбила меня в себя, а теперь, если, узнав о её «сложностях», я пойду на попятный, получится, что я зассал, и она упрекнёт меня в трусости. Мол, я не готов терпеть боль и унижения ради неё, значит, не люблю по-настоящему. Хочешь доказать свои чувства — подставляй жопу под страпон. Вот как госпожи заманивают рабов в свои сети? Ласка напоказ, остальное про запас?              Следующая возникшая у меня догадка поистине гениальна. Надо спросить саму Машу, что она имела в виду!              — Что может быть сложного?              Она не резко, но упорно вытягивает свои пальцы из моих, морозится:              — Слушай, я не хочу об этом говорить.              — Зачем ты вообще начала со мной общаться? — хмурюсь я. — Друзей у тебя полно, я видел: и в универе ты каждого знаешь, и «Вконтакте» вся стена в граффити от разного народа. Только ты сейчас предпочла быть не с ними, а со мной. А говорить не хочешь. Странно, нет?              — Не дави на меня, — весеннее небо её глаз сменяется голубым льдом. От неё веет таким холодом, что мои руки, открытые футболкой, покрываются мурашками, и волоски на них встают дыбом.              — Б… блин! — сжав кулак, я подавляю порыв ударить по столу. — Ты можешь просто нормально сказать?              — Лёвушка, у нас же всё так хорошо, — разочарованно вздыхает она. — Пожалуйста, не порти нашу дружбу.              — Ты её сейчас сама испортишь, — цежу я сквозь сжатые зубы. Маша меняется в лице. Я считаю себя, пусть нехорошим (в смысле некачественным), но добрым человеком, однако, похоже, где-то во мне сидит агрессия, накопленная за годы школьных издевательств, и сейчас Маша её видит. Говорю примирительно: — Маш, я же тебя не насилую. Я запрашиваю информацию. Машенька… — против воли в голосе прорезается отчаянная мольба: — интриги хороши только в кино. Если я тебе симпатичен, в чём проблема? Мы же даже целовались уже. Я не понимаю. Пожалуйста, просто просвети меня.              — Боюсь, что тебе не понравится.              — Мне и так уже не нравится.              — Ладно… — она набирает воздуха; не могу не замечать, как при этом вздымаются её небольшие аккуратные груди под свитером. Ножки стула скрипят о кафель — она пододвигается ко мне поближе и, смотря в стол, шепчет: — Я девственница.              Реально? Она ещё и девственница? Я был уверен, что все эти весёлые красивые общительные студенты наверняка уже переменяли кучу партнёров, и чувствовал себя неполноценным рядом с ними. И Машенька, думал я, такая же, хоть и одевается скромнее прочих. А она, оказывается, как я, а не как они! Тут и в высшие силы уверуешь: её неожиданное внимание — словно кармическое воздаяние за всё, что я претерпел в школе! Я так счастлив, что без стеснения сознаюсь:              — Ну и что? Я тоже.              — Да ну? — она недоверчиво округляет глаза. — А вы с Ромкой разве не?..              Я прыскаю в кулак. Предположение, что я занимался сексом с этой мандой, смешит своей нелепостью… и льстит. Значит, Машенька всё это время думала, что я нормальный парень, которому дают? Да не кто-то, а гламурная клубная чикса и вписочная шалава, получившая своё прозвище за пристрастие к рому с колой? Значит, я выгляжу в глазах Машеньки не забитым чмом, а ровным пацаном, который тусуется с такими, как Ромка? Получается, мои потуги хоть как-то влиться в общество таки увенчались успехом.              — Что? — Машенька обиженно поджимает губы и очаровательно хмурится.              — Я эту дрянь в гробу видал. Так что, вопрос снят? Маш, видишь? Мы одинаковые, — беру её за руку, но она вырывается:              — Нет, ты не понимаешь. У меня был молодой человек, ещё со школы. Я его очень люб… ила. Но он хотел секса, а я не могла… не могу… ну, я просто побаиваюсь… как бы… ну, по… по причинам… Ты не думай, я здоровая в плане… ну, не мутантка там… — Машеньку одолевает нехарактерное для студентки иняза косноязычие, её бледные щёки румянятся. — Короче, с моим эмчэ мы стали ругаться регулярно, потому что дальше поцелуев у нас из-за моих комплексов не продвигалось, а он хотел большего. В итоге он мне изменил… ну, или бросил без предупреждения, не знаю, как назвать… — тихий Машенькин голос вздрагивает. — В общем, я не хочу, чтобы нам с тобой было так же больно, как мне с ним.              Меня колет ревность из-за того, что у Маши всё же кто-то был. Нет, это больше ревности. Впервые я остро осознаю, что другие люди — не ЭнПиСи, которые не существуют, пока не попадут в моё поле зрения, а, попав, либо атакуют, либо выдают квест. До нашего знакомства Машенька прожила целую жизнь, и невыносимо досадно, что я не был её частью всегда. Надеюсь, что отныне останусь и укоренюсь в ней прочнее, чем сейчас. В то же время меня ободряет её откровенность: она доверилась мне! Я глажу её прохладные костяшки. Она больше не отдёргивается, нежная тонкая кожа теплеет под моей рукой.              — Спасибо за объяснение. Правда, я благодарен за честность. О таком тяжело вспоминать… Маш, обещаю: я никогда не полезу на тебя… ну, если сама не попросишь. Я просто хочу быть с тобой, — и снова целоваться, эта-то способность у неё не заблокирована!              — Я тоже, — она расслабленно и несмело улыбается и вновь сплетает со мной пальцы; в её радужки возвращается весеннее тепло, хитрые гусиные лапки в уголках глаз напоминают трещины в тающем льду, носик морщится, обнажается верхний ряд зубов: — Но квид про кво. Что у вас с Ромкой за отношения? Почему ты на неё волком смотришь, когда вы сталкиваетесь?              — А она сама или Кира тебе не рассказывали?              — Только, что вы земляки и в одном классе учились… Я думала, Ромка твоя бывшая… Боюсь, что, если мы начнём встречаться и расстанемся, ты и на меня, как на неё, будешь смотреть.              Меня стали травить в начальной школе с Ромкиной подачи: «Ты Лев Мотылев или Лёв Мотылёв? — хохотала она. — Ты не прав, Лев. Ты лев!» Её пышные лохмы, неестественно рыжие, будто из медной проволоки, привлекали внимание мальчишек даже до полового созревания, поэтому, следуя её примеру, парни тоже принялись надо мной измываться. Уже не только обзывательствами, а, как говорится, словом и делом. Прошли годы, Ромка давно забила на меня и стала мутить с самыми отъявленными школьными хулиганами, меняя их, как перчатки, разбивая сердца тем, кто разбивал лица. Но меня по старой памяти продолжали травить, и порой, окружённый толпой задир, издали я замечал её самодовольную ухмылку.              Вот я охренел, когда в день вступительного экзамена столкнулся с Ромкой на лестнице! Я поднимался на итфак, она спускалась с турфака. С тех пор, к счастью, мы лишь периодически видели друг друга в коридорах. Она было заговаривала со мной, но, расхрабрившись вдали от школьной шпаны, я больше я не собирался терпеть насмешки и сразу слал её в пень, и она наконец-то от меня отстала.              Несколько недель назад я охренел вторично, когда узнал, что Ромка с Кирой делят комнату в общаге. Изредка она тоже шла с нами из универа, но только до остановки, где садилась в маршрутку и куда-то уезжала. Иногда её поджидали разные бугаи на крутых тачках.              Стыдно признаваться Маше, что я был беспомощной жертвой. Но и совестно юлить после того, как она открылась мне о своих комплексах и прошлых несчастных отношениях. Моя очередь смотреть в стол… Исповедовавшись, я кисло усмехаюсь и выпускаю Машенькину ладонь:              — Прости, я слабак… что позволял с собой так обращаться. Тебе, наверное, действительно не нужен такой парень. Как я, в случае чего, постою за тебя, если не смог постоять даже за себя? Чёрные кеды по паническому бегству — вот и все мои спортивные регалии.              Машенька сочувственно охает и берёт меня за руку:              — Лёвушка, ну что ты! Ты не слабак… я так никогда про тебя не думала. Мне и в голову не приходило… Тем более, мы не среди пещерных людей живём, сейчас главное мозги. Ну, и гулять по ночам в подворотнях я не люблю, так что это не проблема. А то, что ты пережил… Знаешь, в архаичных обществах шрамы считались признаком хорошего охотника или воина: смысл шрама не в том, что тебя ранили, а в том, что ты выжил после этого, — она склоняет острый подбородок к ключицам, смотря исподлобья, поднимает брови и убедительно кивает: — Мы выжили.              Не улавливаю, почему она сказала «мы», но радуюсь, что этим словом она объединила себя со мной. Значит, мы всё-таки будем вместе? Разлепляю вдруг пересохшие губы:              — Маш, можно тебя?..              Она приподнимается со стула, нагибается ко мне. Её ладошка, холодная и липковатая, прижимается к моей щеке. Я накрываю её руку своей, поворачиваю голову и целую в ладонь. Ну, честно говоря, выпячиваю губы и всасываю воздух, потому что целоваться толком не умею (нужно больше практики, Маша!). Раздаётся пердящий звук.              — Ой, п-прости, — бормочу я, отрывая обслюнявленную Машенькину руку от лица и вытирая её напульсником.              Машенька подаётся вперёд и приникает к моим губам. Веки опускаются. Под ними горячо, ало пылает кровь, просвеченная солнцем. Жаркий мягкий свет выжигает стыд и страх. Машенька отрывается от моего рта и прижимается лбом ко лбу, просительно, почти жалобно, шепчет, обдавая живым тёплым дыханием:              — Лёва… но ты пообещал, да? Я тоже хочу быть с тобой… Но — никакого секса.        *5 АпРеЛя 2007, ЧеТвЕрГ*       Ромка — вульгарная громкая самоуверенная рыжуха, похожая на скороспелых кобылиц, которые задирали меня, пока я не сменила школу. Теперь она похожа ещё и на шалаву, с которой Лёша изменил мне, и находиться рядом с ней невыносимей прежнего. К сожалению, так совпало, что она Кирина соседка по общежитию, и иногда мы трое встречаемся по дороге в универ, так что приходится дружить и с ней. К счастью, она часто пропускает первые пары, потому что по ночам работает в баре. Но сегодня она с нами.              Фонари гаснут, и будто холодает. Заиндевелая серая хмарь пронизывает до костей. Я сутулюсь, пряча подбородок и нос в шарф; мы с Кирой идём под ручку и плотнее прижимаемся друг к другу, как пингвины. Кира клюёт носом. Боковым зрением мерещится, что она выдувает из ноздри сопливый пузырь, но, когда я поворачиваюсь к ней, ничего такого не вижу.              Ромка стучит по асфальту шпильками высоких шлюшечьих сапог; в них заправлены джинсы, плотно обхватывающие длинные тонкие ноги колесом и упругую задницу. Она забегает вперёд — от ускорения ржавое облако её волос ритмично подрагивает, — поворачивается к нам с Кирой и пятится перед нами. Руки — в карманах расстёгнутой зелёной курточки, якобы тёплой, с меховым капюшоном, но короткой, прикрывающей едва половину её торса; стройная талия обтянута майкой с блёстками.              — Так ты хочешь отомстить бывшему? — переспрашивает она.              Я недовольно кошусь на сонную Киру, проболтавшуюся о моих горестях, и качаю головой:              — Нет-нет, я не хочу ему… Мне просто одиноко, — я так привыкла к Лёшиной компании, что без него моя жизнь будто опустела. На беду, при всех моих комплексах я очень тактильная и теперь чахну без крепких мужских объятий и поцелуев. Я так пристрастилась к ним за годы, что провела рядом с Лёшей… До встречи с ним я всегда была одна и не подозревала, насколько приятными могут быть физические контакты, каким добрым теплом они наполняют сердце.              — Просто замути с кем-нибудь из друзей, — советует Ромка; всё у неё просто!              — Нет, не могу. Они же мои друзья. Я как бы… ну, давно знаю их, и уже не смогу воспринимать как-то иначе… — я тоскую по самым первым дням с Лёшенькой. Когда все ссоры были впереди, когда я не подозревала, чем всё обернётся, и робко прислушивалась к своим пробуждающимся чувствам, ещё не отравленным будущим. Вот бы влюбиться, как тогда, как в первый раз! Испытать заново этот трепет и ежедневное предвкушение чего-то волшебного, подобное тому, что испытывают дети накануне нового года.              — Познакомить тебя с кем-нибудь?              — Я твоих клубных тусовщиков боюсь. Они слишком напористые. Вдруг изнасилуют?              — Так, может, тебе и надо? — подмигивает Ромка. — В смысле, потрахаться. Ты даже не представляешь, какой это кайф, и как вправляет мозги здоровый обмен энергетикой. Один раз преодолей свою зажатость — и узнаешь…              — Не хочу я «меняться энергетикой» с едва знакомым мужиком! А они же, твои клубни, наверняка сразу захотят… ну, или почти сразу… Нет, спасибо, конечно, но я так не могу. Боюсь, общение с ними только усугубит мои комплексы.              — Ути моя скромная домашняя девочка, — Ромка надувает ярко-красные губы и норовит потрепать меня за щёку. Я заставляю себя игриво похихикать и прячусь за сомнамбулу Киру, вцепившись ей в плечи. Задумчиво прищурившись, Ромка говорит: — Слушай, а есть один чувак, который может тебе подойти. Гриву знаете?