(8) Как сделать лицо попроще?
12 апреля 2025 г., 10:40
*1 АпРеЛя 2023, СуБбОтА*
Дом — полная чаша. Сижу на диване между Лёшей слева и Кирой справа. У наших ног возится с конструктором Иванушка, а на Лёшиных коленях примостилась Алёнушка. Мы смотрим «Унесённых призраками» с одного из принесённых Кирой дисков. На экране родители героини превращаются в свиней.
Поглаживая светлую головушку Алёнушки, Лёша недовольно косится мимо меня на Киру и вздыхает. Конечно, отец семейства не желает подвергать нас опасности. Но не могла же я бросить подругу!
— Лёша, ну сделай лицо попроще, — бормочу я. — Если за две недели её тут не нашли, то уже и не найдут. А завтра ночью за ней уже друзья приедут и смогут переправить… да, Кир?
Кира кивает и стыдливо отворачивается. В круглых линзах её очков отражаются косые полосы света из зазора между занавесками, как перечёркнутое кольцо запрета. В каштановых кудрях серебрится седина.
— Пап, это нельзя смотреть? — робко спрашивает Алёнушка, и моё сердце сжимается. Дети улавливают из наших шепотков гораздо больше, чем нам, взрослым, хочется думать.
— Можно, доченька, можно, — заверяет Лёша и тихо ворчит в густую рыжую бороду: — Они сдохнут, и всё снова будет можно.
Дребезжит дверной звонок. Мы синхронно вздрагиваем. Я ставлю аниме на паузу и беру за руку переставшую дышать Киру. Пересадив Алёнушку ко мне на колени, Лёша крадётся в прихожую смотреть в глазок.
Раздаётся грохот, треск, оглушительные матерные крики. Двое омоновцев врываются в комнату, волоча брыкающегося Лёшу под локти, и бросают его на пол. Один усаживается ему на спину, выкручивает руки и надевает наручники. Другой, тыча в нас автоматом, пучит злобные глаза в вырезах балаклавы и орёт:
— Мордой в пол, суки!
Иванушка и Алёнушка разражаются рыданиями. Я прижимаю детей к себе и прошу:
— Прекратите! Не пугайте их! Алёнушка, Иванушка, не бойтесь, всё хорошо, мама с вами.
— Мордой в пол! — в комнату забегает ещё полдюжины мужиков в камуфляже, бронежилетах и полном вооружении. По душу одной анимешницы!
Вырвав у меня детей, нас с Кирой укладывают ничком, заламывают руки и защёлкивают на запястьях браслеты. В поясницу больно вдавливается колено, грозящее сломать позвоночник. Ковёр обдирает щёку, я вижу только нижние полки шкафов и множество ног в берцах. Среди них появляются ноги в тускло-зелёных брюках с тонкими красными лампасами, тяжёлые ботинки с хрустом давят рассыпанный по полу конструктор. Я понимаю, что это капитан… или майор… или лейтенант… короче, главарь, и снова прошу, перекрикивая рёв сына и дочки, тоже уложенных рядом:
— Пожалуйста, не пугайте детей! — поворачиваю к ним голову, чем зарабатываю подзатыльник от сидящего на мне омоновца, и заставляю себя улыбнуться: — Всё хорошо, Алёнушка, не бойся, Иванушка, всё хорошо.
— Разве мы их пугаем? — звучит голос над ногами в брюках, расхаживающих туда-сюда. — Это вы показываете им жутких сатанинских демонов. Вы вообще знаете, на чьей стороне в войну были япошки? Историю в школе не учили? Не понимаете, в кого ихние порномультики превращают зрителей?.. Гражданка Кириллова, вы задержаны по обвинению в незаконном хранении и распространении идеологически вредной аудиовизуальной информации и демонстрации запрещённой символики. А вам, гражданин и гражданка Алфёровы, вменяется укрывательство преступницы и ненадлежащее исполнение родительских обязанностей.
Куча ног, попадающих в моё поле зрения, — словно щупальца единого чудовищного спрута, нависшего над нами. Они топчутся повсюду, оставляя грязь с улицы. Срывают с петель дверцы шкафов, вышвыривают на пол их содержимое, выдёргивают провода из компа и уносят его. Находят две огромных сумки, в которых Кира принесла диски и флэшки, и тоже забирают. Ревущих Алёнушку с Иванушкой поднимают и утаскивают.
— Куда вы их? — хором кричим мы с Лёшей, извиваясь под ментами.
— В интернат, — отвечает главарь. — Если вы не смогли, то государство вырастит из них нормальных патриотичных граждан.
Материнский инстинкт придаёт мне сил. Каким-то чудом я вырываюсь из-под омоновца, вскакиваю со скованными за спиной руками и бегу следом за детьми, зовя их по именам. Маски-шоу не препятствуют мне и глумливо гогочут. У зеркала в прихожей кто-то ловит меня, притягивает к себе, прижимаясь грудью к спине, обхватывает поперёк живота. В отражении вижу себя в лапах главаря в тошнотно-зелёном кителе. Из-под козырька фуражки блестят злобные чёрные глаза, смуглое лицо трещиной взламывает хищная ухмылка.
— Узнала? — глухо рычит он. — А если бы осталась со мной, сейчас тебе и нашим детям было бы нечего бояться.
*3 АпРеЛя 2008, ЧеТвЕрГ*
И тут я такой ловлю Машу, и она в моей хватке отражается в зеркале, как в «Эквилибриуме», и узнаёт меня… Пха-ха-ха! Ага, поверил. Ну и бредятина. Через пятнадцать лет (взятых для круглого числа, потому что десять вроде как маловато, чтобы выучиться на мента и выслужиться до достаточно большого начальника, а двадцать — многовато) наступит антиутопическое будущее, в котором запрещено аниме? Серьёзно? Анекдот какой-то: «Издал лев указ: не смотреть аниме…» Но ещё более невероятно, что я выживу в коллективах «настоящих мужиков», через которые придётся пройти, чтобы попасть в органы. Лучше стану маньяком и поочерёдно убью всех, кто связан с Машей хоть какими-то узами, чтобы она познала моё одиночество. Интересно проверить: когда она поймёт, что гибнут её друзья, она станет добровольно отшельницей, чтобы никто больше не пострадал из-за неё, или продолжит заводить новые знакомства, ставя своё удовольствие превыше чужих жизней? Но это, конечно, пустые мечты, мне такое не по плечу. Зато есть более реалистичный вариант. Докуриваюсь до рака. Когда ещё способен нормально двигаться, но терять уже нечего, вламываюсь к ним домой и убиваю обоих. Предварительно, естественно, выясняю, где они живут, и разрабатываю план. Например, в костюме газовщика прихожу типа ежегодно проверять трубы. Алфёров меня впускает, и сразу в прихожей я стреляю ему в голову из пистолета с глушителем. Маша дома? Допустим, на работе. Я как-нибудь живописно укладываю или усаживаю труп Алфёрова и скромно встаю в уголок, чтобы вернувшаяся Маша успела хорошенько ужаснуться от вида убитого мужа прежде, чем заметит меня. А потом… Предаваясь кровожадным фантазиям, я неотрывно смотрю на Машу, сидящую вместе с Кирой на другом конце столовой. Свет из окон позади них режет мой подбитый глаз, но я не желаю отводить взгляда. К сожалению, злобно пялиться — это всё, что я могу в реальности. Вчерашний адреналин схлынул, и сегодня у меня поджилки трясутся от мысли, что Алфёров опять объявится и изобьёт меня сильнее вчерашнего. Но я не хочу, чтобы Маша сочла, что я «всё понял» и отстал от неё из страха перед её парнем. Поэтому продолжаю сверлить её взглядом. Может, это и есть смелость — не не бояться, а делать, несмотря на страх. Маша прикладывает к уху мобильник. Кира подымается и идёт ко мне, шелестя расклешёнными джинсами. Встаёт передо мной, закрывая солнце, а я продолжаю смотреть вдаль на Машу, которая говорит по телефону, прикрывая рот ладонью. Вызывает кавалерию… оленерию. Сердце колотится чаще. — Лев-кун, ты пугаешь Машу, — укоряет Кира. — Я просто сижу, смотрю на солнышко. Если Маша брезгует находиться со мной в одном помещении, она всегда может уйти. Столовая — общественное место, а не её владения, — отвечаю я, мысленно прикидывая, рискнёт ли Алфёров избивать меня прямо в универе. — А ещё она может сама предъявить мне свои претензии, а не посылать служанок. Она тебя совсем не бережёт, Кира. Отправляет тебя одну в пасть такого страшного льва… АРРРР! — я резко поднимаю к Кире лицо, скалюсь, терпя боль в рассечённой губе, и изображаю растопыренными пальцами когти. Она отшатывается, но против ожиданий не убегает, а садится напротив. Серьёзно и сочувственно просит: — Лев, ну прекрати уже эту клоунаду. Ты только себя на посмешище выставляешь. — Вы уж там определитесь, я смешной или страшный? — бурчу я, снова глядя на Машу мимо Киры. — Лёва, мне больно видеть, в кого ты превращаешься, — вздыхает она. — Ну, посрались вы с Машей, это же не значит, что нужно вообще на всех начать козлиться. — Ты права, — признаю я. — Ты мне ничего плохого не сделала, я просто зол на Машу, и все колкости в твой адрес ляпал сгоряча. Из вас двоих мне стыдно только перед тобой, потому что ты тут совершенно не при чём. — Вот, другое дело! Первый шаг на пути к тому, чтобы перестать быть мудаком. Хороший старт, дэсу, — улыбается Кира. — Дать дружеский совет? — А мы не друзья, — перевожу на неё взгляд. — Что во фразе «ты тут совершенно не при чём» тебе непонятно? Мне стыдно перед тобой в той же степени, в которой было бы стыдно перед прохожим, на которого я случайно чихнул и повесил соплю. Да, это стоит извинений, и я прошу у тебя прощения, признаю свою вину перед тобой. Но ты мне никто. Ты была просто помехой, которая регулярно отвлекала на себя Машино внимание, и мне приходилось общаться с тобой ради Маши. Но сейчас, когда наши с ней отношения закончены, для меня нет никакого смысла о чём-либо с тобой разговаривать. — Лев-кун бака! — восклицает Кира и убегает, правда, не обратно к Маше, а в коридор. Странно. Я вроде бы сказал Кире правду: мне безразлична и она, и что она обо мне думает (особенно теперь), — но на душе становится паршиво. Я снова смотрю на Машу. Завидев исчезновение подруги, она подхватывает свою и её сумки и торопится следом. Провожаю её взглядом, она отворачивается и растворяется в темноте за широкой открытой дверью в коридор. Радуюсь мелкой победе — единственной, мне доступной: я отстоял территорию, Маша ушла из столовой раньше. Выждав немного, тоже ухожу. Практически слепну, попав из залитой солнцем столовки в коридор без окон, зато разбитое разгорячённое лицо овевает ветерком, поднимаемым снующими туда-сюда студентами. Иду налево и поворачиваю за угол — здесь опять есть окна, и я щурюсь на свет, от чего болит опухшая скула. На подоконнике сидят и над чем-то ржут Ромка со своими одногруппниками; её белая майка режет глаза, как снег под солнцем. Ускоряю шаг и сутулюсь в надежде, что она не заметит меня в толпе. Слышу сзади цокот шпилек о кафель. Ромка настигает меня, заглядывает в лицо и пучит блевотные камуфляжные глазищи: — Ни фига ты! Я думала, показалось! Кто тебя так? *3 АпРеЛя 2008, ЧеТвЕрГ* Похоже, пора уже брать пример с Ромки и одеваться полегче. Солнце, бьющее из окна в спину, принизывает тонкий свитер насквозь, и всё тело потно щиплет. Высокий воротник душит, лицо пульсирует от жара. А внутри ворочается мерзкий холод, когда я мельком взглядываю на Лёву. Он сидит поодаль от нас — один за столиком у тёмной двери в коридор — и смотрит на меня, неотрывно, с ненавистью в подбитом глазу. Я достаю слайдер и набираю Лёшу — большие перемены у всех примерно в одно время, так что, надеюсь, не отвлеку его от учёбы. — Приёмная доктора Алфёрова. — Он смотрит на меня. — Хочешь, чтобы я приехал? — серьёзнеет Лёша, сразу сообразив, о ком я. Кира поднимается, идёт к Лёве и заговаривает с ним, встав над душой, частично заслоняя его своим объёмным задом. Я смотрю на неё с таким же замиранием сердца, с каким зрители в цирке смотрят, как дрессировщик суёт голову в львиную пасть. — Нет-нет, не надо. Просто… поговори со мной, — лепечу я, ища у парня успокоения. — Маш, да ничего это ссыкло тебе не сделает. Если бы он был на что-то такое способен… Лёва резко подаётся к Кире корпусом, клацает зубами и тянет к ней руки с растопыренными скрюченными пальцами. Она отпрыгивает, но не уходит, а садится к нему за стол. — … он бы давно притиснул тебя где-нибудь в уголке и трахнул, — продолжает Лёша. — Может, тебе бы даже понравилось, и ты бы ко мне не вернулась. — Тьфу на тебя! — морщусь я. — А после пар тебя встретить? — Нет, Лёш, чего ты будешь мотаться? Я знаю, что всё будет хорошо, просто нервничаю. — Ну, блин, Маш, ну, не нервничай. Что я тебе ещё могу сказать? — гыгыкает Лёша; я и впрямь немного расслабляюсь, словно мне передаётся толика его легкомысленности. — Разве врачи не должны уметь находить слова поддержки для пациентов и их родни? — Ты сериалов американских пересмотрела. Кира вскакивает и убегает в коридор. Лев снова устремляет взгляд на меня. Что он ей наговорил? Беспокойство за подругу пересиливает гадливый страх. — Ладно, Лёш, спасибо. Люблю тебя, — чмокаю в трубку, беру свою и брошенную Кирой сумки и следую за ней. В тенистом коридоре по разгорячённому солнцем телу пробегает озноб. Кира стоит справа почти у самого выхода из столовой — спиной ко мне, опираясь о стену рукой и повесив голову. Я опасливо оглядываюсь на дверь — не станет ли Лев нас преследовать? — и глажу согбенную спину подруги: — Кир, ты чего? — плечо вздрагивает под моей ладонью. — Он опять тебя оскорбил? Она судорожно трясёт кудрями: — Он извинился за те обзывательства. Сказал, что ему передо мной за них стыдно. Едва я успеваю порадоваться, что терапевтические тумаки, прописанные доктором Алфёровым, помогли пациенту пойти на поправку, Кира всхлипывает. Просовывает палец под очки и утирает глаз. — Пойдём, пойдём отсюда, всё хорошо, Кирочка… Кира-тян, — утешительно приговариваю я, обнимая подругу сзади, подталкивая в спину и уводя прочь по коридору. Поминутно оборачиваюсь, но погони нет.*6 АвГуСтА 2008, СрЕдА*
Как хорошо, когда каждый чётко исполняет свою роль. Вчера вечером я услужливо улыбался брюнетке по ту сторону стекла, давал зазубренные ответы на вопросы о позициях меню, записывал заказ в блокнотик и приносил еду. А сегодня она услужливо улыбается мне. Разворачивает к окошку монитор с планом зала и предлагает выбрать, где я хочу сидеть. Я называю ряд и номер на отшибе, вокруг которого ещё нет (и, надеюсь, не будет) занятых мест, покупаю билет и отхожу от кассы. День будний, но летний, потому в фойе кинотеатра битком галдящей школоты. Здоровые кони и кобылы. Акселераты. Слышал, что дети девяностых в среднем мельче новых поколений, потому что в самые определяющие годы они плохо питались из-за всеобщей нищеты. Удушливо пахнет попкорном, на стенах бликуют застеклённые постеры, тёмно-синие, с огненным пятном наверху. Из колонок под потолком играет радио: «Жизнь, полная снов, несказанных слов, признаний несделанных. Мы — люди из книг, герои кино, персонажи бестселлеров… Персонажи без цели». Встаю в уголке возле стенда с проспектами премьер, поочерёдно беру глянцевые бумажки, прочитываю и кладу обратно. Замечаю входящую в стеклянные двери троицу: двух мелированных челкарей и плечистого блондина — Вадика, Вику и её парня Игоря, который нынче закончил одиннадцатый класс и поступил в нашу шарагу. Пока я сутулюсь и озираюсь в поисках укрытия, троица рассредоточивается: Вика с Игорем становятся в очередь в кассу, Вадик — за попкорном. Лично я не понимаю прикола жрать во время сеанса. Отвлекает от истории. Пока Вика увлечённо болтает с Игорем, вися на его мускулистой руке, Вадик от скуки крутит головой. И видит меня. Чёрт. — О, Грива! — он машет рукой и манит меня; когда я покорно подхожу, ухмыляется: — Кстати, где твоя грива, которая нравилась мне? Рестик, куда я устроился по объявлению в газете, маленький, но важный, поэтому от официантов требуют презентабельный вид. Сперва я убирал нефорскую чёлку обручем, который подарила мне на днюху Вика; рассчитывал, что буду похож на клерика Престона из «Эквилибриума» со строго зачёсанными назад волосами, но по итогу смахивал на педика даже сильнее, чем с чёлкой, о чём меня не преминуло уведомить начальство. — Для работы постригся. — А где ты сейчас? Я думал, ты домой уехал, когда отказался раздавать с нами с Викой флайеры, как в том году. Пока я рассказываю, очередь продвигается. Вадик покупает ведро попкорна и три колы, — и вручает мне два стакана подержать. Тонкий мокрый картон леденит ладони. Из вежливости я спрашиваю: — Как сам? — и выслушиваю, как он опять подрабатывает промоутером. Подходят Вика с Игорем. Я киваю здоровяку, которого раньше видел пару-тройку раз, и всучиваю ему колу. Вика дуется: — Фу, Грива, ты зачем цивилом стал? Ещё не полностью. Спускаю клетчатые рукава рубашки, пряча пару косых белёсых линий на левом предплечье, оставшихся от имени «МАША». — А чего такой грустный? Попкорн жевал невкусный? — лыбится Игорь. — На работе заколебался улыбаться клиентам. Дай хоть в отгул табло расслабить, — хмыкаю я. — Грива, а у тебя какое место? — спрашивает Вика, перетасовывая три билетика, как колоду карт. — Может, с нами сядешь? Мы сравниваем наши номера и обнаруживаем, что сидим далеко друг от друга. Я облегчённо качаю головой: — Не-не, потом ещё кто-нибудь придёт, разборки начнутся, типа: «Вы моё место заняли!» Нафиг надо, — люблю смотреть кино один, чтобы никто не отвлекал тупыми вопросами про сюжет или вообще не относящимися к теме разговорами. Маша была единственной, для кого я делал исключение. Она была намного интереснее фильмов. — Ладно, тогда подожди нас после конца. В «Макдак» вместе завалимся, — предлагает Вадик. Я киваю, мысленно прикидывая, как бы во время титров слиться с толпой и свалить. Не то, чтобы общество этой троицы мне претило, просто не вижу больше смысла. Моя попытка стать нормальным провалилась, и это… нормально. Я привык к одиночеству и только в последние месяцы понял, в каком стрессе пребывал весь второй и третий курс, когда пытался заслужить место в компании. Даже иглу себе под ноготь загнал от отчаяния, когда испугался, что не соответствую эмарским критериям, и меня отвергнут. Сейчас мне гораздо спокойнее: ношу удобные штаны, которые не давят яйца, вечерами наслаждаюсь заслуженным отдыхом после утомительной работы, слушаю на репите «В конце концов» «Линкин Парк» и «Живя в мире без тебя» Расмуса, смотрю и пересматриваю фильмы на пиратских сайтах. Моя новая любимая сцена в «Бэтмен возвращается» — Пингвин, освистанный толпой во время предвыборной компании, убегает в своё старое логово и бьёт зонтиком шестёрку, обратившегося к нему по паспортному имени: «Я не Освальд! Я Пингвин! Я не человек! Я птица с холодной кровью!» Только иногда моя кровь снова закипает от случайных воспоминаний о Маше. Я глухо рычу и лезу на стены от раздирающего меня безысходного гнева, а потом проваливаюсь в фантазии о том, как бы поквитался с ней, если бы не был трусом. Однажды отец сокрушённо посетовал: «Сынок, если бы ты только был немного посмелее…» Нет, пап, ты не понял: если бы я просто стал посмелее при всех прочих свойствах моей личности, оставшихся неизменными, я бы давно оказался в тюрьме, в психушке или на кладбище. Говорят, умение прощать и отпускать и обретать счастье вопреки прошлым обидам — это признак силы. Но, по-моему, это значит быть терпилой — позволять Маше жить припеваючи после всего, что она со мной сделала. Я слабак не потому, что не могу забыть её предательство, а потому, что не могу за него отомстить. Пребывая в унылых раздумьях, я вполуха слушаю разговор Вадика и Вики с Игорем и автоматически поддакиваю. Открывается зал, и к двери выстраивается очередь. Сердце ёкает в радостном предвкушении, заставляя отвлечься от самобичевания. Сколько себя помню, как бы ни было плохо, Бэтмен всегда меня утешал. Надеюсь, новый фильм про него поможет мне перезагрузиться и откатиться к дефолтным настройкам — окончательно стать собой прежним, знающим своё место лузера и не бесящимся от того, что мне на него указали. Предъявив билеты, мы с приятелями расходимся, и я сажусь на своё кресло в блаженном одиночестве. Свет медленно гаснет. Начинается долгожданный «Тёмный рыцарь»… — Либо ты умираешь героем, либо живёшь до тех пор, пока не станешь негодяем, — разглагольствует двуличный прокурор Харви Дент. — У меня была жена… Она говорила, что я слишком грустный. Что мне нужно больше улыбаться. — Не делай из меня последнюю надежду на нормальную жизнь, — раздражённо просит Рэйчел, которая бросила Брюса Уэйна и встречается с Дентом. — Сейчас ты им нужен, а надоешь — они тебя выкинут, как прокажённого… *27 ИюНя 2008, ПяТнИцА* Нет, я до сих пор не понимаю, как взрослые живут без длинных летних каникул. Неделя на турбазе после сессии пролетела незаметно, завтра уже ехать обратно, а в понедельник — опять в универ. На подработку в приёмной комиссии. Моя первая работа. И волнительно, и лень, и боюсь, что не справлюсь. Но я «стала женщиной», поэтому цепляться за детство уже попросту неприлично. Может быть, лишившись долгого отдыха, я начну больше ценить и интенсивнее наслаждаться каждым часом передышек, которые у меня всё-таки будут. Вот, как сейчас… Ночной ветерок покрывает голые плечи мурашками, доносит шелест камышей и тихий плеск. Озёрная рябь дробит лунную дорожку на лепестки, мерцающие золотом. Посреди их россыпи торчит Лёшина голова с зажатой в зубах сигаретой. — Все мы вышли из воды и должны туда же вернуться. В эту среду, — вещает он голосом генерала из «Особенностей национальной охоты». Его голова уходит под воду. Через пару мгновений он выныривает; сигарета в его зубах потухла и, промокнув насквозь, разваливается под собственным весом, ошмётки тонут. Он выплёвывает фильтр, отгоняет его широкой ладонью и гогочет: — Ну вы, блин, даёте! — Лёш, не ори так, всю турбазу разбудишь, — громко шепчу я, опасливо оглядываясь на ряды домиков, чернеющих поодаль у подножия сосновых стен. — Ещё и природу загрязнил. Некультурно так мусорить. — Да ладно, сига же не пластмассовая. Бумага, опилки какие-то, — всё биоразлагаемое. Из праха вышло и прахом станет, — лыбится Лёшенька и манит меня, выпростав из-под воды длинную узловатую руку: — Чего ты там топчешься? Залезай уже! Он раскидывает руки и парит на спине, над водой показываются половинки его ступней. Под взглядом парня я снимаю сарафан, скидываю сандалии и, решившись, стаскиваю купальник. Ветерок просовывается между ног прохладными пальцами, я съёживаюсь и прикрываю пах и грудь руками. В центре «бермудского треугольника» из головы и стоп Лёши перископом подлодки подымается член. Парень усмехается: — Ты, как… эта… тётка в раковине. — Спасибо хоть не в писсуаре, — я прыскаю от неуклюжего комплимента, сообразив, что меня сравнили с Венерой Боттичелли. Мокрый песок холодит ступни, но стоит войти в воду, как я понимаю, что она теплее ночного воздуха — нагрелась за день, — и быстро забегаю поглубже. Отрываю ноги от дна, подаюсь вперёд и брассом направляюсь к Лёше. Мягкая, тёплая, как парное молоко, вода ласкает моё тело со всех сторон, словно я барахтаюсь в сплошной толще чёрного шёлка. Подплываю к Лёшеньке, кладу ладони на его плечи, и мы сливаемся в поцелуе. На губах горчит табак с привкусом тины, но в этот миг для меня нет ничего слаще. Под водой Лёшины пальцы мнут мою грудь, а другая рука гладит ягодицу. Я не остаюсь в долгу: спускаю одну руку вниз, нащупываю стояк и хихикаю, подумав, что вода в озере тёплая не из-за дневной жары, а потому что сейчас Лёшин член нагревает её, как кипятильник. Велико искушение заняться красивым сексом в воде, но мы, к сожалению, не в кино. Бактерии, цистит, микротравмы влагалища от трения из-за вымытой смазки, — всё это совсем не романтично. Выпустив член, я отталкиваюсь ступнёй от напряжённого Лёшиного пресса и плыву на спине параллельно берегу. Прижимаю подбородок к ключицам, глядя, как Лёшенька меня нагоняет. Поравнявшись, мы снова обнимаемся и целуемся. Горяченный твёрдый стояк настойчиво трётся мне о ляжку. Строго говорю: — Лёш, потом. Дома, после душа. Тебе в уретру, между прочим, тоже может набиться всякой пакости. Так что я и о тебе забочусь. Лёша смеётся. Сплетя пальцы, чуть-чуть подгребая ногами и свободными руками, мы дрейфуем на спинах по чёрной поверхности озера и смотрим в бескрайний космос над головой. Периодически Лёшин стояк напрягается, отрывается от живота и показывается над водой, а затем с плеском плюхается обратно. Я невольно кошусь на живущий своей жизнью орган, гадая, приятно ли парню состояние возбуждения само по себе, или он ждёт не дождётся, когда сможет кончить. Заметив мои взгляды, Лёшенька поигрывает бровями: — А может, всё-таки рискнём? Если что, я нас потом вылечу. — Нет, Лёш! — восклицаю я и поспешно добавляю: — Хочешь, уже в домик вернёмся, помоемся и всё сделаем? Пожалуйста, не думай, что я опять «включаю динамо». Я очень-очень тебя хочу! По-моему, даже сильнее, чем до нашего первого раза. Просто надо же и головой думать. — Да нет, я не спешу. Мне хорошо сейчас. — И мне, — расслабленно улыбаюсь я. — Маш, ты реально думаешь, что я замутил с Людкой просто потому, что ты мне не давала? — спрашивает Лёша, помолчав. От моего расслабления не остаётся и следа. Раньше Лёша всегда отказывался обсуждать свои мимолётные отношения с Людкой, когда бы я ни поднимала эту тему. А теперь заговорил об этом сам. Я осторожно переспрашиваю: — А разве нет? Лёш, я до сих пор немного ревную, конечно, но я не сержусь. Я понимаю: у молодых парней есть нужды… Мне жаль, что я так долго мурыжила тебя и себя. Но ты же говорил, что всё это надо оставить в прошлом. — Говорил… — вздыхает Лёша, — но чё-то у меня самого не получается. Маш, я тебя люблю. Я бы, наверное, ждал, пока ты «будешь готова», и дольше. Я пошёл к Людке не потому что так хотел трахаться… Пошёл, потому что узнал, что обе твоих бабки умерли до твоего рождения. — А? — я поворачиваю к нему голову, не сразу сообразив, о чём речь. Он смотрит в ночное небо и повторяет: — Я люблю тебя, Машенька. Вряд ли ты выдашь что-то такое, что изменит мои чувства к тебе. Но мне всё-таки любопытно, — его голос звучит не обвинительно, а грустно: — Теперь, когда это уже неважно, может, расскажешь, зачем ты тогда соврала, и в чём была настоящая причина твоей зажатости? Я вспоминаю наш давний разговор в подворотне и вспыхиваю от стыда. — Прости, Лёшенька, — я крепче стискиваю его пальцы. — На самом деле, в твоём вопросе и содержится ответ, почему я соврала. Настоящей причины нет. Или, точнее, их слишком много: может, врождённый темперамент или воспитание, может, какие-то отдельные мелкие события, которых я даже не помню, может, какие-то впечатления от брошюр, которые выдавали в школе, или тупо из сериалов каких-то… Просто, когда доходило до секса, я то боялась, что будет больно, то что ты меня бросишь сразу, как «добьёшься своего», то что я, наоборот, захочу тебя бросить, потому что мне не понравится… ну, не знаю, лицо твоё в момент оргазма (оно и правда маленько стрёмное), или моё лицо будет глупым, или тебе не понравится, как я выгляжу… в интимных местах, или я не могла понять, нужно ли бриться, и сбривать ли вообще всё или только немножко, или что я заражусь чем-то или забеременею, или… — я осекаюсь, выдохшись, и заглядываю в Лёшино лицо, на котором застыл немой вопрос: «Чё?» — В общем, была масса поводов, по которым я себя накручивала. Звучит, как бред, и я боялась, что ты так и назовёшь мои переживания. Бредом, гнилыми отмазами… Поэтому я решила, что парню нужна конкретная солидная причина. Уважительная. Такая, чтобы чётко всё объясняла, устанавливала прямые и логичные причинно-следственные связи. Как ориджин супергероя: Брюс Уэйн стал Бэтменом, потому что бандит застрелил его родителей. — Мда, — вздыхает Лёша, крепко стискивает мою кисть в ответ и ухмыляется: — Так ты, значит, трусы поверх колготок носишь, Бэтмен? Я вижу, что его член до сих пор стоит, периодически вздымаясь над водой, и понимаю, что моё признание ничуть его не расстроило… А, к чёрту! «Я хочу, как в кино, — там всегда хэппи-энд». Потом вернёмся в домик — хорошенько подмоемся и на всякий случай накатим антибиотиков из аптечки. Зря, что ли, я так тщательно её собирала? Наваливаюсь на Лёшеньку, и мы оказываемся в воде вертикально. Мы подплыли достаточно близко к берегу, чтобы высокий парень мог встать на дно. Он подхватывает меня под ляжки, член вскальзывает в вагину, даруя упоительное ощущение полноты жизни. Держась за его надёжные плечи, я скрещиваю щиколотки на его крестце. Плющу упругий бюст о его грудь, страстно целую губы с мокрым привкусом озера. Пользуясь водной полуневесомостью, Лёшенька легко подбрасывает меня и опускает, как бы дроча мной, и от нас расходятся круги и плеск. Ночная прохлада осыпает меня мурашками, соски стоят торчком, я вся дрожу, но тёплая вода и объятия любимого не дают замёрзнуть. Его горячий пульсирующий ствол массирует моё нутро, губы ласкают попеременно губы, шею и ушко, шепчут слова любви и восхищения, жёсткая грудь жмётся к моей. Понимаемый нами рой вызолоченных луной капель чудится звёздным вихрем, мы растворяемся в чёрной воде, и она, сливаясь с ясным ночным небом, возносит нас в космос.*7 АвГуСтА 2008, ЧеТвЕрГ*
Куцая сень крон не спасает от палящего солнца, и словно слышно, как тлеет листва. По вытоптанному земляному участку ползёт вереница муравьёв, будто беженцы от огненного апокалипсиса. У подножий берёзовых стволов колышется под знойным ветром трава, покрытая желтоватой песчаной пылью. Затягиваюсь, вдыхая в себя ещё больше жара, и поднимаю глаза к зданию университета. Из стеклянных дверей выходит Ромка в лёгком белом платьице в цветочек. Каблуки босоножек цокают по раскалённому асфальту, над которым дрожит воздух. Пышные медно-рыжие космы горят под солнцем. Да, точно. Она писала, что собиралась сегодня сдавать какой-то хвост. Она иногда зачем-то мне пишет, а я из чувства долга отвечаю, потому что помирился с ней зимой. Стараюсь, чтобы мои слова, в отличие от Машиных, не расходились с делами. Пару раз Ромка пыталась опять лечить меня на предмет, как пережить разрыв отношений, но я вежливо отнекивался, ссылаясь на то, что слишком устал в рестике для подобных задушевных разговоров. Юркаю за берёзу, готовясь рвануть прочь и сныкаться за мусорными баками за аллеей, если Ромке приспичит покурить, и она свернёт к деревьям. Но она проходит мимо, уткнувшись в телефон. Ветер и виляющие широкие бёдра взмётывают просторный подол до колен, каблуки стучат по асфальту. Когда Ромка скрывается из виду, возвращаюсь на пост и снова смотрю на университетское здание. Там, внутри, под кондиционером, работает Маша. Я всё понял. Единственный разумный способ жить в этом мире — это жить без правил, потому что слишком многие нарушают их и процветают за счёт законопослушных лохов. Тем более, что я соблюдал установленные Машей правила не из благородства, а из страха последствий. Но больше я не боюсь. Лучше сдохнуть или сесть в тюрьму (что для такого, как я, одно и тоже), чем позволить этой дряни жить припеваючи после того, что она сделала. Я не дам ей победить. Теперь я вижу всю иронию. Может, я и не рыцарь, но злодейка — она. Алексей Алфёров, которого я считал соперником, — тоже её жертва. Она же сама много лет отказывала ему в подлинной близости, а потом имела наглость обидеться, когда он закономерно её бросил. Но вместо того, чтобы извлечь урок и в новых отношениях не строить из себя целку… она будто с самого начала планировала выместить на мне свою обиду на бывшего. А когда почувствовала себя «отмщённой», «простила» Алфёрова и вернулась к нему. Сегодня я покажу ей, что такое настоящее мщение без кавычек. Я жду, скуривая сигарету за сигаретой. Все мои чувства настолько обострены, что каждая затяжка слышна отчётливо, как гул костра. Сердце то бешено колотится, готовое бросить тело в Машу, как только она покажется, то временно успокаивается, а затем принимается гонять кипящую кровь с удвоенной силой. Прячусь за берёзами от редких проходящих мимо работников вуза и абитуриентов. Иногда отбегаю подальше, когда вижу, что кто-то направляется на перекур к аллее. После Ромки знакомых лиц я не замечаю. Если кого-то и прозевал и не успел скрыться, велик шанс, что, не всматриваясь, меня не узнают из-за новой короткой стрижки и цивильной одежды: обычных, не зауженных, синих джинсов и свободной футболки. — Лев, не глупи. Резко оборачиваюсь на знакомый противный голос. Ромка! Сука! Мой стелс оказался недостаточно прокачан. Она заметила меня, но не подала виду, сделала круг и подкралась со спины. — Что? — хмурюсь я. — Ну, я прикинула, чего ты ошиваешься возле универа в такое время, и решила, что ты либо хочешь отчислиться, либо явился опять кидать претензии Морозовой. И то, и другое — глупость. — Отгребись, — цежу сквозь зубы. — Ну и позорься на здоровье! — показывает язык Ромка. Сука. Ромка. Ромашкина. Мария Ромашкина. Машка-ромашка, как её дразнили в начальной школе, пока она не перевела стрелки на меня, чтобы я стал мишенью насмешек вместо неё. Ей удалось: она выросла весёлой популярной девчонкой, а я — изгоем. Адреналин, бурлящий во мне, больше не может ждать и вспыхивает от высеченной Ромкой искры. Я припираю её к берёзе, выхватываю кухонный нож, заткнутый сзади за ремень под футболкой, и… втыкаю в ствол вплотную к шее. На голое плечо Ромки падает несколько рыжих волосков. На бледной коже из-под лезвия выступает красная капелька. Чёрт! Я всё равно струсил! Но такое нападение — уже преступление, так что теперь терять точно больше нечего. Вторым ударом я отомщу истинной виновнице всего. — Всё из-за тебя, — рычу я, стискивая рукоять ножа, готовясь вырвать его из ствола и вонзить в горло. — Из-за тебя я ненормальный. Ты сделала меня таким, которого невозможно любить. — Ты не прав, Лев, — лепечет Ромка. Мгновение кажется, что она опять издевается и добавит: «Ты лев». Однако её губы и задранный подбородок дрожат, а в болотных глазах, от шока выпученных сильнее обычного, плескаются слёзы. Сглотнув, она строит брови домиком и жалобно всхлипывает: — Возможно. — Докажи, — скалюсь я и впиваюсь ей в губы. Её ладони ложатся мне на спину, как жгучие горчичники. В рот влетает жаркое прерывистое аханье: — Лёва… Лёва… Оторвавшись от губ, я пригибаюсь и присасываюсь к шее. Целую ранку от ножа, как кот зализывает им же нанесённую царапину. Длинные Ромкины ногти скребут мне голову, пальцы хватают жёсткие растрёпанные вихры и дёргают во все стороны. Она запрокидывает лицо к берёзовой кроне, сама подставляя мне шею, и тихонько постанывает. Я мягко прикусываю кожу, всасываю, жадно глотая запах духов и пота. Стискиваю тонкую гибкую талию, заново поражаясь твёрдости человеческого тела. Сжимаю упругие ягодицы сквозь невесомый ситцевый подол. Ромка царапает мне затылок и заднюю часть шеи, в уши влетает её счастливый прерывистый смех. — Как долг закрыла? — спрашиваю я, выпустив Ромку и отступив. — На четвёрку. Было бы пять, но отняли бал, потому что пересдача, — кисло усмехается она, пятясь бочком от берёзы; роется в сумочке и закуривает тонкую ароматизированную сигарету. — Тоже хорошо, — вытаскиваю нож из ствола и прячу обратно под футболку. — Молодец. Поздравляю. Ромка озорно улыбается и протягивает мне свою сигу: — Отпразднуешь со мной? *12 ОкТяБрЯ 2007, ПяТнИцА* Вечерняя темень отступает перед уютным светом фонарей, витрин и квартирных окон: жёлтых и белых, оранжевых и густо-розовых. Ветер гоняет по асфальту жухлые листья, освежает наши с Лёвушкой разгорячённые лица, посвистывает в моих светлых и его угольно-чёрных прядях. Поверить не могу, что Лёва сегодня устроил! Так нереально, что кажется, мне это привиделось. От мыслей, как час назад он стоял передо мной совершенно голый, меня бросает в жар. Какая смелость и… жертвенность, что ли? Он ведь ради меня переступил через свою робость, предстал в таком уязвимом виде, не требуя взамен того же… Хочется крепко-крепко обнять Лёвушку, но после того, как он признался, что от моих шаловливых ручек в его узких джинсах постоянная болезненная эрекция, я решаю его пощадить и ограничиваюсь тем, что держу его под руку. — Машенька, а не хочешь завтра на свидание? — зовёт он. — На настоящее, в приличный ресторан. А сперва в кино можно или даже в театр. — Домашки много, — с сожалением качаю головой и отваживаюсь спросить: — Лёв, я у тебя на полке с учебниками «Сто лет одиночества» Маркеса заметила. Ты читал? — Бросил, — он отводит глаза и самокритично добавляет: — Тягомотно как-то… ну, на мой быдляцкий вкус. Предложения слишком длинные. В персонажах путался, потому что их всех зовут одинаково. И вообще название не соответствует содержанию. Там же постоянно все со всеми… — он смущённо усмехается. — Можно чувствовать себя одиноким и среди людей. Даже среди тех, с которыми на поверхности хорошо общаешься. Или даже спишь… Наверное. Не то, чтобы я знала, — возражаю я. — А ты до какого момента дочитал? — До рыб. — До рыб? — честно говоря, я и сама плоховато помню этот роман. Осилить-то я его осилила, но с трудом, больше для галочки, чем для удовольствия. Может, была слишком мелкой, чтобы оценить глубинные смыслы и тонкости психологии героев. Вроде история Макондо перекликалась с настоящей историей Южной Америки, но порой всё было настолько жутко и абсурдно, что я не понимала, где события, имевшие место в реальности, а где художественный вымысел. Пожалуй, стоит как-нибудь перечитать и взглянуть по-новому через призму обретённого жизненного опыта. — Ну, рыбы… — Лёва делает пальцами в воздухе хватательные движения, изображая раскрывающую рот рыбу. Или Пакмена. — В Макондо, где жили все герои, четыре года шёл дождь, и воздух стал таким влажным, что рыбы плавали прямо в нём и заплывали в дома… — он белозубо улыбается и переходит на модный в интернете исковерканный язык: — А поцчему ви спгашиваете? — Я подумала, может, ты оттуда почерпнул идею… для сегодняшнего, — хихикаю я, то скромно смотря в асфальт, то стреляя глазками в Лёву. — Там ближе к концу очередной Аурелиано развлекает народ в борделе, балансируя бутылку пива на своём огромном стояке. — О, как… А чем вообще хоть кончается? — А ты спойлеров не боишься? — Обожаю их, — усмехается Лёва. — Люблю точно знать, что меня ждёт. И вообще, главное не финал, а сам процесс. — Намекаешь, что когда у нас дойдёт до секса, ты не будешь заботиться только о том, как самому побыстрее кончить? Это похвально, — не сдержавшись, я льну к парню, обнимаю его, целую и стискиваю обтянутую джинсами ягодицу. Оторвавшись от Лёвушки, обнаруживаю, что впереди уже видно здание вокзала, и грустно вздыхаю: — В конце Макондо разрушает смерч.*7 АвГуСтА 2008, ЧеТвЕрГ*
Моя комната пронизана зелёно-золотым светом, процеженным сквозь густую листву за окном. Из открытой форточки доносится птичий щебет и отдалённый гул машин. Едва переступив порог, я стыдливо бросаю нож к прочей посуде, а затем не менее стыдливо бросаюсь к узкому длинному зеркалу на дверце шкафа и стираю полотенцем вертикальную надпись остатками Машиной помады: С Л П Д И О Е Ц П Л О Р А О Й Щ Е Закончив, поворачиваюсь к Ромке и обнаруживаю, что она времени даром не теряла — быстро скинула босоножки и платье, сорвала плед с разложенного дивана и завела руки за спину, расстёгивая бюстгальтер. Он падает к её ногам, и впервые я вживую вижу полностью голую женскую грудь — маленькую, дряблую, словно подспущенную, с обширными розовыми ареолами. Ромка стройная, с тонкой талией, крутыми бёдрами и тощеватыми ногами колесом; иногда мне думается, что они стали такой формы, потому что она часто их раздвигала и обхватывала ими своих хахалей. Не спуская с меня насмешливого самоуверенного взгляда, Ромка заводит пальцы за кромку трусиков и тянет их вниз. Показываются рыжие кудряшки на лобке, словно медная стружка, и морщинистые мясистые складки под ними. Переступив ногами, Ромка снимает трусы, раскручивает на пальце и бросает в меня. Они пролетают у виска и тихо шмякаются о дверь в коридор. — Чего встал, как неродной? Ты будешь гостью развлекать или нет? — ухмыляется Ромка. Укладывается поперёк дивана, призывно раскидывает ноги и поглаживает пах. Её жалкие сисечки бесформенно растекаются по рёбрам. Мне стыдно. Да, Ромка развязная шалава, но не со мной же! Я же лох! Не понимаю, как она может так щедро преподносить себя мне после того, что я чуть не сделал? Это мифический «секс из жалости», или она просто «доказывает», чтобы я унялся, — так сказать, героически ложится грудью на амбразуру, отвлекая меня от Маши?.. Ладно, хватит тупить! Бьют — беги, дают — бери. В два шага оказываюсь у постели, встаю на неё коленом и, нависнув над Ромкой, снова её целую. Как же мне недоставало обволакивающей мягкости женских губ все эти месяцы! Ромкины пальцы забираются мне под футболку, мои ложатся ей на грудь. Пусть выглядит она неказисто, но на ощупь лучше всего, что я когда-либо трогал, — мягкая и тёплая, нежная и податливая, чуть липкая от дневного пота, но это даже приятно — служит подтверждением, что подо мной живая девушка. Осторожно наминая сиську, я склоняюсь к ней и провожу кончиком языка вокруг твёрдого соска. Кожа горячая и солоноватая. — Лёва, а назови меня по имени, — просит Ромка, улыбаясь и жмурясь на солнечные лучи из окна. — Я думал, тебе оно не нравится, — озадачиваюсь я, отнимая губы от её груди. — Понравится. Если назовёшь так, как звал… Мне всегда хотелось, чтобы парни меня так звали. С любовью, с нежностью… Лёв, скажешь? — её голос звучит почти умоляюще, зелёные глаза влажно блестят, пальцы прочёсывают мне волосы. С любовью? Я тоже всегда хотел, чтобы меня любили. Как и все, наверное. Но сам не умел. Не научился в детстве, потому что дети имитаторы, а мне было некому подражать, никто не подавал примера. А если верить ванильным цитатам, чтобы быть любимым, надо сперва самому научиться любить. Хотя бы себя. А я не умею. Как полюбить себя, если, судя по поведению всех вокруг, я недостоин любви? Уловка-22. Я не умею. Но, как и в любой науке, если всё брошу после первой ошибки, то никогда и не научусь. Надо пробовать снова и снова, пока не получится. Я глажу всклокоченные Ромкины волосы, провожу ладонью по её залитой горячим румянцем щеке и шепчу: — Машенька. *7 АвГуСтА 2008, ЧеТвЕрГ* Опухшая за день от сидения за компом, прощаюсь со старшими коллегами и выхожу в коридор. В глазах чёрными мухами роятся буквы, на которые распадаются строчки документов. В ушах гудит эхо принтера и стука клавиш. Тело задеревенело от долгого пребывания в одной позе, ещё и под кондиционером, словно промёрзло. Офисная юбка-карандаш до колен стесняет движения. Семеню, шаркая балетками по полу. Забавно: у меня уже взрослая работа, хоть и временная, а одеваюсь на неё, как школьница. Буквально в те вещи, которые носила в старших классах, когда требовался дресс-код «белый верх, чёрный низ». Они мне до сих мор впору, и, наверное, я из них уже не вырасту. Если только вширь. Спустившись по лестнице, миную гардероб (летом сдавать туда нечего) и иду к выходу. На скамейке возле стеклянных дверей сидит Лёшенька в своей затрапезной футболке с Горшком и Князем и нагло лыбится в лицо подозрительно смотрящему на него охраннику. Подбегаю к нему: — Лёш, ты чего здесь? — чмокаю в щёку, неловко косясь на охранника, и мы выходим наружу. — Соскучился? — Так-то да, но я по другому поводу, — хмурится Лёша. — Кира до тебя не дозвонилась? — Нет… — настораживаюсь и достаю из сумочки мобильник, стоящий на беззвучном. — Тут Мотылёв тёрся, так что она меня вызвала, чтобы я тебя встретил, — поясняет Лёша. — А Кира откуда?.. Она же к себе уехала… — бормочу я. Проверяю пропущенные звонки и СМС и восстанавливаю полную картину. Ромка сегодня приходила на пересдачу и заметила Лёву. Со мной она теперь не разговаривает, поэтому позвонила Кире. Та попыталась предупредить меня, но я не отвечала, и она обратилась к Лёше. Последняя СМС гласит: «Зря я сказала Ромке, что позвала Лёху((Она рассердилась на меня и сказала, что сама попробует его увести.По ходу, теперь она и со мной разосрётся(((Как мы тогда будем в след.году снова жить вместе? Всё из-за Льва! А я предупреждала, дэсу! Он мне сразу не понравился!» Пока я набираю Кире СМС, где прошу прощения за то, что не слышала её звонков, благодарю за бдительность и уверяю, что всё в порядке, Лёшенька рассуждает: — Когда я приехал, Мотылёва нигде не было. Может, он тоже просто по каким-то делам приходил, закончил и ушёл? — Угу, — киваю я. Может, Кира с Ромкой и впрямь перебдели. В конце концов, Лёва давно уже меня не донимал. Есть основания надеяться, что он выкинул меня из головы и живёт нормально. Безошибочное чутьё курильщика ведёт Лёшу к берёзовой аллее, и я следую за ним. Он достаёт из кармана шорт пачку и жигу, прикуривает сигарету и выпускает струйку дыма, прислонившись к белому стволу. Под вечерним августовским солнцем я потихоньку оттаиваю. Тёплый ветерок шевелит рукава блузки, ласково овевает икры, усталое лицо и шею, высушивая липкую испарину. Проверяю серебряные часики на запястье. Один из плюсов работы по сравнению с учёбой — заканчиваю примерно тогда же, когда и пары, но уроки дома делать не надо. По-детски удивляюсь, что раньше в этот час было уже темно, а сейчас светлым-светло, и кажется, что впереди ещё полно времени. — О, халявная бижа! — вдруг восклицает Лёша и тянется к кусту за моей спиной. Обернувшись, я вижу висящий на ветке браслет из переливчатого серо-зелёного камня. — Не трогай! — хлопаю Лёшу по запястью, отбираю сигарету и отхожу от куста поближе к парню. Улыбаюсь: — Пусть найдёт, кто найдет, и спокойно владеет, будь то птица, зверь, человек или эльф. — Чё ещё за шизотерика? — морщится Лёша. — Ты ж вроде не по гороскопам и заговорам там всяким. — Это из «Властелина Колец». Том Бомбадил расколдовывает могильные сокровища. — Кто? — А надо было книжку читать, — шутливо фыркаю я и затягиваюсь вонючим дымом. Негодую: — Блин, почему такой кайф? Гадость же! — Горожане и так постоянно вдыхают грязь и всякие выхлопы. Они оседают на дне лёгких, а от нагрузок поднимаются и затрудняют дыхание. А дым приминает всё это говно обратно, поэтому возникает чувство облегчения и успокоения. Отсюда и взялась манера курить после тяжёлой работы, — объясняет Лёшенька и скабрёзно большезубо лыбится: — или секса. — В смысле? Ты мне втираешь, что курить полезно? — хлопаю ресницами. — Всё яд, и всё лекарство — пожимает плечами Лёшенька. Браслет на ветке переливается под оранжевым солнцем серо-зелёными полосками и тонкими, как кошачьи зрачки, чёрными линиями, почти незаметный среди листвы. Словно хищник в засаде. Но он целый, а не разодранный, как бедный плюшевый Михалыч, пострадавший за мои грехи. Как в разлуке с Лёшенькой я порой чувствовала его недавнее присутствие, когда проходила по связывающим нас местам, так сейчас мне чудится, что я чувствую Лёву. Он не психует. Он наконец-то прощает меня и отпускает. С моих плеч будто падает груз, который я носила так долго, что перестала замечать. Вернув сигарету Лёшеньке, я сладко потягиваюсь и набираю полную грудь прокопчённого солнцем воздуха, отравленного дымом и бензиновыми парами, худо-бедно замаскированными горьковатым запахом пыльных газонов. Но другого воздуха у города для нас нет. Что ж, не дышать теперь?*7 АвГуСтА 2008, ЧеТвЕрГ*
Голова выскальзывает из воротника, и Ром… Маша… Машенька отбрасывает мою футболку себе за спину на подоконник. Я слезаю с дивана, и она, улёгшись на бок и подперев висок ладонью, наблюдает, как я снимаю носки, джинсы и трусы. Возбуждённый член подскакивает к потолку, и Машенька хихикает: — Давно не виделись! Достаю из ящика письменного стола пачку презервативов, которые купил осенью, и проверяю срок годности. Намётанным глазом Маша замечает, что коробочка уже была открыта: — Так вы всё-таки успели потрахаться? Или ты ещё кого-то оприходовал? — Да нет, просто пробовал надеть один… ну, чтобы сразу разобраться, как это делать, чтобы потом долго не возиться. — Какой предусмотрительный. Иди сюда. Машенька садится на постели, я встаю перед ней у края. Она забирает у меня упаковку, разрывает и достаёт бесцветный латексный кругляш. Но прежде, чем надеть, берёт мой член у основания и направляет себе в рот. Я вздрагиваю от ощущения обволакивающего жара, которое уже мимолётно испытывал прошлой невозвратной осенью. Вспоминаю, как Маша — та Маша — резко умчалась от Ромки с Кирой, и начинаю что-то подозревать. — Маш, зачем ты?.. То есть, круто, спасибо… Но почему?.. — я снова мямлю и торможу. Можно вытворить всякое на адреналине, на кураже, от злости или отчаяния, или даже подпав под впечатление от фильма, внезапно сыпанувшего соли аккурат на ещё не затянувшиеся раны. Но нельзя враз стать фундаментально другим человеком. — Не тупи, Лёвушка, — моё уменьшительно-ласкательное имя звучит в её устах иронически даже после того, как эти уста только что сосали мой член. — Потому что хочу. Машенька облизывает пенис со всех сторон, от чего он твердеет сильнее прежнего, и обильно смачивает слюной. Влага чуть холодит, быстро испаряясь в жаркой комнате, от паха по животу разбегаются мурашки. Машенька запихивает презерватив в рот и снова заглатывает мой член, раскатывая тонкий латекс губами по стволу. В головку упруго упирается кончик её языка, она выпускает член и ложится. Я не спешу. В принципе, так или иначе, я уже кончал с помощью девушки. Сейчас мне интереснее посмотреть на неё. Забравшись на кровать, сажусь себе на пятки между развезённых Машиных коленей, низко сгибаюсь и полизываю внутреннюю сторону её бедра, наглаживая ладонями внешние. Она вздрагивает и громко вздыхает. Почёсываю волосики на её лобке, массирую спайку половых губ, осторожно перебираю их, блестящих вязковатой влагой. Меня обдаёт жарким парным запахом. Сгорбившись ещё сильнее, приникаю к вульве губами, зарываюсь в кожаные складки кончиком языка, двигаю им вверх-вниз, задевая клитор. В рот сочится всё больше смазки. Маша поводит бёдрами: — Давай уже. Приподнявшись над нею, провожу плотно закованным в латекс членом между половых губ, но погружаюсь совсем не глубоко. Вожу головкой вокруг клитора. Маша тискает свои сиськи и призывно вздымает таз. Вообще-то показаниям, данным под пыткой, веры нет, но я не могу удержаться: — Ты сейчас просто пытаешься загладить свою старую школьную вину? — Какая разница? Лёв, не занудствуй! — Ты же потом уйдёшь и больше не вспомнишь обо мне? Типа: «Я сделала для него всё, что могла, и умываю руки»? — настаиваю я, продолжая дразнить девушку: неглубоко ввожу член и сразу вынимаю, легонько трунькаю головкой по набухшему клитору. — Эгоцентрик, — морщится Машенька, нетерпеливо подмахивая бёдрами. — Я здесь не для тебя. Я хочу быть с тобой. Сначала мне было перед тобой стыдно. Потом, когда увидела, как ты не унываешь, побеждаешь свои комплексы и стараешься найти друзей, я обрадовалась, что мои детские глупости не сломили тебя. Это вроде как облегчало груз моей ответственности, позволяло чувствовать себя не настолько плохим человеком… — Машенька испускает протяжный стон от моих дразнящих ласк. — Да, я радовалась… Радовалась каждый раз, когда тебя видела. Радость — приятное чувство, и хотелось испытывать его снова и снова, а для этого надо было быть рядом с тобой. Только ты знать меня не желал… У меня больше опыта в сексе, чем в любви, поэтому я не понимаю, люблю ли тебя. Просто вместе с тобой мне всегда радостно. Я медленно ввожу член на всю длину, поражаясь, как горячо внутри у Машеньки. Она шумно вдыхает. Стенки влагалища сжимают ствол довольно туго, но не так крепко, как мой кулак. Почти ложусь на неё, балансируя на локтях, целую и принимаюсь двигать бёдрами. Если честно, неудобно. Сомневаюсь даже, что Машеньке приятны мои неумелые судороги. Она болезненно царапает мне спину длинными ногтями и тихо спрашивает: — А ты хочешь, чтобы я потом ушла? Я же тебе не особо нравлюсь, да? — Как человек ты гораздо лучше, чем я думал раньше, — я глажу её щёку. — А если ты про внешность… ну, по чесноку, в школе я дрочил на тебя на групповых фотках класса. Ты… эффектная. — Ого! — у Машеньки загораются глаза. — А «Вконтакте» дрочил? Там же у меня и с пляжа есть, и с конкурса мокрых маек… Откровенно говоря, когда появился безлимитный интернет, я предпочитал порнуху — до тех пор, пока не познакомился с другой Машей. Однако я не уверен, воспримет ли эта Маша тот факт, что я не дрочил на её альбомы, как комплимент (мои чувства к ней, какими бы они ни были, — не вульгарная похоть) или как оскорбление (я не считаю её привлекательной). Поэтому стараюсь уйти от темы, вернувшись к изначальной: — Оставайся, сколько хочешь. По собственной прихоти я тебя не брошу. — Тебе так важно, чтобы у тебя была девушка? — Нет… Больше нет. Но я теперь знаю, как хреново, когда тебя бросают, и не хочу никому причинять такой боли. Не буду врать, что влюблён в тебя, но мне нравится радовать людей… Если тебе и вправду со мной радостно, я хочу, чтобы так и продолжалось. — Отлично! Тогда у нас ещё будет время научить тебя нормально трахаться, — хохочет Машенька. — А пока дай-ка я лучше сама. Она отталкивает меня, укладывает на своё нагретое место и осёдлывает мои бёдра. По-хозяйски берётся за член и направляет в вагину, медленно опускается, окутывает своим жаром. Я наслаждаюсь её весом. Она подскакивает вверх-вниз, разгибая и сгибая колени. Стенки влагалища сжимают так туго и так интенсивно елозят по напряжённому стволу, что я готов кончить в любой момент. К счастью, я привык терпеть, поэтому не опозорюсь в свой первый раз. Я глажу её горячие ляжки — ладони скользят по атласной мокрой коже. Любуюсь, как задорно прыгают небольшие груди, как солнце сияет во всклокоченных волосах, струится вниз плавленым золотом, сверкает в капельках пота, будто всё её тело усеяно пирсингом с стразами. На её губах блуждает шалая победная улыбка. *7 АвГуСтА 2008, ЧеТвЕрГ* А потом Ромка открывает книгу, щурится сквозь солнечные лучи на первую строчку: «Пройдёт много лет, и полковник Аурелиано Буэндиа, стоя у стены в ожидании расстрела, вспомнит тот далёкий вечер, когда отец взял его с собой посмотреть на лёд, — и лирично улыбается: — Интересно, а мы что вспомним?» Наверное, Ромка обматерила бы меня за такие фантазии, она ведь всерьёз обиделась, когда зимой я предложила ей переспать с Лёвой. Но ничего не могу с собой поделать. Мне хочется, чтобы у Лёвы и у неё всё было хорошо. Как сказала бы Кира, шипперю этот пейринг. Всё яд, и всё лекарство. Да, наш с Лёвой роман кончился отвратительно, но именно он помог мне обрести счастье с Лёшенькой. Надеюсь, и Лёве я была полезна: он получил прививку, и в новых отношениях, когда бы, какими бы и с кем бы они ни были, у него не возникнет побочек и осложнений, присущих вирусу Первой Любви. Любуюсь, как Лёшенька докуривает, привалившись затылком к берёзовому стволу и глядя в небо. Оно ещё совершенно светлое, но в нём уже виднеется призрачный месяц, а верхушки крон окроплены червонным золотом. — Чего? — Лёшенька косится на меня, ощутив мой неотрывный задумчивый взгляд. — Да ничего, — улыбаюсь и нежно расслабленно выдыхаю: — Люблю тебя просто. Не слишком ли нагло с моей стороны надеяться, что осенью мы с Кирой помиримся с Лёвой и Ромкой и станем общаться по-дружески, как раньше? Время ведь лечит. Кипящие страсти улягутся, осядут, как гарь на дно лёгких, и все наши вчерашние санта-барбары покажутся не стоящим выеденного яйца недопониманием. Может, Лёва даже с Лёшенькой найдёт общий язык, как я нашла его с Людой Морозовой… По крайней мере, случайно встретившись на улице или в коридоре универа, мы не поругаемся и не притворимся незнакомцами, а сделаем лица попроще и доброжелательно кивнём друг другу. Да, пожалуй, с этого и стоит начать. Но это дело будущего. А пока впереди ещё почти целый август. Стоя рядом с любимым, слушая шёпот берёзовой листвы под тёплым ветром, вдыхая терпкий сигаретный дым, я подставляю лицо тягуче-долгому оранжевому закату, и кажется, что прекрасное мгновение остановилось, и лето будет длиться вечно.
