Как выйти из френдзоны в 2007 году?

*3 АпРеЛя 2008, ЧеТвЕрГ*

      Выйдя из залитой солнцем столовой в тёмный коридор, я практически слепну. Остроте зрения также не способствуют чёлка на правом глазу и заплывший левый. Поворачиваю за угол — здесь опять есть окна, и я щурюсь на свет, от чего болит опухшая скула. На подоконнике сидят и над чем-то ржут Ромка со своими одногруппниками; её белая майка режет глаза, как снег под солнцем. Ускоряю шаг и сутулюсь в надежде, что она не заметит меня среди прочих снующих туда-сюда студентов. Миную их и уже было расслабляюсь, когда слышу сзади цокот шпилек о кафель.              — Ни фига ты! — Ромка настигает меня, заглядывает в лицо и пучит блевотные камуфляжные глазищи. — Я думала, показалось! Кто тебя так?              — Гопнику за шмот пояснял, — от разговоров саднит разбитая губа. — Профессиональные риски эмо.              — Капец ты! Дома бы отлежался, преподов не пугал… Давай хоть тональником замажу?              Вспоминаю, как она с Машей и Кирой красили меня в ноябре, и как счастлив я тогда был. Несмотря на кажущуюся унизительность, раздеваться на потеху возлюбленной было сладко и возбуждающе. То смущение и чувство уязвимости, что я при этом испытывал, — разумная плата за становление центром её внимания. И пустяк по сравнению с настоящим унижением и несправедливостью. Болезненно морщусь и отмахиваюсь:              — Забей, спасибо.       — А к врачу ходил? Или тут в медпункт? Вдруг сотрясение? Тебя только по хлебалу? Рёбра не сломаны?              От её трескотни болит голова. Я стискиваю зубы, стараясь не огрызнуться, и цежу:              — Да нормально всё.              — Ой, у тебя ещё вот тут! — Ромка на ходу хватает меня за лямку сумки поперёк груди и, двигаясь боком, как краб, царапает засохшую бурую каплю на значке EMO SUX. На её голых руках позвякивают по нескольку разномастных браслетов; даже этот едва уловимый звук отзывается в моей черепушке мигренью.              — Тебе к своим не пора? Звонок скоро, — отдёргиваюсь я; слюню подушечку пальца и сам принимаюсь оттирать со значка кровь, которую давеча не заметил.              — Ага, всё-таки не нравится, когда тебя жалеют! А я говорила! — злорадно ухмыляется Ромка, припоминая нашу беседу в канун Нового Года.              «С твоей-то жалости мне какой прок?» — кривлюсь я:              — Ты не меня жалеешь, а пытаешься унять свою совесть. Ты же ещё зимой прекрасно знала, что Маша меня кинула, да? Втирала мне типа я ей надоел, как будто у меня ещё был шанс всё исправить!              — Я пыталась намекнуть, чтобы ты на ней на зацикливался, что в мире полно интересного, кроме девчонок. Чтобы тебе было легче пережить разрыв.              — Как же меня заманала ваша фальшивая забота, — рычу я, поддаваясь пылающей внутри ярости. — Хватит притворяться, что тебе на меня не плевать. Вам всем плевать.              Ромка отстаёт. За спиной цокот её сапог на шпильках растворяется в гомоне и шарканье студентов.        *8 ФеВрАлЯ 2008, ПяТнИцА*       Под фонарями блестит толстый бугристый гололёд, покрывающий дорогу от универа. Мы с Кирой ковыляем, сплетясь локтями, в сопровождении двух эмарей: Лёвы и Серого, — которые периодически разгоняются и неуклюже скользят вперёд на несколько шагов. В очередной раз поравнявшись с Серым, я ловлю его за руку:              — Блин, не убегай, я не слышу, что ты говоришь! И вообще так устойчивее.              — Я говорю, что не разделяю ваших восторгов насчёт Нолана, — повторяет Серый свою реплику, при первом произнесении унесённую холодным ветром. — «Престиж» — кал. Вся атмосфера нахер рушится, когда в условно реалистическую историю резко, как понос, врывается фантастика с электро-клонами. Лучше бы они настоящее волшебство добавили, это хоть тематически бы соответствовало: циничные фокусники сталкиваются с истинными чудесами, а не с рандомной псевдонаучной фигнёй.              — Так в этом же и суть, — возражаю я. — Новые технологии неотличимы от магии. Кстати, приколись: «палантир» в переводе с эльфийского на русский означает «дальновидящий», а по-гречески это — «телевизор». То есть, маги Средиземья буквально смотрят телек!              — «Иллюзионист» лучше, — упорствует Серый.              — Так там же трюки тоже нереалистичные, — подлавливаю я его.              — В рамках истории Эдвард Нортон просто очень умелый инженер, и никакого фэнтези или фантастики нет. Может, в реальности, его приблуды и невозможно скрафтить, но на то и художественное допущение. Я же не к недостатку реализма придираюсь, а к стилистическому единству.              — Не, «Иллюзионист» мне тоже нравится. Но в «Престиже» твист с близнецом, по-моему, круче, — настаиваю я.              — Твист очевиден сразу же, — фыркает Серый. — Каким дебилом надо быть, чтобы не заметить, что техник Кристиана Бейла — это тот же Бейл, только в гриме?              — А я не заметила, дэсу, — пожимает плечами Кира. — Для меня все тридэ-куны на одно лицо.              — А я заметила, но позволила фильму себя обмануть, — признаюсь я. — Там же Хью Джекман такой: «Нет, это точно не двойник! Слишком просто!» Ну, я и поверила, что не может быть настолько простой фокус, Джекману же виднее. Лёва, а ты узнал Кристиана в гриме?              Обернувшись к парню, я обнаруживаю, что его нет рядом, — он ускользил довольно далеко и идёт впереди нас. Сутулится, роясь во внутреннем кармане бушлата. Поднимает голову и выпускает в звёздное небо струю дыма; в пальцах его правой руки белеет сигарета. Моё сердце ёкает. Выпускаю Киру и быстро шаркаю вперёд:              — Лёва! Ты что? — странно, но, нагнав парня, я не чую табака. Он белозубо улыбается и показывает мне свёрнутый трубочкой чек из автомата в универском холле, через который клал деньги на телефон. И выпускал он не дым, а просто пар изо рта на морозе. Я смеюсь от облегчения и забавного трюка и тыкаю Лёву кулачком в плечо: — Ты обманул меня, Дэвид Блейн!              Вчера увидела на «Ютубе» прикольную пародию на иллюзиониста из шоу «Уличная магия» и кинула ссылку Лёве «Вконтакте». Видео, правда, было только на английском, но гэги там большей частью визуальные, так что Лёва всё понял и ответил: «Креатифф гениален, автор молодец». Мы ещё повосторгались, что, оказывается, обычные люди могут снимать не только ролики для «Сам себе режиссёр», но и создавать такие крутые видосы. Вчера я была счастлива переписываться с Лёвой, словно между нами ничего не изменилось. Сегодня его улыбка гаснет, в глазах чернеет обида:              — А, значит, ты всё-таки ещё замечаешь, что я здесь!              — Лёва, конечно, я тебя замечаю, о чём ты?              — Ты виснешь на Сером, — ревниво шипит он.              — Лёвушка, он мой друг.              — Я тоже. Ты сама сказала.              — Но если я теперь буду держаться за тебя, как раньше, ты же можешь это неправильно понять. Посмотри, какое значение ты этому придаёшь! — он сердито раздувает ноздри и сверлит меня тёмным взглядом; я прошу: — Лёвушка, ну сделай лицо попроще! Всё хорошо ведь. Никто не умер.              Продолжая хмуриться и буравить меня неулыбающимися гагатовыми глазами, Лёва преувеличенно растягивает губы и обнажает оба ряда белых зубов.       

*28 ЯнВаРя 2008, ПоНеДеЛьНиК*

      В новом семестре новое расписание. Последней парой нам зачем-то вдруг поставили экономику. Я будто попал внутрь занудного выпуска новостей, которые обожает отец. Бубнёж лектора про инфляцию и ещё какую-то херню превращается в монотонный белый шум. Я записываю бессмысленные слова на автомате, а мыслями уношусь в прошлую пятницу.              Ромка ошибалась или нарочно забавы ради пудрила мне мозги. Я не надоел Машеньке, она действительно была слишком загружена сессией, только и всего! И, как и обещала в декабре, наконец-то возобновила наши игры! Даже почти полностью разделась для меня, преодолевая свои комплексы. Значит, и полноценная близость с ней не за горами. От воспоминаний об одетой лишь в нижнее бельё Машеньке на моей кровати у меня случается эрекция. Хотя, казалось бы, за выходные я выдрочил яйца досуха на сделанные тогда фотки.              Я кошусь на Жеку — соседа по парте, — опасаясь, что тот заметит мой стояк. Он сосредоточенно строчит конспект… За пять минут до конца пары препод спрашивает, есть ли у нас вопросы. Жека поднимает руку:              — Простите, немного не по теме. А правда, что скоро… конец? — он ухмыляется, проглотив созвучное нецензурное слово.              Лектор заверяет, что Россию мировая рецессия и ипотечный кризис не коснутся, потому что у нас стабилизационный фонд, ВВП и чёрт в ступе. Звенит звонок. Я сметаю тетрадь и ручку в сумку и спешу на выход. Скорей бы домой! Машенька, у которой сегодня на одну пару меньше, наверняка уже вернулась и, как обычно, написала мне «Вконтакте», что доехала. Может, обсудим с ней, чем займёмся в грядущую пятницу…              Машенька сидит на скамейке возле гардероба, уже одетая в своё пальтишко; пальчики в чёрных кожаных перчатках стискивают ремешок сумки у неё на коленях. Подскакиваю к ней:              — Маш, ты чего здесь?              — Лёвушка… — она поднимается мне навстречу. — Я хотела с тобой прогуляться.              Мне не нравится, что она задержалась в универе из-за меня: это заставляет чувствовать себя виноватым. Однако я всегда рад провести с ней время (особенно вдвоём) и получить ещё одно подтверждение, что Машеньке не наскучило моё общество.              Одеваюсь, и мы выходим на улицу — тёмную и холодную. Машенька жмётся ко мне, держа меня под локоть, и помалкивает, пока мы движемся в потоке прочих покидающих универ студентов. Когда на тротуаре становится посвободнее, она робко спрашивает:              — Тебе понравилась наша фотосессия?              — Ага, — расплываюсь в улыбке, член в джинсах напрягается. — Ты была прекрасна. Ты всегда прекрасна.              — А ты… смотрел потом фотки? — Машенька румянится, вокруг бегающих глазок обозначаются хитрые морщинки. Я понимаю, что она имела в виду, и энергично киваю:              — Очень смотрел. Несколько раз пересматривал. Каждую.              — Хорошо, — она хихикает, заглядывает мне в лицо и улыбается: — Я рада, что угодила тебе.              — Было круто, — снова киваю. Наш договор ещё официально не денонсирован, поэтому я воздерживаюсь от вопроса, когда «будет круто» в следующий раз.              Машенька увлекает меня с тротуара в парк, подводит к запорошенной скамейке. Я размётываю снег руками, и мы усаживаемся. Отряхиваю вязаные перчатки друг о друга. Темно и пусто, глухая ватная тишь. Впереди, за редкими голыми деревьями, горят фонари, снуют прохожие, шумят проносящиеся машины — вроде бы совсем не далеко, но мы будто смотрим на них сквозь портал в недостижимый параллельный мир. Уединённая и, пожалуй, романтичная обстановка усиливает моё неутолимое желание поцеловать Машеньку, но я блюду уговор: ничего не требовать, она сама решает, что и когда мы делаем в эротическом плане. Спрашиваю:              — Может, лучше в кафе? Или ко мне?              — Нет, Лёв… Лёва… Лёвушка, — Машенька запинается, смотрит в землю и кусает губы. — Я хотела поговорить с тобой. Лично, а не сообщения слать. Мне кажется, так правильнее… Та фотосессия — это мой последний подарок тебе. Чтобы тебе было необидно. Это максимум того, что я могу тебе дать.              — В смысле? — хмурюсь я. Вспоминается, как в сентябре Машенька уверяла, что её репродуктивные органы в порядке: «Не мутантка там». Может, она соврала тогда из стеснения? Может, у неё какие-то серьёзные медицинские проблемы с влагалищем, и теперь она наконец-то доверяет мне достаточно, чтобы признаться в этом? Я осторожно трогаю её плечо: — Маш… Машенька… а мне больше и не надо. Честно. Я люблю тебя и просто хочу быть с тобой. Чтобы мы всегда были вместе. Что бы там ни было, я тебя не брошу.              — Лёв, прости, я не могу больше с тобой встречаться, — мёртвым голосом говорит Машенька.              — Почему? — вскрикиваю я.              Я слабый и неуверенный в себе. И несмотря на это я понравился Машеньке. Она — единственная девушка, которая сама проявила ко мне интерес. Пусть и с подачи Ромки, но она ведь не стала бы продлевать наше знакомство, если бы я оказался ей противен. Это настоящее чудо, которое нельзя упускать! Если потеряю Машеньку, второй такой чисто статистически мне не встретить. Я навсегда останусь один, никому не нужный, никем не любимый. Маша взглядывает в моё наверняка искажённое ужасом лицо и вновь смотрит себе под ноги:              — Я… не готова ещё к новым отношениям. Прости, Лёва, я пыталась, но я просто не могу. Это нечестно по отношению к тебе.              В глазах темнеет. Грудь сдавливает натурально физическая боль, какой я прежде не испытывал. На миг я пугаюсь, что у меня инфаркт, но сейчас происходит нечто гораздо худшее.              — Маш, ничего нечестного. Я же знаю, что ты ещё тоскуешь по Алексею, мы это обсуждали. Но это же не мешало нам… быть вместе, веселиться. Ты же говорила: «Пёрфект!» И вот, смотри… — сняв перчатку, вытаскиваю телефон из кармана джинсов, открываю СМС и показываю Маше её октябрьское сообщение: «Люблю тебя»: — Это же ты писала, да? Что с тех пор изменилось? Я надоел тебе? Сделал что-то не так? Маш, скажи, и я исправлюсь!              — Нет-нет, Лёва, мне с тобой хорошо. Просто… я поняла, что слишком рано после разрыва затеяла всё это. Мне нужно время.              — Сколько? Месяц? Полгода? Год?              — Лёва… — Машенька удивлённо смотрит на меня. — Что за вопрос? Это же не математика, не программа твоя компьютерная. Нельзя же вот так просто заранее задать срок, который понадобится…              Каждое её слово — удар под дых. Меня буквально тошнит от расстройства, шея болит, в горле становится кисло. Сглотнув, я шепчу — шепчу, потому что чувствую, что, если повышу голос, то разрыдаюсь:              — Машенька, не бросай меня, пожалуйста. Я без тебя не могу.              — Лёва, — она жалостливо улыбается и берёт меня за руку. — Ну, конечно, я тебя не брошу. Мы же друзья, да? Мы продолжим общаться. Во всяком случае, я бы этого хотела. Если тебе будет одиноко, ты всегда можешь написать мне, позвонить, на переменах в универе пересечься. Может, в кино снова как-нибудь сходим… с Кирой и ещё кем-нибудь.              «Если? Да мне одиноко каждую секунду без тебя!» — хочется воскликнуть, но я сдерживаюсь. Если Маша хочет продолжать общение, значит, моя компания по-прежнему ей приятна. А прощальная эротическая фотосессия, ради которой она переступила через своё стеснение, чтобы мне «было необидно», — доказательство того, что Маша заботится о моих чувствах. Ей на меня не плевать. Это ободряет. Что ж, когда «нужное время» пройдёт, и она станет «готова к новым отношениям» (что бы это, блин, ни значило!), я буду рядом. А пока — ничего, потерплю-подожду. В конце концов, во времена наших первых свиданий я даже на поцелуи не смел рассчитывать, но всё равно получал удовольствие от бесед и невинных дружеских объятий. Аж своеобразная ностальгия накатывает, и хочется заново пережить те времена, когда у нас было ещё всё впереди. Думаю, что сможем повторить.              — Замётано, подруга, — улыбаюсь я.              — Спасибо, Лёва! Я так рада, что мы не поругались! Ты такой добрый! — Машенька порывисто обнимает меня (я, как всегда, крепко её прижимаю) и чмокает в щёку. — Проводишь меня до вокзала?        *7 ДеКаБрЯ 2007, ПяТнИцА*       Надо мной напряжённое Лёшино лицо. Его высокий лоб блестит испариной, ноздри раздуваются. Член бороздит влагалище, жёсткий кудрявый лобок ритмично вминается в клитор, будто нетерпеливо барабанит по клавише зависшего компа. Не знаю, получится ли у меня испытать оргазм таким макаром, но я стесняюсь что-то говорить Лёше. Мне остаётся наслаждаться чувством слияния с любимым и самим фактом того, что доставляю ему удовольствие… просто лёжа под ним.              — Стой! Стой! — забыв о смущении, рефлекторно вскрикиваю я, когда Лёша резко ускоряет темп. Судя по гримасе, он не любовью занимается, а поднимает тяжести. Вот, чего, помимо всего прочего, я боялась, так долго откладывая первый сексуальный опыт. Разочарования.              Слабо ощущаю пульсацию члена внутри, и Лёша выходит, оставляя во мне пустоту. Усаживается на постели у моих ног, тяжко дышит, утирает лоб тыльной стороной ладони. Стягивает и завязывает узлом наполненный спермой презерватив, метко швыряет в корзинку под столом с компьютером. Снова склоняется ко мне, поправляет мои разметавшиеся по лбу волосы и гладит щёку, улыбается:              — Я тебя люблю.              — И я тебя, — выдыхаю я.              Мы нежно целуемся, а затем Лёша привычно присасывается к моей шее. Мягко покусывает ключицу и водит по ней губами, как по флейте. Спускается ниже — на ещё мало изученную им территорию. Лобзая мои груди, бормочет:              — Ты же не кончила, да?              — Да всё нормально, — лепечу я.              — Мне-то не гони. На той неделе у тебя было совсем другое лицо.              — Я просто… тогда эмоции захлёстывали, а сейчас… — оказалось, что одного минета и пальцевания недостаточно, чтобы разом избавиться ото всех зажимов. Моё рассудочное решение заняться с Лёшей настоящим сексом так и не переросло в необузданную страсть, которая двигала мной в прошлую пятницу. Да, я раздета, но до полной открытости мне ещё далеко.              — Надо было отлизать тебе, — досадливо цокает Лёша. — Может, ты хоть сейчас созрела?              Я опять мотаю головой, пытаясь скрестить ноги под парнем. Он предлагал начать с этого, но я отказалась. Куннилингус кажется даже более интимным и смущающим процессом, чем обычный секс, ведь глаза парня будут практически вплотную к моей вульве! Мужчины же любят глазами — а что красивого и привлекательного в разверстой мясной дырке? По-моему, это всё равно, что возбуждаться, заглядывая кому-то в рот, — не любоваться чувственными губами или очаровательной улыбкой, а именно смотреть в рот, как стоматолог, на слизистые и неуклюже ворочающийся язык. Что эротичного в этом сугубо медицинском зрелище? Не верю, что Лёше может это понравиться.              — Не надо. А вдруг я там невкусная? — пищу я.              — Ну, ты же сосала член. Что, сильно гадко было?              — Н-не знаю… нормально. Лёш, перестань! — по инерции прошу я, а сама подталкиваю его ладонями в плечи, пока он спускает поцелуи от грудей к животу. Как будто моё неудовлетворённое тело смелее моего разума.              Лёшенька ввинчивает язык мне в пупок, заставляя меня хихикать и извиваться. Сгорбившись, берёт меня под колени, закидывает ноги себе на спину и покрывает поцелуями внутренние стороны бёдер. Я стыдливо жмурюсь и напрягаю все нижние мышцы, словно пытаясь удержать исходящие из меня телесные запахи. Когда Лёша, наконец, касается вульвы, я вздрагиваю от щекотки и прошу:              — Медленнее…              Он движется более плавно, давая мне привыкнуть к ощущениям. Вылизывает половые губы, иногда проваливаясь языком между них, массирует пальцами лобок и бёдра. Клитор трепещет от его дыхания. Становится хорошо. Лёшин рот чудится аморфным — не разобрать, где губы, где язык. Меня охватывает мягкое сладкое чувство, словно в вагине появились вкусовые рецепторы, и она, как рот, полна сочным перезрелым фруктом, насквозь прогретым солнцем.              Открываю глаза, словно, чтобы проверить, не пихает ли Лёша в меня настоящий персик. Он внимательно смотрит на меня поверх моего живота! Нижняя половина лица скрыта в промежности. Выглядит ужасно нелепо, но смущаюсь почему-то я, а не он. Снова зажмуриваюсь. Жадно кусаю губы, захлебываюсь слюнями, сдерживая стоны.              Из живота по всему телу прокатываются тёплые волны, каждая выше и мощнее предыдущей. Напряжение закручивается спиралью, мышцы сокращаются в предвкушении. Удивительно: я чувствую себя даже более уязвимой, чем с членом внутри, но в то же время полностью расслабленной. Непривычное сочетание.              От нарастающей интенсивности ласк клитор становится таким чувствительным, что я, кажется, начинаю различать им текстуру Лёшиного языка. Фрукт превращается в пикантную паприку — томительная мягкая сладость сменяется острым жаром, от которого меня бросает в пот. Полизывая и посасывая клитор, Лёша просовывает пальцы между половых губ и растягивает вагину, словно, чтобы впустить в неё немного свежего воздуха и остудить меня.              Голова кружится. Электрические импульсы, пробегающие по синапсам, щекочут мозг. Внутренности воспаряют в невесомости, как на американских горках. Мои сдавленные стоны перерастают в вопль, когда меня накрывает оргазм.              Оторвавшись от трепещущей вульвы, Лёшенька наползает на меня и страстно целует, передавая вкус моих собственных соков. И впрямь: совсем не гадко. Особенно, когда я бьюсь под любимым парнем, как током ударенная.              Лёша укладывается сбоку от меня, снова поправляет мне волосы и гладит щёку. Я осоловело смотрю в потолок и икаю — впервые со мной такое после оргазма! Лёша большезубо улыбается, наблюдая, как мои сисечки подрагивают от икоты:              — Ну, вот, а ты не хотела.              — Д-да. Над-до было сразу соглашаться… если б знала, как-кой ты мастер, — икаю я и ревниво спрашиваю: — Натренировался н… на Лю… Людке, наверное?              — Иди нахер, — беззлобно фыркает Лёша.              — П-прости.              — Маш, всё. Хватит цепляться за старое. Это в прошлом, — успокаивает Лёшенька; перелезает через меня и босиком шлёпает из комнаты, пиная перед собой тапки, в которые не может попасть ступнями.              — Ты к… куд-да? — окликаю я, любуясь его поджарыми ягодицами.              — Воды тебе принесу.       

*14 ФеВрАлЯ 2008, ЧеТвЕрГ*

      На большой перемене столовая, как всегда, полна студентов. Блондинистая Машенькина макушка золотится под бьющим в окна солнцем. Протискиваюсь сквозь толпу, ориентируясь на неё, как на полярную звезду. Машина группа обедает за круглым столом. Встаю у неё за спиной, слушаю, как она щебечет с подружками, не замечая меня. Одна из её одногруппниц хохочет и указывает на меня пальцем:              — Маш, там к тебе пришли.              — Лёва! — обернувшись, она вздрагивает от неожиданности; робко улыбается, смотря снизу вверх: — Привет.              — Охаё, Лев-кун, — сидящая рядом с Машей Кира тоже поворачивается.              — С Днём Всех Влюблённых, — достаю из пакета и протягиваю Маше большую коробку конфет в форме сердца.              — Спасибо, — её улыбка тает, а одногруппницы галдят:              — Машка, бог велел делиться!              Они самочинно рвут целлофан, открывают коробку, ставят в центр стола и жрут, продолжая прерванную мной беседу. Маша тоже ей поглощена — они обсуждают темы курсовых. Они сидят плотно, для меня места нет. Ничего, потеснятся. Не станет же Маша меня прогонять, она же говорила, что всегда мне рада! Я озираюсь, ища где бы свистнуть пустой стул. Как назло, все места поблизости заняты. Отхожу подальше, ежесекундно оглядываясь на Машу, будто она может исчезнуть, пока я не смотрю. На меня налетает Жека:              — О, Грива, вот ты где! Дэзэ по базам данных сделал? Дай сравнить, а? А на физру потом идёшь?              Понуро оборачиваюсь на Машу, сидящую ко мне спиной. Она сказала, что хочет продолжать со мной дружить. Но такое чувство, что я ей совершенно не нужен. Что ж, пойду туда, куда зовут. Следую за Жекой к столику наших одногруппников. Когда сажусь, в кармане щёлкает телефон — СМС от Машеньки: «Лёва, я, на самом деле, тоже кое-что тебе принесла. Отдам после пар, ладно? Когда никто отвлекать не будет». Вот! Другое дело! Ободрённый, я погружаюсь в сверку домашки с одногруппниками.              Сегодня мы с Машей заканчиваем в одно время.              Жду её на скамейке в закутке под лестницей, где мы впервые встретились. Где она сама первой захотела со мной познакомиться. Из коридоров и широкого прохода к гардеробу льётся электрический свет, в котором плавают косяки студентов. Замечаю нескольких Машиных одногруппниц, а затем и её саму. Она на прощание чмокается в щёки с Кирой, спроваживает её к гардеробу, озирается и направляется ко мне. Я поднимаюсь навстречу:              — Так, может, мы тоже пойдём?              — Нет, Лёва, давай здесь, — покачав головой, Маша садится на скамейку, ставит сумочку на колени. Я опускаюсь рядом. Она достаёт смутно знакомую замшевую коробочку. Внутри кошачеглазовый браслет, который я подарил ей перед Новым Годом. — Лёва, прости. Уже, наверное, поздно сдавать его обратно в магазин… но я не могу… не вправе им владеть. Сколько он стоил? Хочешь, я верну тебе деньги?              — Почему? Маш, это же подарок!              — Лёва, я соврала, — шепчет Маша, смотря в кафель. — Я боялась причинить тебе боль, щадила твои чувства. Но теперь вижу, что так тебе только тяжелее. Прости, что зря оставила тебе надежду…              — Маш, ты о чём?              — Дай договорить! — нервно восклицает она и вновь утишает голос: — На самом деле, я вернулась к Лё… к Алексею. Я «не готова к новым отношениям», потому что счастлива в старых.              — Но он же изменил тебе! Он тебя предал!              — Я простила его. В конце концов, я сама виновата, что была с ним холодна.              — Значит, вы с ним?.. Ты… больше с ним не холодна? — от омерзительной догадки меня мутит; кажется, сейчас я буквально блевану на Машеньку. После всего, что между нами было, после всех унижений, которые я вытерпел ей на забаву, она отдалась не мне, а мудаку, который изменял ей!              — Д-да… — прерывисто выдыхает она. — Лёва, ты очень помог мне… помог раскрепоститься, обрести уверенность… За это я всегда буду тебе благодарна. Если бы я могла тебе отплатить…              — Ты можешь! Вернись ко мне! Мы же были счастливы, Машенька! А этот козёл предал тебя один раз, предаст и второй!              — Ты его не знаешь! — Маша пылко вступается за своего Алексея и сочувственно вздыхает: — Лёва, прости. Я люблю его. Но я по-прежнему твоя подруга, ты мне дорог. Я не хочу, чтобы ты грустил.              — Тогда вернись ко мне!              — Прости, — повторяет Маша и поднимается со скамейки. Я вскакиваю и хватаю её за руку, пытаюсь всучить обратно коробочку с браслетом. — Лёва, нет. Пожалуйста, возьми его себе.              Коробочка падает на кафель. Пока я машинально наклоняюсь, поднимаю её и убираю в сумку, Машенька уходит к гардеробу. Толпа студентов уже рассосалась, очередь совсем короткая. Нагнав Машу, становлюсь за ней:              — А, я понял! Не хочешь палиться перед Алексеем, что другой парень дарил тебе подарки?              — Тогда бы я его просто выбросила, — сухо возражает Маша. — Но я хотела поступить правильно по отношению к тебе.              — Правильно будет снова стать моей девушкой!              — Лёв, давай не здесь, — шикает Маша и прячет взгляд от гардеробщицы, вручая ей номерок.              Я по привычке берусь за её пальто, чтобы помочь надеть, но Маша вырывает его из моих рук и одевается сама. Уходит, не дожидаясь, когда я получу и надену свой бушлат. На ходу вдевая руки в рукава, догоняю её. Улица. В щёки вгрызается стылый чёрный ветер.              — Я знаю, что тебе тяжело, Лёвушка. Извини, что так получилось. Просто… ну, так бывает, такова жизнь. Постарайся… отпустить ситуацию.              — Получилось? Такова жизнь? Ситуация? — возмущаюсь я. — Говоришь, будто это какое-то стихийное бедствие! Это же ты сделала! Ты создала «ситуацию»!              — Знаю. Прости… Но, Лёва, я же предупреждала, что со мной сложно.              — Не подменяй понятия! Под сложностями ты тогда подразумевала, что не готова к сексу. И я не требовал его, как и обещал! Не бросал тебя, не изменял тебе! Я соблюдал установленные правила! — распаляюсь я; прохожие рефлекторно косятся на мой громкой голос.              — Лёва, знаю. Тебя не в чем упрекнуть. Ты молодец, а я виновата. Но сердцу не прикажешь.              — А я, значит, своему сердцу могу приказывать?              — Лёва… — Машенькин голос вздрагивает. — Если тебе теперь трудно со мной общаться… я не хочу терять тебя, но я пойму… если ты перестанешь.              — А? — я тупо моргаю, ошеломлённый чудовищной нелогичностью Машиных умозаключений. Я же как раз и баттхёрчу именно потому, что хочу с ней общаться! Хочу всегда быть вместе, а она меня отшивает, но при этом говорит, что не хочет терять! Как это говно вообще имеет смысл в её мозгах? — Маш, что за бред? Я люблю тебя! Конечно, я не собираюсь прекращать с тобой общаться!              — Так и общайся. Как раньше. Ты же был таким весёлым, с тобой так интересно было болтать про всякое… А в последние недели каждый наш разговор ты сводишь к выяснению отношений.              — Так ты же их и запутала, вот я и выясняю!              — А теперь распутываю. Прости, я должна была сразу сказать тебе всю правду. Вот и говорю… — Маша смотрит на меня со строгой жалостью: — мы больше не пара. Я пыталась, я очень хотела тебя полюбить, но не смогла. Я люблю Лёшу и буду с ним.              — Маш… Маша… Машенька… — я уже не знаю, что ей сказать, и твержу её имя, как заклинание.              — Лёва, не провожай меня сегодня, ладно? — просит она, когда мы встаём у светофора на перекрёстке. — Иди домой, пожалуйста.              — Ладно. Пока, — вздыхаю я, вдруг сообразив, что мне есть, чем заняться дома.        *14 ФеВрАлЯ 2008, ЧеТвЕрГ*       Трясусь в электричке, промакивая платком слезящиеся глаза. Незадолго до своей станции окончательно беру себя в руки и иду в тамбур. На перроне меня встречает Лёшенька с букетом и поцелуями. К счастью, в вечернем сумраке незаметны мои опухшие веки. Настроение мигом поднимается. Он провожает меня до дома, по дороге мы обсуждаем наши учебные дни. У подъезда я поднимаю взгляд к свету в окне нашей кухни и предлагаю Лёше зайти и поужинать с нами. Он отмахивается:              — Не, спасибо, завтра батя с вахты приезжает, прибраться надо.              — Интересно, а что бы ты сказал, если бы у меня дома никого не было? — лукаво щурюсь я, запуская руки парню подмышки и пытаясь пощекотать сквозь пуховик.              — То же самое, — ухмыляется он. — Ты бы всё равно кинулась не в койку, а за стол делать уроки.              — Делу время, потехе час, — соглашаюсь я. — Но час бы у нас всё-таки был.              — А сколько минут из него занял бы ужин?              — А мы бы не ужинали, — хихикаю я, заливаясь жаром, и крепко расцеловавшись с Лёшенькой на прощание, прошу: — Позвони, как домой дойдёшь.              — Кстати, когда ты меня уже «Вконтакте» добавишь? Кажется, в аське уже только мы двое остались.              — Сегодня. Но ты всё равно позвони. Хочу слышать твой голос, — от избытка чувств я ещё раз целую Лёшу.              — Полегче, а то я тебя прямо тут нагну, — лыбится он.              — Яички застудишь, — игриво хохочу я и убегаю в подъезд.              После ужина раскладываю на столе пасьянс из тетрадей и учебников. Включаю комп, захожу «Вконтакте». Лёва онлайн, но, как ни странно, ничего мне не написал. Я боялась, что он продолжит выносить мозги себе и мне, переливая из пустого в порожнее, но, кажется, он смирился с реальностью и взял себя в руки. Лёва молодец. Надеюсь, когда он окончательно остынет, мы сможем нормально дружить, как раньше. Кстати о нашей дружбе…              Я проверяю альбомы и удаляю несколько наших совместных фоток, которые можно интерпретировать как больше, чем дружеские. К остальным у Лёшеньки претензий возникнуть не должно. Если и заревнует, я просто скажу правду: «Да, я гуляла с парнем после нашего расставания. Но ты в это же время вовсю трахался с Людкой, а я, как ты смог сам убедиться, оставалась невинной до нашей с тобой первой ночи. У тебя нет права возмущаться».              Прошерстив альбомы, принимаю давно висящую Лёшину заявку в «Друзья» и сразу меняю семейное положение на: «Встречается с Лёхой Алфёровым». Сам он ещё не в сети и не звонит. Я переключаюсь на уроки, периодически обновляя страничку…              От Лёвы приходит несколько длиннющих сообщений, в теме которых значится: «Это всё тоже была ложь»? Выхватывая взглядом отдельные слова и фразы, я понимаю, что он с аутистической скрупулёзностью скопировал всё хорошее, что я когда-либо ему писала с того дня, как добавилась в «Друзья»:        «… рыцарь…»

«… нравится твой юмор…»

«Ты классный и сам не понимаешь, какой ты классный».

«… похож на моего папу…»

«… глаза…»

«… прикольный…»

«Я тебя обожаю!»

«… молодец…»

«С тобой весело…»

«… умница…»

«… смелый…»

«… красивая улыбка…»

«… шарм…»

«Обожаю твои белые зубы!»

«Пёрфект!»

«… находчивый…»

«… милый…»

«С тобой интересно…»

      Вот, значит, почему Лёва послушно не последовал со мной на вокзал, когда я попросила разойтись! Поспешил домой поднимать архивы. Спину продирает холодок от столь неадекватной реакции. Впрочем, стоило ожидать чего-то подобного после того, как он тыкал мне в лицо моей октябрьской СМС-кой, как каким-то официальным документом, дающим предъявителю право на мои чувства.        Мария Морозова в 20:53 14.02.08 Нет, Лёва, я не лгала. Ты хороший, ты мне правда нравишься. Но это не любовь. И с твоей стороны это тоже просто привязанность. Любовь — то, что испытано, проверено на прочность годами, совместным преодолением трудностей. А мы просто несколько раз в кафе посидели.

Лев *Грива* Мотылёв в 20:57 14.02.08

А что, я обязательно должен был спасти тебя от грабителей, как Бэтмен? Мы же не в кино! Почему нельзя просто спокойно сойтись двум людям, которые друг другу приятны, без всяких остросюжетных поворотов и унылой мелодрамы?

Мария Морозова в 21:04 14.02.08 Мы ведь, по сути, не знаем друг друга. Сейчас, например, ты показываешь мне ту свою сторону, которую я раньше не видела. Или не хотела замечать.

Лев *Грива* Мотылёв в 21:05 14.02.08

И ты мне. Но как же мы теперь узнаем друг друга со всех сторон и пройдём испытание временем, если не будем вместе?

Мария Морозова в 21:12 14.02.08 Пойми же. Мы с Лёшей прожили целую жизнь бок о бок. Нас столько связывает! Лёв, ну ты же разбираешься в цифрах, да? Я знаю Лёшу с 2001 года. А с тобой мы с прошлого лета общаемся. Вот и посчитай.

Лев *Грива* Мотылёв в 21:13 14.02.08

То есть, я тебе никто?

Мария Морозова в 21:13 14.02.08 "Только ситхи всё возводят в абсолют"© :))

Лев *Грива* Мотылёв в 21:13 14.02.08

Так кто я тебе?

Мария Морозова в 21:16 14.02.08 Ты мой друг. Ты очень-очень мне симпатичен, но, Лёва… ты ещё маленький.

Лев *Грива* Мотылёв в 21:21 14.02.08

ЛОЛ ВНЕЗАПНО

А когда мы с тобой "борщи варили", я тоже был маленьким или всё-таки тебе впору? Если тебе что-то не нравилось, так бы сразу и сказала, объяснила бы, как надо делать, чтобы быть "немаленьким", и я бы исправился.

По-моему, ты сейчас просто вбрасываешь рандомные гнилые отмазы, рассчитывая, что хоть одна будет выглядеть благовидной причиной твоего предательства.

Мария Морозова в 21:29 14.02.08 Лёва, я уже сто раз извинилась, и больше не буду! Мне жаль. Ты сейчас как раз демонстрируешь, что маленький: канючишь, как ребёнок конфетку в магазине, и не слышишь слова "нет".

Лев *Грива* Мотылёв в 21:32 14.02.08

Тебе такое поведение не нравится?

Мария Морозова в 21:33 14.02.08 Нет, конечно.

Лев *Грива* Мотылёв в 21:39 14.02.08

Мне тоже сейчас не нравится твоё поведение. Почему бы нам не вести себя друг с другом так, чтобы нравилось нам обоим? То есть, как раньше, когда мы встречались.

Мария Морозова в 21:56 14.02.08 Это невозможно. Во-первых, потому что я теперь с Лёшей и не собираюсь его бросать. Во-вторых, не после того, что ты сегодня устроил. И, честно говоря, устраивал в последние недели.

Лев *Грива* Мотылёв в 21:58 14.02.08

Я бы не устраивал, если бы ты не бросала меня и не лгала мне!

Мария Морозова в 21:58 14.02.08 Прости. Мария Морозова в 22:03 14.02.08 Чёрт, зарекалась же опять извиняться. Лёва, давай на сегодня закончим наш разговор. Утро вечера мудренее. Мы оба остынем, выспимся, ты прекратишь истерику. А завтра в универе помиримся, хорошо?              Звонит Лёша. Я жадно хватаю слайдер, радуясь шансу отвлечься от выматывающей переписки с Лёвой. Спрашиваю:              — Ты чего так долго? Обещал же, как придёшь!              — Я решил сперва убраться, а уж затем вознаградить себя за работу разговором с тобой, — отвечает он нагло и льстиво. — Как вечер проводишь?              — Нормально, как обычно. Уроки делаю… Я тебя «Вконтакте» добавила.              — Окей, завтра посмотрю… — Лёша громко зевает. — Ладно, Маш, спокойной. Чё-то я заманался.              Охотно верю. После возобновления наших отношений Лёша взялся за ум. Даже в моей шараге, если не отлынивать, учёба изнуряет, а в меде и подавно.              — Сладких снов, Лёшенька, — говорю я.              — Ага, до завтра, — он сбрасывает вызов.              Я боязливо обновляю «Вконтакте».       

Лев *Грива* Мотылёв в 22:09 14.02.08

Я с тобой не ссорюсь и не истерю. Я привожу рациональные доводы. Это ты несёшь бред. Ещё раз. Ты же говорила, что у нас всё хорошо, что я тебе нравлюсь… и вдруг запрыгиваешь на кукан бывшего, который заставлял тебя страдать. Да, я понимаю, что вас связывают многолетние отношения. Но у нас тоже были бы многолетние отношения, и мы тоже узнали бы друг друга со всех сторон, если бы ты не поддалась эмоциям и не вернулась к Алексею. И я был бы тебе верен! Никогда бы тебя не предал, даже если бы у нас так и не дошло до нормального секса. Мне не нужен никто, кроме тебя.

Лев *Грива* Мотылёв в 22:11 14.02.08

Я люблю тебя, Машенька!

Мария Морозова в 22:42 14.02.08 Лёва, пожалуйста, успокойся. Доброй ночи!              Звонит мобильник, на экране — его имя. Хочу нажать «Отбой» и выключить телефон, но понимаю, что тогда он примется названивать на домашний. Устало вздохнув, отвечаю:              — Лёва, завтра увидимся, ладно?              — Мне не нужны твои одолжения и благотворительность, — шипит он. — Если я тебе никто, если я «маленькая истеричка», можешь больше не заставлять себя со мной общаться. Только так прямо и скажи, а не притворяйся, что тебе есть до меня дело.              — Лёва, ты не никто. Всё то хорошее, что я писала и говорила тебе лично, — это правда. Мы просто сейчас оба на нервах, сердимся друг на друга за то, что каждый поступает не так, как хочется другому. У тебя сейчас это в первый раз, поэтому ты так остро реагируешь. Обещаю, станет легче. Поверь, я знаю, я проходила подобные срачи с А… с Лёшей. Нужно отдохнуть, и завтра утром мы, как обычно, улыбнёмся друг другу. Хорошо? Лёвушка, пожалуйста! Завтра будет лучше, — увещеваю я максимально миролюбиво.              — Спокойно ночи, — бурчит он и продолжает сопеть в трубку.              Я сбрасываю вызов.       

*5 МаРтА 2008, СрЕдА*

      Сереет вечер. Машины месят слякоть на проезжей части. Разноцветные блики витрин расплываются по мокрой наледи бензиновыми пятнами. Машенька держится за мой локоть, шаркая по скользкому тротуару, и рассуждает о том, что современные комиксы произошли от «байронического героя».              — Не читал Байрона, — пожимаю плечами. — Я больше про его дочку знаю. Она была первым программистом.              — Реально? — таращится Маша. — А как?.. Ну, тогда же компов не было.              — Была разностная машина Бэббиджа, механическая, на перфокартах. Он долго её строил, сидя на грантах от британского правительства, но результатов не добился, и финансирование прекратили. Благо, на почве любви к математике он подружился с Адой, собственно дочкой Байрона. В замужестве она стала графиней Лавлейс, так что деньги были. Короче, Бэббидж ковырялся с хардом, а Ада изобретала софт — способы, как вводить в машину данные и формулировать для неё задачи. Принципы, которые она придумала, стали базой современного программирования.              — Ого, не знала такого! Круто! — восхищается Машенька и, помолчав, тихонько добавляет: — Лёвушка, я так рада, что мы снова с тобой нормально общаемся, как раньше. Я так боялась потерять тебя.              — Я тоже, — вздыхаю с грустной улыбкой; очевидно, у нас с Машей разное понимание слова «как раньше».              — Лёва, а хочешь, я найду тебе девушку? — предлагает Маша. — Будет у нас взаимовыгодное партнёрство, как у Ады и Бэббиджа.              «Да за кого ты меня держишь? Я не похотливое животное, которому всё равно, с кем! Мне нужна только ты!» — мысленно возмущаюсь я. Как же бесит, когда Маша пытается меня утешать и обещает, что всё наладится. Как будто не она всё испоганила и разбила мне сердце, а какое-то стихийное бедствие налетело! Она, как хулиган, который железной хваткой держит тебя за руку, стукает тебя ею же и с издевательским сочувствием приговаривает: «Зачем ты себя бьёшь? Перестань себя бить! Ну что ж ты так убиваешься? Ты ж так не убьёшься!» Проглотив досаду, ехидно передразниваю:              — Я ещё не готов для новых отношений.              Маша смущённо смеётся. Мы подходим к вокзалу. Она нежно обнимает меня и целует в щёку на прощание. Я искренне улыбаюсь ей. Затаиваю дыхание, чтобы в ноздрях подольше остался аромат её косметики и волос. В этот миг я счастлив.              А потом я вспоминаю, что она уезжает трахаться с Алексеем.              В моём сознании теперь живут две Марии Морозовых. Одна — моя любимая Машенька, очаровательная и умная, добрая и забавная. Вторая — лживая лицемерная тварь, которую я ненавижу так, как, наверное, голодные пролетарии ненавидели зажравшихся буржуев, подававших им жалкие гроши из своих огромных состояний просто, чтоб не сдохли и продолжали вкалывать.              Несправедливо! Она — весь мой мир, а я — лишь один из множества её друзей. А значит, практически никто, что бы она ни говорила. Инфляция: чем больше у человека друзей, тем менее ценен каждый в отдельности. Экстраверты отвратительны: им, на самом деле, плевать на всех, ведь они легко могут заменить каждого в своём обширном круге общения. Почему тогда Маша продолжает лгать, что не хочет меня терять? Я не хочу её терять, поэтому не могу отказаться от унизительной мучительной дружбы с ней, пока есть хоть малейшее сомнение, что она врёт.              В мрачных раздумьях добредаю от вокзала до дома. Поднимаюсь на второй этаж. Пока отпираю свою комнату, в ногах трётся Васька. Стоит приоткрыть дверь, она просачивается в мою келью вперёд меня. Маша её привадила. Раздевшись, сажусь на корточки и угощаю кошку колбасой из холодильника. Глажу… Ненавижу кошек. Пользуясь природной красотой, эти неблагодарные эгоистичные твари принимают человеческую заботу как должное и ничего не отдают взамен, заставляя умиляться и радоваться даже крохам внимания, которое они изволят уделять людям. Сдавливаю кулаком Васькину шею. Она пучит глаза, скалится и хрипит. Извивается, обдирает мне предплечье когтем на ноге. На половицы капает кровь. Вышвыриваю Ваську в коридор и запираю дверь.              Лев побеждён сраной кошкой. Хныкая от бессильной ярости и осознания собственной ничтожности, осаживаюсь на пол и приваливаюсь спиной к двери. Рассматриваю глубокий саднящий порез под левым локтем. Кстати, я же эмо.              Взяв нож, сажусь обратно на пол. Лезвие погружается в оставленную кошкой рану. Провожу им, втягивая воздух сквозь оскаленные зубы… А если я правда сейчас сдохну? Пробую сделать новый порез, но он получается не таким глубоким, как кошачий. И другой, и третий. Только верхний слой кожи вспарывают, и на припухших белёсых линиях выступают пунктиром алые точки. То ли лезвие туповато, то ли не хватает духу надавить сильнее.              Я не смелый. Я трусливый лев. Всё, чего я, как казалось, достиг, было впустую. Я такой же чмошник, каким был в школе. Я недостоин Машенькиной любви. Но тогда почему она отказывается признавать, что всё хорошее, что она обо мне говорила, — ложь? А если это правда, почему она не со мной? Кинула меня, но хочет, чтобы я продолжал развлекать её на халяву. А если откажусь, то ещё и сам окажусь мудаком, который не умеет дружить. Удобно устроилась, сука! Лицемерная дрянь!              — А ты что вылупился? — поднимаю глаза к плюшевому Михалычу на полке — подлой Машиной подачке, свидетелю моей смехотворной попытки выпилиться. — Тварь, — цежу я, поднимаясь, крепче сжимая нож.        *7 МаРтА 2008, ПяТнИцА*       У Лёвы бывают хорошие дни, когда он добр, весел и остроумен, как раньше. А бывают плохие. Каждый разговор с ним — прогулка по минному полю: никогда не знаю, какая моя фраза или жест заставит его сорваться. Идя с Кирой по коридору, я замечаю впереди его чёрную фигуру с цветами. Ну, погнали. «Какой прогноз у нас сегодня, милый?»              Посторонившись от проходящих студентов, мы встаём у стены. Лёва протягивает мне букет из двух роз:              — С наступающим, Машенька.              — Спасибо, — осторожно говорю я, принимая цветы. Тешусь надеждой, что он не знает, что чётное количество приносят на кладбище.              — О, Лев-кун, ты и мне купил! Аригато! А на вторую обёртку денег не хватило, нэ? — пытаясь спасти положение, Кира вырывает из букета одну розу.              Шипы утаскивают какие-то зацепившиеся за них чёрно-фиолетовые лоскуты и жёлтые ошмётки поролона, и они валятся на пол. О кафель тихонько стукаются два лиловых пластмассовых глаза. Понятно. День плохой.              — Если это чёрный юмор, то я не улавливаю прикола, — внутри всё холодеет, будто мне под ноги просыпались настоящие кишки.              — Это не прикол, — кривится Лёва. — Я просто решил тоже вернуть тебе твой подарок.              — Лёва! — всплёскиваю руками. — Ну, что это? Порвал медведа, потому что был в плохом настроении? А если бы у нас, как ты хотел, была семья, и родились дети, ты бы с ними так же поступил, когда на что-то рассердился бы?              — Нет! Я бы любил их и тебя! Пальцем бы не тронул! Но ты сама отказалась от этого. Вернись ко мне, и всё станет, как раньше!              — Лев-кун… — строго начинает Кира.              — Я не с тобой разговариваю! — огрызается он так громко, что я непроизвольно жмурюсь, а Кира вжимается в стенку.              Иногда мне хочется думать, что благородство не покинуло Лёву, — что он ведёт себя, как психованный мудак, специально, чтобы меня перестала мучить совесть за наш разрыв. Так или иначе, это работает. Моя благодарность ему, чувство вины и нежная платоническая привязанность уступают всё больше места усталому раздражению. А сейчас ещё и брезгливому страху.              — Лёва, уймись. На нас люди оборачиваются, — шиплю я.              — Я же эмо! Нам положено не прятать своих чувств! Кстати, зацени, я теперь стал реально трушным, — Лёва закатывает левый рукав толстовки. На его предплечье покрытые бурой коростой царапины, складывающиеся в слово «МАША». Нет, дружок, такой дешёвый эмоциональный шантаж со мной не прокатит. Я фыркаю нарочито холодно:              — А чего так неглубоко резал? Позер.              — Тварь бессердечная, — рычит он, его тёмное лицо искажает злоба.              — Если я такая плохая, зачем я тебе?              — Так не будь плохой! Это же так просто! Будь снова со мной!              Я отчётливо осознаю, что у меня не осталось сил поддерживать наши отношения. Даже в память о том хорошем, что между нами когда-то было. Пора признать: это уже не худой мир, который лучше доброй ссоры. Передо мной не милый Лёвушка, а агрессивный зомби из «Кладбища домашних животных».              — Не хочу, — безразлично пожимаю плечами, вживаясь в роль «бессердечной твари», если ему так будет проще принять реальность. — Лёва, я ошибалась в тебе. Ты не рыцарь, а баба истеричная.              Выронив цветы ему под ноги, мы с Кирой спешно уходим дальше по коридору. Лёва следует по пятам и орёт, ничуть не стесняясь окружающих студентов:              — Я бы не истерил, если бы ты меня не кинула! До твоего предательства я был нормальным!              — Повзрослей, — отвечаю на ходу. — Я не в ответе за твои чувства.              — То есть, если я тебя ножом пырну, я тоже буду не в ответе за то, что ты почувствуешь? — угроза заставляет нас с Кирой ускорить шаг. Лев не отстаёт: — Я же люблю тебя, тупая сука! Никто! Никогда! Не будет любить тебя так, как я!              Кира юркает в спасительную дверь женского туалета. Я на миг задерживаюсь, оборачиваюсь к Лёве и бросаю:              — И слава богу.       

*1 АпРеЛя 2008, ВтОрНиК*

      Ветер уносит густой горький дым и скрипит берёзовыми ветвями. Убираю пачку с зажигалкой во внутренний карман. Зажав сигарету в зубах, запускаю пальцы в левый рукав и трогаю кошачеглазовый браслет, спрятанный под напульсником. Маша часто хвалила меня за белые зубы и за то, что я не курю, но это не помогло её удержать. Так какой смысл в ЗОЖе? К тому же большинство моих знакомых курят, и у меня появился дополнительный инструмент социализации. Хотя я не знаю, зачем. Просто по инерции.              Я ведь действительно не умею дружить. Не понимаю, что это такое. Мне не нравится общение ни с одногруппниками, ни с челкарями само по себе. Ценю его только как способ ощутить принадлежность к коллективу, в котором меня не травят. Но когда Вадика и Вики, Жеки и остальных одногруппников, или даже, прости, господи, чёртовой Ромки, нет рядом, я совершенно не скучаю по ним, не интересуюсь, чем они заняты, и уж точно не испытываю желания изливать им душу.              Я так старался и так далеко забрался, но в конце концов это не значило ничего. Я всё тот же нелюдимый чмошник, каким был в школе. Существует представление о Гриве, сферическом эмобое в вакууме, и, хотя я могу скрыть свой отсутствующий взгляд под чёлкой, и мою изрезанную руку можно пожать и счесть, что я вполне нормальный нефор, это лишь маскарадный костюм. Моя настоящая личность слишком ущербна, чтобы кому-то её показывать, поэтому все мои социальные связи поверхностны, я глубоко и устойчиво одинок. Мне больше нечего предложить миру. Ничего хорошего. Я отдал Маше всю любовь и нежность, какие сумел сберечь в себе за девятнадцать лет жизни, а взамен получил неизбывный горький стыд и бессильную ненависть. Стыд за то, что наивно поверил, что меня можно любить. Ненависть к обманщице, которая ради мимолётной забавы внушила мне эту веру, а потом отняла.              А вот и она — идёт, как ни в чём не бывало, под ручку со своей конфиденткой Кирой. Промозглый ветер взвивает полы чёрного пальто и блондинистые волосы до лопаток. Кира сверкает круглыми очками, отражающими светло-серую пелену неба. Маша тоже мельком косится на меня. Провожаю её неотрывным взглядом, демонстративно затягиваясь. Я не пытаюсь вызвать у неё чувство вины. Знаю, что она его не испытывает. Наоборот, наверняка этой дряни льстит, что так сильно на меня повлияла.              Мы не общались почти месяц с тех пор, как она удалила меня из «Друзей». Гордость не позволила мне пытаться добавиться обратно или названивать ей — в конце концов, смысла в этом больше не было, ведь я убедился, что её слова ничего не стоили. Однако недавно на меня снизошла пара озарений, которыми я не могу с ней не поделиться.              Бросаю бычок в оплавленную пластиковую урну под берёзой. Нагоняю Машу у угла университетского здания. Припечатываю ладонь к стене, преграждая дорогу ей с Кирой:              — Я же должен был трахнуть тебя, да? Зря я был таким честным, зря держал данное слово! Надо было изнасиловать тебя, ты только этого и ждала, правда? Почему прямо не сказала, если хотела?              Машино лицо делается бледнее обычного, длинный острый нос морщится от табачной вони, голубые глаза обжигают стужей. Кира пытается разрядить обстановку:              — Лев-кун, молодец, что научился делать кабедон, но иди лучше практикуйся на ком-нибудь ещё.              — Лёва, отстань, — наконец заговаривает Маша и грозит: — Я кричать буду.              — Кричи. Если «настоящие мужики», которые сбегутся толпой спасать тебя от одного дрища, не убьют меня прямо здесь, то я отправлю Алексею твои январские фотки сразу, как только вернусь домой, — шиплю я, буравя её злобным немигающим взглядом.              Был ещё вариант выложить снимки Маши в интернет или распечатать и расклеить по универу, но я отказался от него из ревности. Не хочу, чтобы посторонние видели её в белье в тех соблазнительных позах, которые она принимала только для меня.              Машино лицо вытягивается, и я понимаю, что угадал: конечно, это лживая сука не призналась бывшему, что устраивала со мной эротическую фотосессию в то время, когда уже возобновила отношения с ним.              — Это шантаж? — она сглатывает, глаза увлажняются, как тающий лёд, голос дрожит от обиды: — Лёва, я же для тебя это делала. Как… как ты можешь? Подлец!              — А чего ты ждала от «истерички»? — победно скалюсь я. — Смешала меня с говном и всё равно рассчитывала, что я поведу себя благородно? Думала, я такой же терпила, каким был в школе, и спущу тебе с рук твою подлость? Золотое правило морали: что посеешь, то и пожнёшь.              — Лев-кун, ты больше не кавайный, — укоряет Кира.              — Мнение фоновых персонажей меня не колышет.              — Чего ты хочешь, шантажист? — спрашивает Маша, произнося обращение ироническими тоном.              — Того, что я не получил, соблюдая все установленные тобой правила, а Алексею ты дала просто так. Переспи со мной один раз, и я удалю все фотки.              — Значит, всё сводится к сексу, — презрительно кривится Маша. — Всё твое мнимое рыцарство, все слова о любви, были просто способом залезть мне в трусы, и теперь ты бесишься, что способ не сработал.              — С паршивой овцы хоть шерсти клок, — пожимаю плечами. — Разумеется, я хотел бы потребовать, чтобы ты вышла за меня и прожила со мной всю жизнь… Маш, я до сих пор фантазирую о нашей будущей семье, я бы всё для тебя делал, слова поперёк не сказал… — горло сдавливает подступающими слезами; справившись со скорбью, заставляю себя снова ожесточиться: — Но я понимаю, что это невозможно, поэтому ограничиваюсь малым. Ты же преодолела свои комплексы и лишилась девственности, так что теперь это для тебя пустяк.              — Что, прямо сейчас? — с вызовом спрашивает Маша.              — В пятницу, как раньше, — решаю я и издевательски добавляю: — Не забудь подмыться и надеть чистые труселя, а то опять застесняешься.              — Ладно, — судорожно кивает Маша.              — Маш, ты чего? — Кира (ого, она, оказывается, ещё присутствует в этой сцене!) отрицательно колыхает каштановыми кудрями, переводит взгляд между подругой и мной: — Нельзя же так… Лев, это же шутка на День Дурака, да?              — А тебе смешно?              — Нет. Но ты смешон.              — Сказал «комик релиф». Зачем ты вообще постоянно таскаешься за Машей? Неужели тебе нравится быть стереотипной «жирной некрасивой подружкой» главной героини?              — Я… до пятницы подумаю, — бормочет Маша и утягивает Киру за собой прочь от универа. Я кричу им вслед:              — У тебя спина белая!        *1 АпРеЛя 2008, ВтОрНиК*       Оседаю на край кровати и прикладываю ладонь к горящей огнём щеке, от чего становится только больнее. На глаза наворачиваются слёзы. Лёша нависает надо мной, заносит руку для новой пощёчины, и я сжимаюсь в ожидании удара. Лепечу:              — Пожалуйста, Лёшенька, не сердись! Мы с Лёвой ничего такого не делали, ты же знаешь, в первый раз с тобой я была невинной. Но мне было стыдно перед ним, и я хотела наградить его за то, что помог мне раскрепоститься… для тебя!              — Ты вообще тупая? — Лёша досадливо взмахивает рукой, заставляя меня втянуть голову в плечи. — При чём тут делали, не делали? Ты собиралась бросить этого мудака и на прощание сама подарила ему инструмент для шантажа!              — Я не думала… — всхлипываю я, — он не был таким… я доверяла ему. И я сейчас тебе в этом и признаюсь, чтобы ему стало нечем шантажировать.              — А если он в инет эти фотки сольёт? Или прицельно разошлёт всем твоим френдам?              Ой. Меня начинает мутить от липкого ужаса. Вообще-то у всяких шалав типа Ромки и Людки некоторые фотки «Вконтакте» даже более развратные, чем то, что наснимали мы с Лёвой… но на то они и шалавы. Им можно. А с моей репутацией скромницы насмешек не избежать. Я, наверное, с ума сойду, если много людей увидят меня неглиже в эротических позах! Мотаю головой, стараясь убедить сама себя:              — Нет, нет! Лёва не станет!              — Где он живёт? — требует Лёша. — Приду к нему и раскурочу его ноут. И хлебало.              — Не надо! — поднимаю к нему мокрые глаза и успокоительно беру за руку. — Не трогай его, пожалуйста. Да и порча ноута не поможет, если он сохранил фотки не только на винте, а и где-нибудь в интернетах… на левую почту там отправил, не знаю…              — Значит, буду пытать, пока не удалит отовсюду все резервные копии, — Лёша вырывает руку из моих пальцев, сжимает узловатые кулаки и раздувает ноздри.              — Лёшенька, не глупи! А если он на тебя потом заяву накатает? Ну, даже если опубликует где-то эти фотки, ничего, я переживу. Я же там не голая. Со временем всё устаканится, всё забудется… И ты меня будешь поддерживать, правда? Ты же меня не бросишь?              — А покажи, какие там хоть фотки, — говорит Лёша спокойнее.              — А у меня их не осталось. Мы тогда ему на ноут с фотика перекинули, и я у себя их сразу удалила.              Лёша плотоядно улыбается:              — Тогда сама покажи.              Под его светло-карим взглядом, жгущим, как солнце, я раздеваюсь до белья, залезаю на кровать с ногами и принимаю разные позы, пытаясь вспомнить, как становилась перед Лёвой. Вторая щека тоже начинает пылать, хотя по ней Лёша не бил. Что ж, вполне приемлемая расплата за то, чтобы он простил меня. В принципе, я и сама не против. Вхожу во вкус, замечая, как суровость в Лёшином взоре сменяется страстью.              В моём животе тоже поднимается волнение. Соблазняя парня, я расстёгиваю лифчик и тискаю свои грудки. Подтягиваю их кверху, упираюсь подбородком в ключицы и, глядя на Лёшу исподлобья, вываливаю язык, тщетно пытаясь достать до твердеющего соска. Разворачиваюсь и выгибаю спину, отклячивая попу, провожу пальцами по бирюзовой полоске ткани, прикрывающей промежность.              Лёша сдёргивает трусики мне до колен и шлёпает по ягодице. Я ахаю и упираюсь в постер «Короля и шута» на стене, глянцевая бумага липнет к ладоням. Лёша резко вытаскивает ремень из джинсов, ягодицу обжигает хлёсткий удар. Я вскрикиваю, и Лёша бьёт снова.              — Ролевая игра, — поясняет он. — Называется «Наказание шлюхи».              Да. Я заслужила. Послушно киваю, закусываю губу и сдавленно помыкиваю, позволяя парню себя выпороть. Ремень со свистом рассекает воздух, на попу сыплются звонкие удары. Их эхо прокатывается от воспалённых ягодиц по всему моему сотрясающемуся телу. Кровь в тазу разгоняется, нагревается, клокочет, закипая, заставляя вагину увлажниться.              Вздрагиваю, когда вместо очередного удара Лёша похлопывает мне по вульве пятернёй, и раздаётся мокрое чавканье.              — Да ты течёшь, шлюшка! Такое тебя заводит?              — Меня… ты заводишь. Я для тебя на всё готова.              — Ты моя шлюшка?              — Я твоя шлюшка.              — А чья ещё ты шлюшка?              — Ничья.              — Чья? — Лёша снова бьёт меня ремнём, и удар по чуть остывшей попе оказывается болезненнее, чем предыдущий по разгорячённой.              — Только твоя! — визжу я, чудом не прикусывая язык, пока зад обжигают новые и новые удары. — Я твоя шлюшка, Лёшенька! Т… трахни меня! Трахни меня, как шлюшку!              — Ща, погодь.              Лёша отбрасывает ремень и временно оставляет меня без внимания. Не меняя положения, я мастурбирую и смотрю через плечо, как он раздевается, достаёт из ящика стола пачку презервативов, вынимает один и, порвав зубами герметичный квадратный пакетик, натягивает.              Вернувшись к краю кровати, Лёша грубо хватает меня за оба раскалённых полупопия, раздирает их в стороны и, нагнувшись, несколько раз смачно плюёт в раскрытую страждущую вагину. С размаху засаживает по самые яйца, и я вскрикиваю, прогибая спину так, что хребет чуть не ломается.              Пальцы одной Лёшиной руки впиваются мне в бок, на кулак другой он наматывает мои волосы, заставляя запрокинуть голову, и жёстко дерёт сзади. Горячий твёрдый ствол приятно растягивает стенки влагалища. Каждое соприкосновение наших чресл сопровождается влажными шлепками и разлетающимися капельками моих соков, подобных искрам, вылетающим из-под кузнечного молота.              Как же Лёшенька берёт меня! Как упоительно полностью отдаваться любимому мужчине! Глаза закатываются. Я разражаюсь воплями в бурном оргазме, похоже, кончив даже раньше Лёши, потому что он продолжает ритмично долбиться в меня.              Его член пульсирует внутри. Он выпускает мои волосы и наваливается на спину, обнимая под животом. Хребтом чувствую, как прижимается его горячая твёрдая грудь, и колотится сердце. Он говорит мне на ухо, обдавая жаром сбитого дыхания:              — По-моему, в идеале наказание нужно не для утоления мстительности жертвы или общества, а для очистки совести преступника. Конечно, при условии, что преступник так-то хороший человек, просто совершивший одну ошибку. Теперь твоя совесть спокойна? Ты больше не чувствуешь вины передо мной?              — Нет… то есть, спокойна. Не чувствую. Спасибо, Лёшенька.              — Ну и славно, — Лёша крепче обнимает меня, не вынимая члена. — Я люблю тебя, Машенька. Но с этим твоим Мотылёвым поговорить всё-таки надо, а то он так и будет тебя доставать.       

*2 АпРеЛя 2008, СрЕдА*

      Теперь после пар ещё светло, да и день выдался сухим и солнечным, в отличие от вчерашнего. Ласки теплеющего ветра кажутся гнусной насмешкой над моим внутренним состоянием. Перед тем, как расходиться по домам, курю в берёзовой алее с Вадиком и Викой, Жекой и ещё парой одногруппников. Жека доказывает челкарям, что их музыка фуфло:              — Мода пройдёт, и эмокор все забудут. А «Король и шут» вечен! Можно не слушать их много лет, но, когда дела станут реально плохи, ты обязательно врубишь «Прыгну со скалы».              — Или «Воспоминания о былой любви», — бубню я под нос. — «Я пытался их до смерти рассмешить, но пришлось, как в старой сказке, просто задушить».              — Грива! — возмущается Вика, расслышав меня. — Ты должен быть на нашей стороне!              Я рассеянно киваю, глядя, как Маша одна выходит из универа… и направляется к нам! Морщится от дыма. Приветливо улыбается моим знакомым и мне тоже, а в глазах — сухой лёд. Спрашивает:              — Ребят, можно я украду у вас Лёву? Лёв, ты не против прогуляться?              Примериваюсь кинуть недокуренную сигу в урну, но Вадик ловит меня за запястье:              — Э! Э! Продукт не переводи! В Африке, между прочим, дети голодают, — и со смехом забирает сигарету себе.              Я пожимаю руки всем, кому положено, и ухожу с Машей. Мы бредём по тротуару рядом, но не касаясь даже локтями. Я противен себе за то, что опять следую за ней, как верный пёсик. Она до сих пор властна надо мной, и единственный способ освободиться — самому овладеть ей. Нарушаю тишину:              — Надумала?              — А у меня есть выбор? — горько усмехается Маша. — Я сейчас позвала тебя, потому что мне нужно заново привыкнуть к тебе, чтобы в пятницу хоть что-то получилось.              — Я тебе лубрикант куплю, — язвлю я.              Вообще-то, я и сам сомневаюсь, что у меня встанет на Машу, учитывая, сколько негатива я теперь к ней испытываю. Ну, во всяком случае, хоть посмотрю на живую голую бабу. А чтобы не давать ей повода надо мной насмехаться, если почувствую, что эрекция не наступает, просто не буду раздеваться, и так она не увидит моей половой немощи. Подвергну её всему, чему подвергался сам во время наших игр. Потискаю, облаплю во всех местах, а там, глядишь, и встанет.              — Ладно меня, но зачем ты Киру обижаешь? — спрашивает Маша. — Может, по ней не видно, но она очень ранимая.              — Тогда почему ты используешь её как живой щит?              Маша разочарованно вздыхает, и дальше мы идём в молчании. Не в сторону вокзала или моего дома, а сворачиваем к парку. Деревья ещё голые, под закатным солнцем на жухлые газоны и гравийные дорожки ложатся тени ветвей, будто весь мир покрывается трещинами.              Людей мало. Старушка выгуливает пекинеса на поводке. Молодые родители прохаживаются с коляской. На лавке спит алкаш. На другой, примостив зад на спинку и поставив ноги на сиденье, курит долговязый рыжий патлач в косухе. У третьей кучкуются подростки — слушают музыку из мобильника и неуклюже танцуют тектоник.              — Ты хоть на учёбу не забил? — осведомляется Маша. — Курсач пишешь?              Три: себе и паре одногруппников за бабки. После окончательного разрыва с Машей сосредотачиваться на уроках стало легче. Помогает отвлечься от горя.              — Не твоё дело.              — Ты поверишь, если я скажу, что скучаю по нашим беседам?              — Нет.              — Вчера ты так эмоционировал, а сегодня угрюмый, — замечает Маша и останавливается у поворота. — Лёва, ну, ты же сам не рад, что заставляешь меня это делать. Даже не ради секса, а просто, чтобы мне нагадить. Я нагрубила тебе в ответ на твои грубости, но ты ведь не такой. Не надо, а? Давай сейчас вот на этом месте разойдёмся и больше не будем друг друга мучить?              — Не выдавай свою попытку отбрехаться за «спасение моей души». В пятницу ты или подставишь мне свою манду, или твой парень узнает, какая ты шлюха.              — Он знает, — шепчет Маша, глядя в землю. — Прости. Я давала тебе шанс.              Сбоку мелькает что-то рыжее и толкает меня в плечо. Невольно двигаясь в ту сторону, куда мне сообщили ускорение, я отбегаю на газон. Наступаю в озимую белую собачью говёшку. Разворачиваюсь, еле устояв на ногах. Маша прячется за веснушчатым патлачом в косухе, которого я пораньше замечал периферическим зрением. Корю себя за то, что, поглощённый тягостным разговором с Машей, не узнал его сразу; я ведь видел его аватар «Вконтакте», когда Маша поменяла семейное положение на «Встречается с Лёхой Алфёровым». Он и правда далеко не качок: одежда висит, как на пугале, длинная шея практически цыплячья, — но выше меня и явно не боится пускать в ход кулаки.              Наступает физиологическая реакция, которой я не испытывал со школы. Ноги прирастают к земле. Горло сдавливает невидимой рукой, и становится трудно дышать. Поле зрения сужается, обрамляясь темнотой. Сердце неистово колотится, оглушительно пульсирует кровь в висках. Да, за годы студенчества я слишком распоясался, стал позволять себе лишнего. Но ничего, сейчас этот гопник напомнит мне моё место возле параши.              — Оставь Машу в покое, усёк? — Алфёров сжимает кулаки.              Меня хватает только на то, чтобы не отводить глаза и буравить его ненавидящим взглядом. Расценив это как непокорность, он подскакивает и бьёт меня в лицо. Череп трещит, голова идёт кругом, зато удар, кажется, сбрасывает с меня оцепенение. Я вспоминаю, что сделан не из стекла. В школе меня заботило лишь, как пережить день и вернуться домой в относительную безопасность, поэтому я не рисковал никак противиться обидчикам. Но теперь после всех моих наездов на Машу не хочется показаться ей трусом, смелым только с девчонками и трясущимся перед «настоящим мужиком». Даже сейчас, после всего, она продолжает меня вдохновлять, и это бесит. Впервые в моей жизни ярость оказывается сильнее страха.              — Это что за покемон? — выкрикиваю я, втайне надеясь, что на громкий голос издали сбегутся зеваки и не позволят одному удару превратиться в полноценное избиение. — Боевой олень, я выбираю тебя?              — Ты оборзел, козлина? — узловатый кулак Алфёрова врезается мне в рот; губам становится солоно.              — Лёша, не надо! — кричит Маша, завидев кровь.              — Крыса! Лицемерная тварь! — ору я, шатаясь. — Сама завела меня в ловушку, а теперь изображаешь пацифистку? Поздравляю, Лёха, твоя девушка — лживая сука!              Новый удар укладывает меня наземь (хорошо хоть не в говно). Рефлекторно встаю на карачки и получаю ногой по рёбрам. Болезненно ухаю. Выкашливаю на прошлогоднюю траву капли крови из рассечённой губы, смешанные со слюной.              — Лёша, хватит! — раздаётся Машин голос. — Он всё понял!              — Я нихера не понял! — хохочу я, опьянённый адреналином, ползая по газону.              — Ещё раз залупнёшься на мою девушку… — грозит Алфёров.              — И что ты сделаешь? — не вставая, поворачиваю голову и скалюсь на него снизу вверх: — Убьёшь меня? Сядешь в тюрьму, и заботливая Машенька будет носить тебе передачки, улыбаться тебе, говорить, как тоскует… а в остальное время скакать по другим херам, чтобы скучно не было!              — Урод! — Алфёров порывается снова бить меня ногами, но Маша хватает его за локоть и оттаскивает:              — Лёша, всё, Лёша, пойдём! Оставь его!              — Довольна, сука? Нравится? Гордишься собой? Это ты сделала! — я шатко встаю, машинально поправляю разметавшуюся чёлку и утираю рукавом губы, размазывая кровь по щекам. — Поднимает самооценку, а? На что ради тебя парни готовы… Ну что же ты, Лёшенька, вмажь мне ещё! Покажи, какой ты сильный и крутой против пидорского дрища! Защити свою королеву, верный рыцарь! Давай, отъедь за неё на зону! Проверь, дождётся ли тебя твоя Машенька!              — Лёва, хватит, не позорься, — просит она, удерживая пышущего гневом Алфёрова, как бойцовского пса на цепи.              — Наконец-то наши чувства взаимны! — продолжаю я паясничать. — Ненависть! Ненавижу тебя, сука!              И тут Маша произносит то, что страшнее и болезненнее всех снесённых мной ударов, хотя, казалось бы, я и сам давно это о себе знал:              — Ничтожество.