Искра жизни

      Неделя обернулась в тягучее, изматывающее время. Рейнхард, словно тень, неотступно следовал за Генрихом, мундир его хранил отпечатки бессонных ночей, а в глазах плескалась усталость, выпившая все соки. Но даже в этом хаосе пробивались ростки прогресса, зыбкие, но всё же дающие надежду.       В те редкие минуты, когда Рейнхарду казалось, что за ним не наблюдают, он словно нырял в прохладные воды ванной, пытаясь смыть с лица не только извечный отпечаток изнеможения, но и липкое, въедливое чувство вины, приросшее к нему, словно вторая кожа. Вальтер был отправлен в его кабинет с приказом, звучавшим как смертный приговор: уничтожить любой документ, любую обронённую фразу, способную связать Рейнхарда с провалившимся заговором. Риск был огромен, но и ставка слишком высока — петля подозрений не должна была затянуться на его шее.       Шелленберг, преданный до мозга костей, принял приказ без единого вопроса. Вместе с Максом Отто фон Штирлицем они, словно призраки, скользили в ночной тени, унося с собой улики измены, будто краденые сокровища.       Но режим, неусыпный и всевидящий, не дремал.       Однажды, когда бригадефюрер, сжимая в руках секретные документы, покидал кабинет Рейнхарда, его окликнул ледяной голос.       — Что это значит?       Генрих Мюллер, зловеще известный глава гестапо, смотрел тем самым взглядом, который прожигал насквозь.       — Мне необходимо видеть, что вы несёте.       Сердце Вальтера пропустило удар, в голове заметались мысли, как птицы, попавшие в клетку. Он знал, что колебаться нельзя.       — Это приказ самого рейхсфюрера, — произнёс Шелленберг, стараясь придать голосу стальную твердость. — Эти документы должны быть помещены в надёжное хранилище. И тебе, старик, не пристало задавать мне вопросы.       Глаза Мюллера сузились, в них застыло подозрение, смешанное с яростью.       — И почему же именно вы занимаетесь столь важными делами?             Вальтер сглотнул, сильнее сжимая папку.       — Мне доверил это герр Гейдрих, — произнёс глава VI управления, и это был вызов, брошенный в лицо опасности.       Мюллер изучал его настолько пристально, что казалось, заглядывал чуть ли не в самые потаённые глубины души, прежде чем отрывисто кивнул.       — Очень хорошо, — прохрипел шеф гестапо. Сердце Вальтера бешено колотилось, но он, не выдавая ни единым мускулом своего страха, лишь коротко кивнул и продолжил свой путь. На заброшенной железнодорожной станции его уже ждал Макс, лицо его было мрачнее тучи. В тишине, нарушаемой лишь треском пламени, они уничтожали бумаги, превращая улики в пепел, словно сжигая свои грехи.       — Всё, — наконец произнёс Вальтер, и его голос эхом разнёсся в пустом пространстве. Штирлиц поднял глаза от догорающих обрывков бумаги, и их взгляды встретились.       — Да, — ровно ответил штандартенфюрер.       Они стояли на заброшенной станции, в воздухе витал едкий запах гари. Колеблющийся свет костра выхватывал из темноты их лица, подчеркивая усталость и страх, скрывающиеся под маской спокойствия.       Вальтер смотрел в глаза Максу, ища в них подтверждение своей надежде.       — Ты думаешь, они узнают?       Бывший советский разведчик подошёл ближе, положив руку на плечо начальника.       — Мы были осторожны, — пробормотал Отто, и в его голосе звучала успокаивающая твердость, — Мы справимся. Вальтер подался вперёд, навстречу теплу руки Макса, словно ища в нем спасение.       — А если они узнают? — прошептал Шелленберг, и голос его дрогнул. Всеволод большим пальцем провёл по хрупкому плечу, словно отгоняя страх.       — Я не позволю им причинить тебе боль, мой дорогой, — твёрдо сказал штандартенфюрер, — Я обещаю.       Их взгляды встретились, и Вальтер ощутил всю тяжесть их тайной любви, связи, ставшей лишь крепче перед лицом гнёта режима. Макс наклонился, и его дыхание коснулось щеки возлюбленного, обжигая кожу.       — Мы вместе, — прошептал Штирлиц, и в его голосе звучала клятва, — Что бы ни случилось. Вальтер кивнул, страх медленно отступал из его глаз.       — Да, — согласился он, и это было уже не мольбой, а обещанием. Они ещё некоторое время наблюдали за танцем пламени, пожирающего их секреты. Это была маленькая победа в войне, конца которой не было видно.       — Пойдём, — наконец произнёс Макс, нарушая тишину.       Они покинули станцию, и ночь поглотила их целиком. Улицы были зловеще тихи, лишь эхо их шагов разносилось по мостовой.       — Вальтер, — тихо позвал бывший советский разведчик. Вальтер посмотрел на него, стараясь прочитать в лице любимого то, что он скрывал в глубине души.       — Если мы выберемся, — начал Владимиров, и в голосе его звучала неприкрытая тоска, — Мы покинем это место и будем жить открыто. Глаза Шелленберга расширились, а в их глубине загорелась робкая надежда.       — Ты действительно в это веришь?       Взгляд Макса не дрогнул.       — Всем сердцем, — твёрдо ответил он.

***

      В больничной палате в Польше воздух был спертым от ожидания. Тяжёлый запах антисептика и страха уступал место робкому аромату выздоровления, призрачному дуновению надежды, почти ощутимому на вкус. Генрих пережил худшее, и теперь, впервые за долгие дни, восседая прямо, чувствовал, как мир вокруг него покачнулся. Лёгкое головокружение пьянило, приятный признак того, что силы медленно возвращались.       Рейнхард вышел, чтобы купить что-нибудь перекусить в автомате, его сердце терзала буря чувств. Заверения медсестры об улучшении состояния Гиммлера не могли рассеять липкий страх потери, тень, неотступно следовавшую за шефом РСХА по пятам. В жуткой тишине больничных коридоров лишь издалека доносились приглушенные стоны боли из других палат.       Когда Гейдрих вернулся, обременённый скромными трофеями из торгового автомата и небольшим букетом цветов, украдкой сорванных в больничном саду, он застал Генриха сидящим с закрытыми глазами. Вид любимого, такого живого, полного жизни, несмотря на синяки и бинты, обрушил на блондина волну радости.       Он неслышно подошёл к кровати, бережно поставив скудные припасы на прикроватный столик.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил саксонец, его голос звучал неуверенно.       Генрих открыл глаза, и слабая улыбка тронула тонкие и обветренные губы.       — Лучше, — пробормотал рейхсфюрер, его голос всё ещё слаб, но полон новой решимости, — Гораздо лучше.       Облегчение, захлестнувшее Рейнхарда, было подобно приливной волне, готовой увлечь его в пучину. Он присел на край кровати, осторожно взяв руку возлюбленного в свою.       — Ты напугал меня прошлой ночью, — признался обергруппенфюрер, большим пальцем нежно поглаживая тыльную сторону узкой ладони. Хватка Гиммлера слегка усилилась, его взгляд жадно ловил ответный взгляд голубых глаз.       — Мне жаль, — прошептал рейхсфюрер, — Я никогда не хотел этого для нас.       Улыбка Гейдриха была печальной.       — Это не твоя вина, — ответил он, его голос звучал мягким упреком. — Ты же знаешь это.       Генрих кивнул, не отрывая взгляда от лица возлюбленного.       — Знаю.       Но кошмар всё ещё таился в темных уголках и без того измученного разума. Яркие картины бездыханного тела Рейнхарда преследовали баварца даже сейчас, когда он сидел здесь, чувствуя тепло нежной руки в своей ладони.       — Тебе нужно поесть, — мягко произнес Рейнхард, — Я принёс немного еды. Медсестры меня убьют, если узнают. Генрих выдавил из себя улыбку, но его сердце отягощало бремя тайны. Прошлая ночь была пыткой, сон был настолько реальным, что Гиммлер до сих пор ощущал горечь во рту. Комната словно кружилась, а крики его возлюбленного эхом отдавались в ушах.       — Что тебе снилось ночью? — небрежно спросил Рейнхард. Однако напряжение в его хватке выдавало скрытое беспокойство. В горле Генриха образовался ком, ложь застряла поперёк горла, как кость. Он не хотел говорить правду, не хотел обременять любимого ужасами своего подсознания.       — Это было… ничего, — хрипло ответил черный иезуит, — Просто кошмар. Лицо обергруппенфюрера побледнело, его взгляд тревожно изучал лицо Генриха.       — Кошмар? — повторил Гейдрих, его голос звучал отстранённо. Гиммлер кивнул, серо-зеленые глаза наполнились слезами.       — Это было… это было ужасно, — выдавил мужчина. Хватка Рейнхарда усилилась.       — Ты помнишь, что случилось? — спросил блондин, понизив голос. Генрих глубоко, с содроганием вздохнул.       — Ты был… ты был в опасности, — прошептал рейхсфюрер, его голос дрогнул, — Но я не мог тебя спасти. Слова повисли в спертом воздухе палаты, тишина между ними была тяжелой и гнетущей. Встревоженный взгляд голубых глаз напротив отражал тот ужас, что гнездился в сердце Генриха.       — Это был всего лишь сон, — наконец произнес Рейнхард, его голос был тихим шепотом, — Я здесь. Баварец кивнул, его грудь тяжело вздымалась.       — Я знаю, — пробормотал магистр черного ордена, — Но это было так реально…       Гейдрих наклонился и нежно поцеловал возлюбленного в лоб.       — Я никуда не уйду, — пообещал саксонец, — Без тебя — нет.       Гиммлер закрыл глаза, его рука крепче сжала ладонь Рейнхарда. Тепло родного прикосновения бальзамом ложилось на израненные нервы.       — Я видел, как ты умер, — признался Хайни еле слышно. Слова прозвучали, как удар под дых, выбивая воздух из легких Рейнхарда.       — Всё в порядке, — напряжённо сказал он, — Это просто кошмар.       Но страх в его сердце был живым, дышащим существом, чудовищем, которое пустило корни и росло с каждой секундой. Шеф SD сделал глубокий вдох, подавляя подступающую панику.       — Я устал от этого места, — пробормотал Генрих, его голос звучал почти по-детски, — Я просто хочу домой. Блондин кивнул, не отводя взгляда от лица своего возлюбленного.       — Я знаю, — мягко сказал обергруппенфюрер, — Но ты ещё недостаточно здоров, чтобы путешествовать.       В глазах Генриха вспыхнуло упрямство. Этот взгляд Рейнхард знал слишком хорошо.       — Я в порядке, — сказал Хайни и его голос звучал сильнее, чем когда-либо за последние дни, — Я просто хочу выбраться отсюда.       Тяжело вздохнув, блондин наклонился, обнимая Генриха за плечи.       — Ты никуда не пойдёшь, пока врач не даст добро, — твердо прошептал он.       Гиммлер прижался к нему. Тепло тела родного человека служило утешением в холодной больничной палате. На мгновение рейхсфюрер позволил себе стать тем непослушным мальчишкой, каким, как он знал, его видел Рейнхард, тем, кто всегда добивался своего.       — Но мне скучно, — проныл глава SS, его голос был жалкой попыткой очаровать любимого, что обычно с легкостью растапливало его решимость, — Мне нужно вернуться на работу, в Берлин.       Гейдрих усмехнулся, его руки сжали крепче хрупкое тело.       — Ты вернёшься, когда будешь готов, — сказал блондин, его голос был полон любви, — А до тех пор ты застрял здесь со мной. Генрих закатил глаза, однако его сердце наполнилось любовью.       — Ладно… — проворчал он, но его тон противоречил словам, — Но только если ты пообещаешь заботиться обо мне. — Всегда, — прошептал саксонец, его дыхание согрело ухо возлюбленного. На мгновение они так и сидели, крепко обнявшись, их сердца бились в унисон. Украденный момент покоя в мире, который неумолимо рушился вокруг них. Генрих снова почувствовал себя ребенком, в безопасности в объятиях человека, которому доверял больше всего на свете. Он знал, что поступает глупо, что они находятся в эпицентре войны, и что их отношения — преступление, караемое смертью. Но здесь, на этой больничной койке, в объятиях Рейнхарда, он почти мог убедить себя, что все это нереально.       Мужчина сделал глубокий вдох, медленно закрывая глаза.       — Расскажи мне что-нибудь, — пробормотал рейхсфюрер, его голос звучал нежной мольбой. Генриху нужно было отвлечься.       — Помнишь, как мы впервые встретились? — начал Рейнхард игривым тоном, дергая за отросшую за эти недели прядь темных волос, — У тебя была эта нелепая прическа и ты считал себя самым важным человеком в комнате.       Генрих усмехнулся, несмотря на боль.       — Я им и был, — пробормотал Гиммлер, его голос дразнил.       Рейнхард наклонился ближе, его дыхание согрело ухо любимого.       — О, ты им и был, — промурлыкал обергруппенфюрер, — Но у меня были другие планы. Мужчина начал перебирать длинные волосы Гиммлера, шелковистые пряди скользили между пальцами.       — Ты был таким напряжённым, — улыбнулся бывший морской офицер, — Всегда одет так… безупречно. Генрих закатил глаза, он всеми силами сдерживался, чтобы не засмеяться.       — А ты был тем неряшливым выскочкой, — нежно возразил баварец. Смех Рейнхарда был низким и теплым, в его глазах танцевали озорные искорки.       — Я должен был произвести впечатление, — сказал он, понизив голос, — И, черт возьми, я это сделал. Мужчина наклонился еще ближе, его нос коснулся чувствительной кожи за ухом Гиммлера.       — Ты помнишь наш первый поцелуй? — ласково спросил блондин. Дыхание Генриха сбилось, воспоминание яркой вспышкой нахлынуло на него.       — Как я мог забыть? — прошептал черный иезуит, его голос замурлыкал. Пальцы Рейнхарда продолжали играть с его волосами, от этих прикосновений по спине пробежала легкая дрожь.       — Я просто обязан был тебя поцеловать, — сказал Гейдрих, его голос звучал как нежное поддразнивание. — Ты был таким… неотразимым. Щеки Генриха вспыхнули, тепло разлилось по всему телу.       — А ты был таким… наглым, — не остался в долгу Хайни. Рейнхард усмехнулся, его рука остановилась у основания шеи Генриха.       — Тебе понравилось… — пробормотал блондин, большим пальцем поглаживая пульсирующую венку. В палате стало жарко, воздух наполнился невысказанным желанием. Гейдрих коснулся губами нежной кожи лба возлюбленного.       — Я всё ещё верю, — прошептал начальник РСХА и в его голосе звучало обещание. Гиммлер открыл глаза, его взгляд встретился с взглядом Рейнхарда. Любовь в голубых глазах была словно удар под дых, от которого перехватило дыхание.       — Я знаю, — пробормотал рейхсфюрер, его голос охрип от нахлынувших эмоций. На мгновение они замерли в этом положении, их сердца бились в унисон, прошлое и настоящее слились воедино.       — Расскажи мне больше, — мягко приказал баварец, — Мне нужно отвлечь. Улыбка Рейнхарда расцвела, а глаза заискрились озорным весельем.       — Ах, великий рейхсфюрер пал до того, что ему нужны сказки на ночь? — игриво протянул обергруппенфюрер. Хайни прищурился и в его взгляде мелькнул озорной огонек. Он замахнулся, чтобы легонько ударить чересчур наглого любимого по плечу.       — Продолжай в том же духе, — предупредил Гиммлер, понизив голос до хриплого шепота, — и тебе придется заплатить за свои необдуманные слова. Смех Рейнхарда, глубокий и теплый, обволакивал их, словно мягкое одеяло.       — Это угроза? — спросил блондин, и в глазах его плясали бесенята. Улыбка Генриха стала шире, его рука потянулась к щеке любимого, нежно очерчивая её контур.       — Нет, — прошептал рейхсфюрер, и в голосе его звучало обещание, — это… предвкушение. Улыбка Гейдриха стала хищной, глаза потемнели от голода, который они оба так хорошо знали. Он наклонился, его нос коснулся кончика носа Генриха.       — Неужели… — соблазнительно промурлыкал мужчина.       — Да… — выдохнул Генрих, его веки затрепетали, словно крылья испуганной бабочки. Саксонец медленно опустил голову, его нос коснулся мягких, чуть влажных волос, упавших на лоб Гиммлеру.       — Я скучаю по тебе такому, — нежно прошептал он, — только ты и я, и никаких забот. Серо-зеленые глаза распахнулись, взгляд жадно искал ответного взгляда.       — Я тоже по этому скучаю, — тоскливо прошептал Хайни. Рука Рейнхарда скользнула от шеи к более длинным прядям волос, и их шелковистость заставила сердце биться чаще.       — Твои волосы… — прошептал Гейдрих, и в голосе его послышалось тихое рычание, — тебе так гораздо лучше. Щёки Генриха вспыхнули, а на губах заиграла тень улыбки.       — Лучше? — спросил он, и в глазах его мелькнул игривый огонек.       — Ммм, — промурлыкал Рейнхард, проводя большим пальцем по мочке уха Генриха, — ты так выглядишь более сексуально. Румянец усилился, и жар разлился по щекам его возлюбленного.       — Почему?       — Просто… они красиво обрамляют твое лицо, — пробормотал блондин, и в голосе его звучало неприкрытое желание. Глаза Генриха жадно изучали возлюбленного, щеки покраснели еще сильнее.       — Правда? — спросил Хайни, и в голосе его звучала нежная провокация.       — Да, — прорычал Рейнхард, — и я хочу видеть их такими… после того, как я доведу тебя до такого исступления, что ты не сможешь видеть ничего, кроме звезд. Дыхание Генриха сбилось, глаза расширились. Комната словно наполнилась жаром, воздух загустел от напряжения.       — Так нельзя говорить, — шепотом запротестовал рейхсфюрер. Рейнхард наклонился еще ниже, его нос коснулся нежной кожи шеи Генриха, ощущая легкую щетину.       — Но это правда, — прошептал блондин, и его дыхание опалило чувствительную кожу. Гиммлер с трудом сглотнул, и его тело отреагировало, несмотря на все усилия игнорировать потребность, которая скручивалась внизу живота.       — Мы в больнице, — напомнил Хайни, и в голосе его звучало напряжение. Улыбка шефа тайной полиции стала шире, а глаза потемнели.       — Я знаю, — пробормотал он, и его зубы слегка царапнули нежную кожу, — но это не значит, что я не могу об этом думать. Генрих сильнее сжал простыни, и его тело слегка выгнулось от прикосновения.       — Рейни, — предостерег черный иезуит, и в голосе его звучала мольба. Но тот, казалось, не слышал. Длинные пальцы скользнули вниз к воротнику больничной рубашки возлюбленного и принялись играть с тканью.       — Я хочу чувствовать, как твои волосы рассыпаются по твоему лицу, — прошептал Гейдрих, и в голосе его звучала неприкрытая похоть, — пока я внутри тебя, заставляя кричать мое имя… Веки Генриха затрепетали и закрылись. Образ, возникший в его сознании, был слишком ярким, слишком чувственным, чтобы с ним справиться.       — Ты ужасен, — пробормотал Хайни, и в голосе его смешались раздражение и желание.       — Тебе понравится, — пообещал Рейни, и в голосе его послышалось соблазнительное мурлыканье, — когда мы выберемся отсюда, — прорычал он тихо, — я покажу тебе, как сильно я скучал. Магистр чёрного ордена едва не застонал, жар в его щеках разлился по всему телу. Он сделал глубокий вдох, пытаясь вернуть самообладание.       — Тебе лучше… — начал Гиммлер, и в голосе его звучал вызов. Голубые глаза потемнели, и зрачки расширились.       — Ты думаешь, что сможешь с этим справиться? — прошептал бывший морской офицер, и в голосе его послышалось тихое рычание. Серо-зелёные глаза распахнулись, и взгляд встретился с наглым взглядом напротив.       — Я знаю, что смогу, — уверенно ответил баварец. Улыбка Рейнхарда стала шире, и его рука скользнула вниз, чтобы крепко сжать плечо своего возлюбленного.       — Посмотрим… — пробормотал Гейдрих, и в голосе его звучало обещание. Мужчина наклонился ближе, его нос коснулся нежной кожи шеи любимого. Запах его был пьянящим, слабый аромат пота и антисептика смешивался с чем-то, что было уникально лишь для одного рейхсфюрера. Пульс Генриха бешено колотился в горле, и его биение эхом отдавалось в ушах Рейнхарда. Он хотел поглотить его, попробовать каждый сантиметр его кожи. Рука скользнула вниз, большой палец провел по линии челюсти, прежде чем двинуться к его губам. Голубые глаза не отрывались от глаз возлюбленного.       — Ты такой красивый… — пробормотал Рейни хриплым шепотом. Серо-зеленые глаза пристально изучали лицо напротив, и в их глубине читалось неприкрытое желание.       — А ты такой… дикий, — тихо промурлыкал Гиммлер. Улыбка Рейнхарда стала хищной, и белые зубы его сверкнули в полумраке.       — Это твоя вина, — прошептал блондин, и в голосе звучала дразнящая нежность, — ты пробуждаешь это во мне. Мужчина наклонился и завладел губами своего солнышка в поцелуе, который был одновременно нежным и яростным. Язык скользнул внутрь, пробуя сладость чужого рта. Гиммлер застонал в поцелуй, и его тело отреагировало, несмотря на боль. Тонкая рука поднялась, чтобы обхватить шею Рейнхарда и притянуть его ближе.       Рука Гейдриха скользнула к затылку своего сокровища, и его пальцы запутались в длинных волосах, которые отросли за последние дни. Саксонцу нравилось это ощущение, нравилось, как они скользят сквозь его пальцы.       Он углубил поцелуй, и его язык вступил в борьбу с языком Генриха. Мужчина чувствовал, как пульс его возлюбленного учащается, как между ними нарастает жар.       Их поцелуй становился все более диким, все более отчаянным. Это было больше, чем просто поцелуй, это было утверждение, игра господства и подчинения, молчаливое признание в любви в мире, который не понимал их.       Другая рука Рейнхарда скользнула вверх после того, как он отстранился, большой палец провел по линии челюсти, прежде чем скользнуть в рот, и металл кольца приятно холодил язык.       Глаза Генриха расширились, ощущение было странным и возбуждающим. Он начал сосать палец, и вкус металла и кожи заставил голову закружиться.       Рейнхард застонал, и его рука сильнее сжала волосы Генриха. Боль была сладкой агонией, напоминанием о том, что он жив, что его любят.       Блондин отстранился, и его дыхание было прерывистым.       — Боже, я так по этому скучал… — пробормотал Гейдрих, и его глаза потемнели от желания.       Улыбка Генриха была соблазнительной, а глаза были прикрыты похотью.       — Я тоже, — промурлыкал Хайни.       Сердце Рейнхарда бешено колотилось, желание пульсировало в его венах. Он хотел поглотить возлюбленного целиком, заявить на него права таким образом, чтобы не осталось никаких сомнений в том, кому он принадлежит.       Но вдруг что-то изменилось. Комната начала вращаться, и края зрения Генриха поплыли. Он побледнел, а взгляд расфокусировался.       — Хайни? — встревоженно спросил Рейнхард, — Что случилось?       В глазах Гиммлера отражался неподдельный страх.       — Это… просто лекарства, — с трудом выговорил баварец, но голос звучал напряженно, — от них у меня кружится голова.       Грудь Рейнхарда сжалась от предчувствия, и страх холодной рукой сковал сердце.       — Мне жаль… — пробормотал он с искренним сожалением, — я не хотел… заходить слишком далеко.       Рука Генриха поднялась и крепко обхватила затылок возлюбленного.       — Не надо… — прошептал глава SS, и голос его был на удивление твердым, — я этого хочу.       Но как только он произнес эти слова, его голова упала вперед, и горячий лоб уперся в плечо Рейнхарда. Мужчина сделал глубокий, дрожащий вдох, пытаясь справиться с головокружением.       Сердце Рейнхарда бешено колотилось в груди.       — Генрих? — повторил блондин, и в голосе его прозвучала неподдельная тревога, — С тобой все в порядке?       Хватка Генриха усилилась, и дыхание стало прерывистым.       — Да… — пробормотал Гиммлер едва слышно. — Просто… голова закружилась.       Паника захлестнула Гейдриха, и его мысли хаотично заметались. Он не хотел причинить ему боль, не хотел заводить его слишком далеко.       — Мне позвать медсестру? — дрожащим от страха голосом спросил начальник РСХА. Бледная рука скользнула вниз, и пальцы его запутались в ткани рубашки Рейнхарда.       — Нет… — пробормотал черный иезуит, — просто… обними меня.       Руки Рейни нежно обняли любимое тело, и его объятия были крепкими и защитными. Он прижал свое солнышко к себе, его собственное сердце бешено колотилось, когда он чувствовал дрожь, пробегающую по телу Хайни.       — Всё в порядке… — прошептал обергруппенфюрер, и в голосе его звучала мягкая успокаивающая нежность, — просто дыши.       Генрих прижался к любимому, и его тело постепенно расслабилось.       — Я в порядке… — пробормотал Гиммлер, и голос его звучал приглушенно из-за плеча Рейнхарда.       — Тогда я буду максимально осторожен, — улыбнулся чёрный иезуит.       Когда они вернулись домой, напряжение сгустилось до предела. Рейнхард помог Генриху дойти до ванной, не отрывая глаз от его лица. Дверь в ванную бесшумно закрылась, и звук эхом разнесся по тихой квартире.       Гейдрих прошёл на кухню, наполнил чайник водой и поставил на плиту. Вода вскипела, и чайник пронзительно засвистел. Рейнхард достал кружку из шкафа, ладонь ощутила тепло керамики. Чайный пакетик, невесомый в длинных пальцах, трепетал биркой, ныряя в клубящийся кипяток. Аромат Эрл Грея, тонкий и терпкий, оплетал комнату — слабое утешение перед лицом леденящего душу страха.       Облокотившись на кухонную стойку, обергруппенфюрер жадно вдохнул, наблюдая за восходящим паром.       Дверь ванной скрипнула, и Гиммлер вышел. Серо-зелёные глаза всё ещё были затуманены болью, взгляд потерян. Он казался таким хрупким, таким незащищенным, словно тонкий фарфор. В груди Рейнхарда болезненно сжалось от нестерпимого желания укрыть возлюбленного от всех бед. Обергруппенфюрер протянул любимому чай, их пальцы на мгновение соприкоснулись. Тепло кружки обжигало ладонь, остро контрастируя с арктическим холодом, сковавшим душу.       — Тебе нужно присесть, — прозвучал тихий, но на удивление спокойный голос. Генрих взял кружку, его взгляд лихорадочно искал глаза Рейнхарда.       — Что это? — спросил Хайни шепотом, словно боясь нарушить зыбкую тишину. Рейнхард глубоко вздохнул, не отводя взгляда от любимого лица.       — Ничего… — ответил он.       — Ты нервничаешь, — констатировал магистр черного ордена, голос был тихим, почти нежным. Генрих отпил чай, рука его слегка дрожала.       — Немного, — признался саксонец. Рейнхард бесшумно поставил кружку на стол, каждое движение было выверенным и медленным. Он подошел ближе, его рука нежно скользнула по талии Гиммлера. — Пойдём со мной, — прошептал Гейдрих. В голосе звучал мягкий приказ, от которого невозможно было отказаться.       Генрих не сопротивлялся, позволив отвести себя в спальню. Комната была их убежищем, в воздухе витал тонкий аромат их общей жизни. Обергруппенфюрер помог возлюбленному снять пальто, не отрывая глаз от его лица, а затем усадил на край кровати.       — Позволь мне позаботиться о тебе, — прошептал блондин, и его голос звучал как нежное, почти священное обещание. Мужчина опустился на колени, его руки потянулись к забинтованным ногам. Рейнхард расшнуровывал ботинки, глаза его были опущены. Каждое движение было молчаливым признанием в любви, в неистовом желании защитить. Дыхание Генриха сбилось, когда прикосновения Рейнхарда обожгли кожу сквозь ткань, по спине пробежали мурашки. Он наблюдал, как его возлюбленный снимает тяжелые ботинки, не отрывая глаз от его лица, и в этом пристальном взгляде читалась бесконечная нежность.       Когда голова Гейдриха наконец опустилась на колени Хайни, тяжесть страха и истощения обрушилась на Генриха лавиной. Он наклонился, пальцы зарылись в мягкие светлые волосы. Нежное прикосновение было молчаливым подтверждением, обещанием, что Рейнхард будет рядом, несмотря ни на что. Плечи обергруппенфюрера расслабились, дыхание замедлилось, когда он прижался щекой к теплым бедрам любимого. Он закрыл глаза, наслаждаясь моментом покоя, редким оазисом в бушующем море тревог.       Сердце Генриха бешено колотилось, его ритм был безмолвной симфонией, которая отражала напряжение, царящее в комнате.       — Мы сделали всё, что могли, — тихо сказал Хайни, продолжая поглаживать любимого по волосам, — В том, что случилось, нет твоей вины, это чистая случайность. Я прекрасно видел, как ты винил себя в произошедшем, но поверь, я ни капли не сержусь. Мы с самого начала предполагали, что фюрер может выжить или что бомба вообще может не сработать, так что прекрати изводить себя. Мне делается ещё больнее, когда я вижу, как ты страдаешь.       Обергруппенфюрер глубоко вздохнул и обнял своего милого Хайни за ноги, обвив руками его икры.       — Спасибо, солнце, — благодарно прошептал блондин, — Как ты однажды сказал: «Наш мир состоит из случайностей, и никогда не знаешь, что случится завтра». Но все же видеть тебя таким — настоящая пытка для меня.       — Но ведь ты меня все равно любишь? — игриво спросил Гиммлер, пропуская светлую прядь сквозь пальцы. Рейнхард поднял глаза.       — Разумеется, — твёрдо ответил он, — Не смей даже сомневаться в моих чувствах к тебе. Гиммлер кивнул и широко улыбнулся. Его Рейни был чудесным, и рейхсфюрер ежедневно благодарил Судьбу за то, что они встретились тем памятным для обоих летом тридцать первого.       — Но мне все же пришлось казнить Штауффенберга и остальных, — через несколько секунд произнес Гейдрих, — Я правда этого не хотел, но все понимали, что главное — сохранить наш заговор в тайне, а для этого кому-то пришлось пойти на жертвы. Гиммлер безразлично пожал плечами. Он дорожил одним только Рейни, ну, может, еще немного Вальтером и Максом, а судьба остальных ему была безразлична.       — Зато мы живы и по-прежнему вместе, — легко сказал Гиммлер, — Всех всё равно не спасти. Сейчас же нам надо думать, что делать дальше.       — Отдыхать и готовить реванш, — ответил Гейдрих, — Ты же знаешь, что я не успокоюсь, пока Гитлер не будет мертв. Хайни кивнул. Его любовник был такой же упертый, как и он сам.       Они ещё немного посидели в тишине, наслаждаясь родными объятиями. На какое-то время можно забыть о работе и полностью отдаться друг другу. Было так хорошо и спокойно, что саксонец успел слегка задремать и потому вздрогнул, когда Хайни мягко отстранил блондинистую голову от своих коленей.       — Ты чего? — спросил Гейдрих, промаргиваясь.       — Хочу посмотреть на себя, — последовал ответ, и рейхсфюрер тяжело поднялся. Блондин наблюдал, как любимый начальник, шатаясь, снова направился в ванную, где висело большое зеркало. Рейнхард помог возлюбленному добраться до ванной. Там было холодно, кафель резко контрастировал с теплом их квартиры. Саксонец осторожно подвел Генриха к раковине. Вид запавших глаз, окруженных синяками, смотревших на него из зеркала, был почти невыносим.       — Всё хорошо… — пробормотал блондин, и голос его звучал как успокаивающий бальзам, — Всё кончено. Гиммлер едва заметно кивнул, но рука его задрожала, когда он потянулся за полотенцем, чтобы отереть лицо.       — Спасибо… — выдохнул рейхсфюрер, — Но я выгляжу просто отвратительно. Баварец пристально посмотрел на себя в зеркале и тяжело вздохнул.       — Всё поправимо, — ободряюще сказал обергруппенфюрер и обнял свое сокровище со спины, — Ты поправишься, вот увидишь. И станешь еще прекраснее. Гиммлер улыбнулся и развернулся в объятиях, крепко обнимая любимого в ответ.       — Я надеюсь, — прошептал глава SS. Только один Рейни мог видеть магистра черного ордена таким незащищенным, и только Хайни видел в обергруппенфюрере не жестокого монстра, а любящего и преданного мужчину, готового пойти на все ради их счастья.       Рейнхард, словно ведя любимого по хрупкому льду, помог вернуться на кровать, и сердце с каждым шагом болезненно сжималось. Блондин опустился на колени, его глаза жадно ловили черты милого сердцу лица. Бывший морской офицер бережно взял руку Генриха в свою, большим пальцем нежно поглаживая тыльную сторону ладони, словно пытаясь исцелить невидимые раны. Рейнхард склонился, осыпая ладонь Генриха невесомыми поцелуями. Их взгляды встретились, сплетаясь в ощутимую связь. Комната словно превратилась в кокон, отгораживая от жестокого внешнего мира, растворяя его в небытии. В этот миг существовало лишь тепло их прикосновений, учащенный ритм сердец, бьющихся в унисон.       Генрих слабо сжал длиннопалую руку, глаза, полные надежды, искали лицо Рейнхарда. В каждом поцелуе, которым блондин осыпал тонкую руку, звучало признание в вечной любви, обещание, что, несмотря на все испытания, которые готовит им будущее, он всегда будет рядом, чтобы защитить и оградить от ужасов, терзающих их мир.       — Они не знали тебя настоящего, — вдруг прошептал Гейдрих. Генрих неотрывно следил за ним, и забинтованная рука поднялась, чтобы вытереть кровь, что запятнала его рубашку.       — Что ты имеешь в виду? — настороженно спросил рейхсфюрер. Рейнхард подошел ближе, расстегнув рубашку до пояса. Он опустился рядом с любимым на кровать, их ноги соприкоснулись.       — Они не знали, какой ты добрый, какой нежный, — ласково ответил саксонец. Затем мужчина наклонился, и его большой палец нежно коснулся темных кругов под глазами Генриха.       — Они не понимали, на что ты способен, на что ты готов пойти, чтобы защитить тех, кого любишь, — продолжил начальник РСХА. Серо-зелёные глаза жадно искали любимое лицо, и Хайни робко улыбнулся. Он подался навстречу прикосновению, его глаза дрогнули и закрылись.       — Ты дурак, — прошептал рейхсфюрер, и в голосе его прозвучали слабые нотки смеха.       — Возможно, — легко согласился Рейнхард, — Но я готов быть дураком ради тебя. Мужчина наклонился и поцеловал тёмные круги под глазами возлюбленного. Губы на мгновение задержались. В этом поцелуе звучало безмолвное обещание, признание в любви. Казалось, тепло проникало до самых костей, исцеляя раны их сердец. Дыхание магистра черного ордена стало прерывистым, и он поднял руку, чтобы коснуться щеки Рейнхарда.       — Я устал… — пробормотал глава SS, и глаза его закрылись. Обергруппенфюрер понимающе кивнул.       — Отдыхай, — прошептал он, и голос его звучал как мягкий приказ, — Я быстро приму душ и присоединюсь к тебе.       Глаза Генриха оставались закрытыми, и его рука соскользнула со щеки Рейнхарда. Гейдрих еще мгновение смотрел на возлюбленного. Затем, тихо вздохнув, он поднялся и направился в ванную.       Душ окутал коконом пара, и вода, стекавшая по коже, ощущалась как тысячи крошечных ножей. Он позволил ей смыть грязь, пыль прожитого. Мысли вихрем кружились в голове — ураган сомнений и страха.       Но, выйдя из душа, обернувшись полотенцем, обергруппенфюрер ощутил, как на него снизошло спокойствие.       Блондин вернулся в спальню, и тихий звук дыхания Генриха прозвучал маяком в тишине. Кровать казалась святилищем, простыни — прохладными и манящими. Шеф тайной полиции скользнул рядом с Хайни, его тело инстинктивно прижалось к телу возлюбленного. Генрих пошевелился, его глаза слегка приоткрылись. Он посмотрел на Рейнхарда, но затем, тихо вздохнув, он прильнул к нему, положив голову на грудь. Рейнхард крепче обнял его, ладонь нежно легла на плечо.       — Ты дрожишь, — пробормотал блондин с тревогой в голосе. Генрих кивнул, не открывая глаз.       — Ничего страшного, — прошептал Хайни. Гейдрих знал, что дрожь, сотрясающая тело его возлюбленного, вызвана не только усталостью. Саксонец наклонился и прижался щекой к темной макушке. — Ты можешь рассказать мне все, — прошептал Рейнхард, и голос его звучал как тихое обещание.       Тело Генриха было напряжено, словно натянутая струна, и напряжение было почти осязаемым.       — Мне страшно, милый, — тихо признался Гиммлер. Сердце Рейнхарда пропустило удар, и он на мгновение закрыл глаза.       — Чего ты боишься? — спросил он мягко. Тело Генриха напряглось ещё сильнее, и слова прозвучали тихим шепотом по его коже.       — Что он узнает, — дрожащим голосом ответил Генрих, — Что он увидит меня насквозь. Рука Рейнхарда нежно поглаживала длинные волосы, даря утешение в темноте.       — Он не сможет, — прошептал блондин, — Ты слишком хорошо умеешь скрываться. Но сомнения оставались, подобно тяжелому камню в животе. Они оба знали, что в этом мире доверие — редкий товар, особенно когда дело касалось фюрера. У этого человека была какая-то дьявольская способность распознавать предательство, видеть правду даже за самыми убедительными фасадами.       Рейнхард почувствовал, как повязки на голове Генриха стали влажными от пота — свидетельство лихорадки, охватившей его после возвращения из больницы.       — Может, стоит сменить повязки? — мягко спросил саксонец, — Тебе некомфортно?       — Я в порядке, — едва слышно пробормотал Генрих.       — Ты лжешь, — возразил Гейдрих, и в его голосе прозвучало мягкое обвинение. Гиммлер вздохнул, и рука его поднялась, чтобы коснуться бинтов.       — Просто жарко, — пожал он плечами. Но Рейнхард знал правду.       Нежно откинув одеяло, он с болью в сердце посмотрел на избитое и забинтованное тело возлюбленного.       — Давай я приведу тебя в порядок, — предложил блондин.       В серо-зелёных глазах звучала молчаливая просьба о понимании. Рейнхард кивнул, его собственные глаза были полны решимости. Он знал, что физические раны — ничто по сравнению с эмоциональными шрамами, вырезанными в их сердцах.       Кивнув, Гейдрих пошел в ванную. Комната предстала в размытых очертаниях белого и хрома, и её холодная стерильность резко контрастировала с хаосом, что творился в их душах. Он принялся копаться в аптечке, руки дрожали, когда он нашел чистую марлю и медицинский пластырь. Спустя пару секунд Рейнхард вернулся обратно в спальню.       — Не нужно садиться, ложись, — прозвучал мягкий голос. Генрих подчинился, и тело обмякло, словно карта, исчерченная линиями боли и изнеможения. Рейнхард сидел рядом, ощущая, как бешено стучит собственное сердце. Он чувствовал, что этот момент — переломный, что каждое прикосновение, каждое слово должны быть совершенными, как ноты в симфонии.       Дрожащими пальцами блондин начал разматывать старые бинты. Под ними зияла багровая рана, словно живое свидетельство насилия, приведшего их к этой точке. Но пока он работал, в памяти всплывала ночь их первого поцелуя, та безумная страсть, что вспыхнула между ними, словно молния, разорвавшая тьму.       Гиммлер вздрогнул, рука его судорожно сжала край простыни.       — Я… я разваливаюсь на части, — отчаянно прошептал он. Рейнхард перехватил его руку, взгляд голубых глаз был полон решимости.       — Нет, это не так, — мягко заверил обергруппенфюрер, — Ты сильный. Ты — мой король.       — Я… король?       — Ты не сломлен, — прошептал Рейнхард, его голос был нежнее шелка, — Ты — воин. В глубине глаз Гиммлера плескалось сомнение. Рейнхард наклонился, его дыхание опалило ухо возлюбленного горячим шёпотом.       — Ты самое прекрасное, что я когда-либо видел, — произнёс Гейдрих, и в голосе звучало обещание, словно клятва, высеченная на камне, — Никогда не смей в этом сомневаться. Рейхсфюрер закрыл глаза, и тело его слегка расслабилось. Начальник РСХА продолжал свою работу, его руки двигались уверенно и ловко, очищая рану с нежностью, словно прикасаясь к крылу бабочки.       — Я не знаю, как быть королём, — прошептал Генрих дрожащим голосом. Рука блондина замерла, его глаза встретились с глазами возлюбленного.       — Это у тебя в крови, — твердо ответил шеф тайной полиции, словно произнося приговор. В глазах Генриха мелькнуло что-то, и на губах появилась слабая тень улыбки.       — Ты всегда это знал… — пробормотал Хайни.       — Знал, — подтвердил Рейнхард, его голос звучал тёплым рокотом, — Но не корона делает тебя королём. А твоё сердце. С этими словами он наклонился и поцеловал закрытые веки Генриха, его прикосновение было лёгким, как прикосновение ангела. Это было обещание, декларация его непоколебимой веры.       На мгновение в комнате не было слышно ничего, кроме ровного биения их сердец, тихого шёпота ночи. Затем, медленно, почти неуловимо, напряжение в комнате начало рассеиваться, словно дым на ветру.       Они легли рядом, их тела сплелись вместе, как два идеально подходящих друг к другу кусочка пазла. Рука Рейнхарда легла на грудь Генриха, чувствуя ровный ритм его сердца.       Дыхание Гиммлера выровнялось, и его мягкое сопение звучало как колыбельная. Гейдрих смотрел на любимого, его собственные глаза были тяжёлыми от усталости.       Они столько пережили, столько преодолели вместе. И всё же, они здесь, в своём собственном убежище, в своём бастионе, защищённом от бури, бушующей снаружи.       С тихим вздохом блондин закрыл глаза, позволяя ночной тьме поглотить их. Тепло тела Генриха было утешением, напоминанием о том, что среди хаоса и боли есть это, это единственное истинное, что у них есть.       Сон окутал их, словно нежные объятия, держащие их в своей власти. И впервые за долгое время их сны были наполнены покоем.

***

      Солнце уже высоко поднялось в небе, когда Рейнхард открыл глаза. Часы на тумбочке показывали одиннадцать утра. Но ему было всё равно. В этот момент всё, что имело значение, — это тепло тела рядом и равномерное дыхание возлюбленного.       Генрих всё ещё спал, его лицо было безмятежным, каким оно не было уже несколько недель. Гейдрих смотрел на него, и его сердце наполнялось любовью и тревогой одновременно.       Тихо вздохнув, обергруппенфюрер прижался ближе, рука осторожно коснулась повязок, покрывающих голову Гиммлера. Саксонец не решался будить любимого, пока нет. Сон был слишком драгоценен, словно бальзам на раны, скрытые под тонким слоем кожи. Вместо этого блондин закрыл глаза и позволил себе вновь погрузиться в тёплые объятия Морфея, в то время как его разум лихорадочно перебирал мысли о том, что их ждёт в будущем.       Когда начальник тайной полиции проснулся снова, то почувствовал прикосновение тёплых губ к своим. Рейнхард распахнул глаза и утонул во взгляде Генриха, в котором плескалась такая безграничная любовь, что перехватило дыхание.       — Ты проснулся… — сонно пробормотал Рейнхард. Генрих кивнул, его голос был тихим шёпотом.       — Уже почти полдень, — сказал рейхсфюрер. Руки Гейдриха крепче обняли своего милого Хайни.       — Всё хорошо, — заверил Рейни, и в голосе его звучало нерушимое обещание. Они лежали так ещё мгновение, тишина между ними была тёплой и уютной. Затем Генрих тихонько хихикнул, наклонился и снова поцеловал своё солнышко. Лёгкий, игривый поцелуй, от которого в уголках голубых глаз появились морщинки.       — Что смешного? — спросил начальник РСХА, и в его голосе прозвучали нотки игривого рокота. Серо-зеленые глаза напротив заискрились озорством.       — Ты, — ответил Хайни, хихикая, — похоже, ты собираешься жениться на кровати. Рейнхард закатил глаза, но губы его расплылись в улыбке.       — Кто-то ревнует? — поддразнил он, его голос был нежным шёпотом. Щёки магистра чёрного ордена порозовели, и он отвёл взгляд.       — Нет, — пробормотал он, стараясь казаться невозмутимым. Но Рейнхарда не проведёшь. Он наклонился и коснулся губами уголка столь нежных губ.       — О, — произнёс обергруппенфюрер, его голос был полон понимающего поддразнивания, — а мне кажется, что да. И с этими словами блондин перекатился на возлюбленного, прижав хрупкое тело к матрасу. Поцелуй был требовательным, выражением любви и отчаянной потребности. Руки Генриха обвились вокруг его шеи, и тело инстинктивно отреагировало. Поцелуи Рейнхарда становились всё более настойчивыми, скользя от щёк к шее, зубы слегка покусывали нежную кожу. Он жадно вдыхал запах родного тела, тепло его дыхания было сладкой агонией.       — Мне нужно побриться… — пробормотал Генрих, и в его голосе слышался тихий стон. Но Гейдрих не позволил ему пошевелиться, его рука поднялась и нежно коснулась слегка колючей щеки.       — Ты идеален, — прошептал бывший морской офицер, и в голосе его звучало тихое признание. Большой палец провёл по линии челюсти, и голубые глаза не отрывались от притягательного лица.       — Каждый сантиметр тебя прекрасен, — прошептал Гейдрих с обожанием.       Тело Генриха отреагировало на прикосновение, тихий стон сорвался с его губ. Глаза Рейнхарда потемнели от желания, и его собственное тело откликнулось. Рука скользнула вниз, и пальцы коснулись чувствительной кожи шеи.       — Рейни… — пробормотал Гиммлер, и в его голосе звучал слабый протест, в котором не было никакой уверенности.       — Позволь мне любить тебя, — прошептал шеф РСХА, его голос был нежным уговариванием, — позволь показать тебе, что я здесь, что я никуда не уйду. Глаза Генриха встретились с глазами напротив, и сомнения и страх постепенно уступили место чему-то другому, чему-то подозрительно похожему на надежду.       С тихим кивком Хайни подался навстречу прикосновениям, его тело слегка выгнулось. Рука Рейнхарда продолжила свой путь, и пальцы нащупали пуговицы на спальной рубашке. Одна за другой они выскальзывали из петель, ткань расходилась, открывая бледную кожу под ней. Грудь Генриха была испещрена синяками и шрамами от взрыва и боли. Глаза Гейдриха проследили каждый из них, и его сердце снова сжалось от мысли о той боли, которую пришлось пережить его родному человеку.       — Ты такой красивый, — прошептал блондин. Щёки чёрного иезуита вспыхнули, и он опустил глаза на свою грудь.       — Это не так, — пробормотал он. Глаза Рейнхарда вновь встретились с его глазами, и в этом взгляде отражалась бесконечная любовь.       — Для меня — да, — твёрдо произнёс бывший морской офицер.       Он наклонился, и его губы оставили огненный след на забинтованной груди. Каждый поцелуй был безмолвным обещанием, признанием в любви и преданности.       — Рейни… — пробормотал Гиммлер, и в его голосе звучала тихая мольба. Но Гейдрих не останавливался, его рука скользнула вниз, к животу. Пальцы очертили линию пресса, и мышцы задрожали под его прикосновениями. Глаза Хайни закрылись, и тело его откликалось, несмотря на все протесты. Тепло дыхания Рейнхарда было сладостной пыткой, и каждый поцелуй обещал нечто большее.       — Я не могу… себя контролировать… — прошептал рейхсфюрер, и голос его дрожал, как осенний лист на ветру.       — Тсс, — нежно пробормотал саксонец, — позволь мне любить тебя.       Магистр чёрного ордена почувствовал, как откликается его плоть, предавая боль души. Тепло дыхания Рейнхарда, скользнувшее по коже, стало бальзамом, сулящим не просто избавление от мук и страха, а нечто большее, непостижимое. Кровать скрипнула, когда блондин перевернул его на живот, и простыни коснулись разгорячённой кожи, даря обманчивую прохладу. Затаенное мгновение тишины — и вот уже ощутимо тепло руки возлюбленного на задней поверхности бедра. Нежное давление, безмолвная просьба, вопрошающая о разрешении. Дыхание Генриха сбилось, тело пронзила дрожь.       — Пожалуйста… — едва слышно прошептал он.       Шелест ткани — и вот Хайни уже чувствует жар горячего тела, прижавшегося к его собственному. Ощущение почти невыносимо. Рука Рейнхарда раздвинула мягкие ягодицы, прикосновение было исполнено почти благоговейного трепета. Гиммлер закрыл глаза, дыхание стало прерывистым. Он знал, что сейчас произойдет, мечтал об этом бесчисленное количество раз в одиночестве больничной палаты.       И вот оно — первое, робкое касание языка, ласкающее вход и отправляющее волну удовольствия по всему телу. Генрих сдержал стон, вцепившись пальцами в простыни. Поцелуи Рейнхарда становились все настойчивее, язык исследовал, пробуя на вкус. Ощущение было изысканным, симфонией наслаждения, отзывавшейся в каждом нерве. Бедра Хайни начали двигаться в такт, безмолвно требуя большего. Руки Гейдриха удерживали его на месте, а его собственное тело являлось живым подтверждением любви, приведшей их к этому моменту.       Генрих чувствовал, как отступает сковывающее напряжение, как ослабевает тугой узел страха и злобы. Мир за пределами спальни перестал существовать, осталась лишь ласка рта Рейнхарда и тихие стоны удовольствия.       И вот мир рухнул. Горячий, влажный язык проник внутрь, затопив чёрного иезуита ощущением, настолько сильным, что оно граничило с болью. Спина Генриха выгнулась, тело отозвалось на вторжение.       — Ах… Рейни… — выдохнул рейхсфюрер, и в голосе прозвучала мольба. В ответ лишь приглушенный стон, свидетельство того, что его возлюбленный так же потерян в этом моменте. Генрих почувствовал легкое царапанье зубов, нежное движение языка, от которого его тело забилось в судорогах. Желание самого Рейнхарда было живым пламенем, сжигавшим его изнутри. Он знал, что больше не выдержит, не сможет противиться зову плоти. С последней, сильной лаской он отстранился, не отводя взгляда от красоты, что была его королём.       Обергруппенфюрер стянул пижамные штаны, и член вырвался на свободу. Толстый и твёрдый, он умолял об избавлении. Но сегодня блондин собирался дарить, а не получать. Обхватив рукой ствол, он наслаждался видом обнажённой задницы своего драгоценного любовника. Затем саксонец откинулся назад, и его рука скользнула между бедер Генриха. Он видел, как напряглось тело его возлюбленного, предвкушая прикосновение.       — Расслабься, — прошептал Гейдрих, и в голосе его звучали нежность и уговаривающие нотки, — позволь мне позаботиться об этом непослушном мальчике. Рука нашла цель, и бархатистое тепло члена Генриха заставило блондина застонать. Лёгкие, как пёрышко, прикосновения дразнили чувствительную головку. Дыхание Гиммлера стало прерывистым, бёдра едва заметно подрагивали.       — Ах… Боже… — пробормотал Хайни, и в голосе послышалась тихая мольба.       — Ммм… — ответил Рейнхард с тёплым рычанием в голосе, — вот так. Именно так. Он принялся ласкать член любимого всерьёз, а его собственный член напрягся и налился тяжестью в другой руке. Гейдрих любовался напряженными и расслабленными мышцами спины Генриха, и это зрелище действовало как наркотик.       — Тебе нравится? — прошептал обергруппенфюрер с грязным обещанием в голосе. — Хочешь ещё?       Рейхсфюрер кивнул, тяжело дыша.       — Да… — пробормотал он, и в голосе слышался стон.       Рука Рейнхарда двигалась всё медленнее, хватка становилась крепче. На кончике члена его возлюбленного выступила капля предокулята — недвусмысленный признак возбуждения. Ухмыльнувшись, блондин наклонился, и его горячее дыхание опалило чувствительную кожу.       — Ты такой красивый, — соблазнительно промурлыкал Рейнхард. — Такой открытый, такой беззащитный.       Щёки Генриха пылали, глаза были плотно закрыты. Слова врезались в самую душу, словно клеймо.       — Ты мой, — пробормотал Гейдрих с тихим рыком. — Весь мой.       Гиммлер не смог сдержать стон, сорвавшийся с губ, и его тело откликнулось на собственническое заявление. Предокулят смазал кровать под ним, свидетельствуя о его потребности. Рейхсфюрер уткнулся лицом в руки, и тело его содрогалось от каждого прерывистого вздоха.       — О Боже… — выдохнул баварец, и в голосе слышалось отчаянное моление.       Губы Рейнхарда коснулись его уха, шепча нежные глупости, от которых по спине пробежали мурашки.       — Пожалуйста… — пробормотал Генрих. — Трахни меня.       Но шеф тайной полиции знал, что так нельзя. Он помнил, что его возлюбленный всё ещё восстанавливается, залечивает раны после жестокого нападения. Он не мог позволить себе причинить ему ещё большую боль. С тихим вздохом обергруппенфюрер прекратил движения, его рука была влажной от смазки. Вместо этого мужчина наклонился и поцеловал возлюбленного в затылок, согревая кожу своим дыханием.       — Не сегодня, — пробормотал Рейнхард. — Не будем спешить.       Он убрал руку от члена Генриха и на мгновение коснулся пальцем предокулята. Мягким прикосновением блондин начал втирать скользкую жидкость в отверстие Гиммлера, затем добавил свою смазку, смешивая своё желание с желанием возлюбленного. Тело Генриха напряглось, ощущения были одновременно странными и волнующими. Он чувствовал тепло руки Рейнхарда, нежное давление, когда тот начал вводить палец внутрь. Медленное, мучительное скольжение заставило Хайни прикусить губу, чтобы сдержать стон.       Палец проник глубоко, растягивая плоть и вызывая сладостную агонию, заставившую тело молить о большем. Движения Гейдриха были обдуманными, и взгляд его не отрывался от узкого сфинктера возлюбленного. Он видел, как анальное отверстие поглощает его палец, и это зрелище едва не лишило его рассудка.       — Расслабься, — пробормотал бывший морской офицер, и в голосе его звучал мягкий приказ. — Впусти меня.       Тело Генриха задрожало, дыхание сбилось. Но он сделал, как ему было велено, и мышцы расслабились, позволяя вторжению свершиться.       Рейнхард почувствовал прилив власти, и потребность его росла с каждым тихим стоном, срывавшимся с губ Генриха. Он ввёл второй палец, и растяжение обернулось восхитительной пыткой, заставив прикусить собственную губу.       — Ты такой узкий, — прошептал обергруппенфюрер. — Такой идеальный.       Бедра Генриха начали подаваться назад, встречая каждый толчок с жадным рвением, от которого член Рейнхарда ныл, требуя большего. Он чувствовал, как нарастает напряжение в его теле, как давление растёт с каждой секундой.       Со стоном Гейдрих сжал пальцы, нащупывая ту волшебную точку внутри возлюбленного, от прикосновения к которой его Хайни видел звёзды.       — Рейни! — выдохнул Генрих с отчаянным криком.       Толчки Рейнхарда стали неистовее, и он почувствовал приближение оргазма. Вид его возлюбленного, его открытого и жаждущего тела, был достаточен, чтобы отправить его за грань.       Сделав последний, сильный толчок пальцами, обергруппенфюрер почувствовал, как волна его оргазма накрыла спину Генриха. Тело Гиммлера сжалось вокруг пальцев Рейнхарда, его собственный член пульсировал, и он кончил, проливая семя на простыни.       Когда дрожь удовольствия утихла, саксонец вытащил пальцы, и его собственное возбуждение пошло на спад. Он рухнул рядом с любимым, его тело было мокрым от пота. Он потянулся, и рука его слегка дрожала, когда он убрал влажные волосы со лба Генриха.       — Ты в порядке? — поинтересовался бывший морской офицер.       Генрих кивнул, и щёки его порозовели.       — Да, — выдохнул он. — Это было… восхитительно.       Рейнхард склонился, нежно касаясь губами виска Генриха.       — С тобой всегда чудесно, — прошептал блондин, и голос его дрожал от нежности, словно лепесток розы на ветру.       Они замерли в тишине, купаясь в отголосках их страсти, словно в волнах прилива. Наконец, Гиммлер, издав тихий стон, полный сладостной муки, поднялся, тело его протестующе заныло.       — Мне нужно… вымыться, — прошептал рейхсфюрер, и слова его растаяли в воздухе, как в дымке. Рейнхард смотрел ему вслед, и сердце его сжималось от боли. Синяки, расцветавшие на бледной коже любимого, были безмолвным, жестоким укором, напоминанием о той цене, что им приходилось платить.       Душ обволакивал теплом и паром, превращаясь в подобие кокона, а шум воды звучал успокаивающей колыбельной. Генрих застыл под струями, позволяя воде смыть пелену страсти, пот и въевшийся в душу страх. Хайни тёр кожу до боли, словно пытаясь стереть саму память о прикосновениях. Глаза горели, но он игнорировал эту боль, сосредотачиваясь на ощущении воды, на том, как она струится по телу, унося с собой частицы тьмы.       Рейнхард присоединился к возлюбленному несколько минут спустя. Тело его изнывало от усталости, но душа, вопреки всему, воспаряла. Он обнял Генриха за талию, прижавшись подбородком к его плечу.       — Позволь мне… — прошептал Гейдрих, и голос его был тихим, как шелест листьев. Он взял скользкий кусок мыла, и его руки, дрожа от нежности, заскользили по влажной коже. Он знал каждый изгиб, каждый шрам на теле любимого, каждую линию, вычерченную болью и страхом. И, омывая родное тело, он чувствовал, как в нем поднимается волна яростной защиты, способная заглушить любой страх. Казалось, они стояли так целую вечность, окруженные теплом воды, словно в утробе матери.       Когда они вышли из душа, холодный воздух обжёг кожу. Рейнхард подхватил полотенце и нежно обернул им плечи Генриха, прежде чем завязать его на талии. Затем помог перебинтовать голову свежими бинтами.       Они прошли на кухню, их шаги тонули в прохладной тишине плитки. Комната встречала теплом и уютом. Гейдрих принялся готовить ужин. Его движения были отточены до автоматизма, он резал и смешивал ингредиенты, словно выполняя священный ритуал. Он знал этот рецепт наизусть, он готовил это блюдо сотни раз для своего любимого. Генрих сидел за кухонным столом, закрыв глаза, словно ограждаясь от жестокой реальности.       — Завтра мне нужно идти на работу, — произнес Гиммлер, и в голосе его звучала усталая покорность судьбе, ожидающей их за стенами этого убежища. Нож в руке Рейнхарда замер, и звук рассекаемого лука эхом отразился в напряжённой тишине.       — Я знаю, — прошептал блондин, и в голосе его звучало невысказанное согласие.       — Но? — тихо спросил Гиммлер.       Обергруппенфюрер отложил нож и вытер руки о фартук. Он подошёл к столу, и каждый его шаг был наполнен тревогой.       — Просто… пожалуйста, не переутомляйся, — взмолился саксонец, и голос его был полон нежности и страха. Хайни поднял глаза на возлюбленного, и в их глубине Рейнхард увидел любовь и беспокойство, бальзамом разливающиеся по его израненной душе.       — Я буду осторожен, — пообещал рейхсфюрер, и в голосе его звучала тихая уверенность. Рейнхард кивнул, обнажая собственные страхи.       — Спасибо, — прошептал он.       Саксонец вернулся к плите, и движения его вновь стали быстрыми и точными. Он знал, что каждое мгновение, проведённое вместе, было бесценным даром, украденным у мира, который стремился их уничтожить. Аромат еды наполнил воздух, даря сладкую иллюзию нормальной жизни.       Когда бывший морской офицер поставил тарелки на стол, сердце его переполнилось любовью. Это была простая еда, жареная курица с картофелем и овощами, но это был их островок, символ жизни, которую они построили вместе, несмотря ни на что. Генрих глубоко вдохнул, не отрывая взгляда от дымящейся еды.       — Пахнет восхитительно, — прошептал он, и в голосе прозвучало тихое «спасибо».       — Ерунда, — отозвался Рейнхард, и в голосе его звучала нежная насмешка над самим собой. Но правдой было то, что каждое блюдо, приготовленное для любимого, было шедевром, любовным посланием, выраженным в съедобной форме.       Они сели ужинать, и молчание между ними было тёплым и уютным, словно объятие. Они не говорили о встрече с фюрером, о войне, о режиме, который стремился стереть их с лица земли. Вместо этого они обсуждали обыденные вещи: погоду, соседей, вспоминали шутки, которые рассказывали уже сотню раз, и смеялись над ними, как в первый раз.       После ужина Рейнхард быстро и ловко убрал со стола. Он чувствовал, что его любимый устал, это читалось в серо-зелёных глазах. С нежной улыбкой обергруппенфюрер взял Генриха за руку и повел его к дивану в гостиной.       — Давай я почитаю тебе, — предложил блондин, и голос его был мягким и успокаивающим. Хайни кивнул и закрыл глаза. Гейдрих взял с полки книгу — «Страдания юного Вертера» Гёте, книгу, которую они читали вместе бесчисленное количество раз. Слова звучали как колыбельная, словно бальзам, успокаивающий бурю в душе. Голос саксонца был ровным и ритмичным, его интонации были мелодичными и завораживающими. Гиммлер погрузился в историю, словно в глубокий сон. Он чувствовал, как напряжение покидает тело, как разглаживаются морщинки вокруг глаз и рта. На мгновение им показалось, что они перенеслись в другое время, в другое место. Внешний мир с его войнами и секретами перестал существовать. Осталось только тепло комнаты и успокаивающий голос Рейнхарда.       Когда книга была дочитана, они лежали молча, и их дыхание сливалось в тишине. Глаза Генриха оставались закрытыми, тело его обмякло от усталости. Гейдрих знал, что завтрашний день может принести им ад, поэтому им нужно было набраться сил. Нежным движением он просунул руку под голову возлюбленного, слегка приподнимая её с дивана.       — Позволь, я принесу тебе подушку, — прошептал бывший морской офицер. Генрих открыл глаза. Его взгляд был сонным, но полным благодарности и тихого понимания. Он кивнул и немного отодвинулся, позволяя Рейнхарду высвободиться. Мужчина встал, двигаясь бесшумно, несмотря на ноющую боль в сердце. Он прошел в спальню, где мягкий свет ночника указывал путь. Взяв подушку и одеяло, мысли его неожиданно заметались в панике, перебирая все, что могло пойти не так.       Но когда обергруппенфюрер вернулся в гостиную и увидел своего возлюбленного, спящего на диване, с закрытыми глазами и ровно поднимающейся грудью, он вернулся в реальность. Рейни осторожно положил подушку под голову Генриха, задержав руки на мгновение. Ткань была прохладной на ощупь, резко контрастируя с теплом любимого человека. Затем он так же бережно развернул одеяло и накрыл им спящего.       Рейнхард опустился на колени возле дивана, и его взгляд обвел лицо Генриха, отметив жесткую линию челюсти, тронутую щетиной, напоминавшей о днях, которые были у них украдены. Бинты на голове были влажными от пота, и влага просачивалась в волосы. Эта картина вызвала новую волну гнева, и кулаки Гейдриха невольно сжались. Он протянул руку, и пальцы его коснулись бинтов. Он знал, что под ними раны ещё свежи, а боль — постоянный спутник. Но сейчас, в этот тихий момент, мужчина мог притвориться, что все это — просто кошмар.       Дыхание Генриха было глубоким и ровным, и этот звук умиротворял в тишине. Рука Рейнхарда скользнула к щеке возлюбленного, и большой палец нежно коснулся неповрежденной кожи.       — Я всегда буду рядом, — прошептал Рейни, и голос был безмолвным обещанием, — всегда. Начальник РСХА наклонился и коснулся губами неповрежденной части головы своего сокровища. Это был нежный поцелуй, в котором была заключена вся любовь, весь страх, вся надежда, которую он не мог выразить словами. Мгновение Гейдрих просто стоял на коленях, проводя рукой по влажным волосам Генриха. Это было молчаливое обещание, клятва, что он никогда его не покинет. Мир снаружи бушевал, как ураган, готовый разорвать их на части. Но здесь, в тишине их дома, они были в безопасности.       Вздохнув, обергруппенфюрер поднялся, и тело его отозвалось ноющей болью от дневного напряжения. Он знал, что ему тоже нужно отдохнуть, чтобы быть готовым к тому, что принесет завтрашний день. Он выключил ночник, и комната погрузилась во тьму. Единственным источником света остались мерцающие угольки в камине, отбрасывающие причудливые тени на пол.       Рейнхард направился в спальню, двигаясь медленно и осторожно.       Кровать встретила его нежным объятием, мягкость матраса контрастировала с жесткостью дивана. Он скользнул под одеяло, его тело обняло подушку, сохранившую запах его возлюбленного. Ткань была прохладной на ощупь, слабый аромат шампуня и одеколона успокаивал во тьме. Гейдрих глубоко вдохнул, и запах родного человека наполнил его лёгкие. На мгновение мужчина позволил себе поверить, что все это сон, что его любимый не лежит в боли на диване, а здесь, рядом с ним, и их тела сплетены в объятиях. Но подушка была холодной, другая сторона кровати — огромной пустотой, словно отражавшей одиночество в душе. Рейнхард закрыл глаза, моля, чтобы сон поскорее пришел и избавил его от грызущего страха.       Ночная тишина дрогнула от едва слышного шелеста шагов, крадущегося шороха ткани. Резко распахнув глаза, Гейдрих почувствовал, как сердце бешено заколотилось в груди, словно пойманная в клетку птица.       Вдруг дверь приоткрылась, и полоска света из гостиной пронзила полумрак комнаты. В этом луче вырос неясный силуэт, мужская фигура, чьи шаги, казалось, плелись сквозь густой туман, направляясь к кровати. Дыхание перехватило, мышцы свело судорогой. Неужели это злоумышленник? Их тщательно оберегаемый секрет раскрыт? Или явился безжалостный убийца?       Но чем ближе подступала тень, тем сильнее воздух наполнялся знакомым ароматом его возлюбленного, а звук его дыхания, который обергруппенфюрер узнал бы из тысячи, превращался в тихую, успокаивающую мелодию, изгоняющую хаос из мыслей. Генрих.       Саксонец зачарованно наблюдал, как его Хайни, словно слепой, нашаривает край кровати, протягивая руку в темноту. В этой уязвимости и одновременно твердой решимости было столько знакомой боли и силы, что сердце Райнхарда переполнилось нежностью. Пальцы Генриха коснулись длиннопалой руки, и легкое прикосновение вспыхнуло искрой, воспламеняя пламя, неугасимо горящее между ними.       — Рейни… — прошептал Гиммлер, и в голосе звучала такая хрупкая тоска. Гейдрих крепче сжал его ладонь, притягивая ближе.       — Я здесь, — раздался шепот в ответ, сделав свой голос тихим маяком в ночной мгле. Генрих забрался в постель, прижимаясь всем телом к возлюбленному. Тепло его кожи было целительным бальзамом, а знакомый запах — долгожданным утешением.       На мгновение они замерли, погруженные в молчание, их дыхание смешалось в единую мелодию. Потом черный иезуит тихо вздохнул и уткнулся лицом в изгиб шеи Райнхарда. Тяжесть любимого тела, прижавшегося к нему, служила подтверждением того, что они вместе, что им удалось пережить еще один день.       Руки Райнхарда обвили хрупкое тело, бережно касаясь повязок на голове. — Я здесь, — пробормотал он, вкладывая в эти слова все тепло и обещание защиты. Дыхание Генриха обжигало кожу, а сердце билось учащенным стаккато. — Мне приснился кошмар, — прошептал рейхсфюрер, признаваясь в своем страхе. Рука Гейдриха мягко погладила свое солнышко по спине, успокаивая дрожь. — Все в порядке, — прошептал он, его голос был полон нежности и сочувствия. — Ты со мной.       Так они и лежали, сплетенные воедино, словно две половинки единого целого, а тишина комнаты служила для них тихой гаванью, где можно укрыться от бурь внешнего мира. Вскоре дыхание Генриха выровнялось, и тело расслабилось, погружаясь в сон. Рейнхард прислушивался к этому ровному ритму, и его собственное сердце, казалось, подстраивалось под его такт. В темноте он дал молчаливую клятву — обещание защищать этого человека каждой клеточкой своего существа. Они встретят надвигающуюся бурю вместе, рука об руку, что бы ни случилось. Пока что они в безопасности. Пока что они есть друг у друга.

***

      В предрассветные часы мир замер в неподвижности, словно затаив дыхание перед бурей, что ждала за порогом. Лишь тихий шепот дождя за окном, скорбная колыбельная, казалось, вторил их собственным страхам.       Рейнхард осторожно высвободился из объятий сна, его тело все еще было напряжено от пережитого. Стараясь не разбудить спящего рядом человека, обергруппенфюрер бесшумно проскользнул на холодный пол. Он знал, что сон Генриха — это драгоценный дар, редкие мгновения покоя в мире, который не желал даровать им передышку.       Гейдрих прокрался в ванную, ощущая, как ледяной кафель обжигает босые ноги. Горячий душ был долгожданным спасением, теплая вода смывала липкий пот и страх, въевшиеся в кожу. Пар заполнил комнату, словно стремясь стереть воспоминания о больничной палате и пристальном взгляде представителей режима.       Выйдя из душа и завернувшись в полотенце, Рейнхард обнаружил, что Генрих не изменил позы. Он все так же лежал, откинувшись головой на подушку, а его грудь мерно поднималась и опускалась в такт сна. Начальника РСХА кольнула вина: он знал, что покой его возлюбленного хрупок, омрачен призраками подозрительности режима.       Мужчина подошёл к шкафу и достал чистую рубашку и брюки. Грубая ткань неприятно колола кожу, напоминая о суровой реальности, ожидающей их за стенами этого убежища. Быстро одевшись, блондин не отрывал взгляда от спящей фигуры на кровати. Он знал, что должен быть сильным, должен быть тем, кто встретит этот мир лицом к лицу. Но сейчас, в эти драгоценные мгновения, он позволял себе просто замереть и наблюдать за своим возлюбленным.       Комната была наполнена мягким светом, первые лучи солнца робко пробивались сквозь занавески, окрашивая все вокруг в нежные оттенки золота и отбрасывая едва заметное сияние на бинты, по-прежнему скрывающие раны на лбу Генриха. В этот момент сердце Райнхарда сжалось от боли, а гнев от несправедливости происходящего вспыхнул внутри, словно живое пламя. Обергруппенфюрер наклонился и осторожно коснулся рукой кровати.             — Просыпайся, — пробормотал Рейни тихо и ласково. Генрих открыл глаза, и в их глубинах плескалась тьма — суровое напоминание о перенесенной боли. Но он устало улыбнулся и потянулся рукой, чтобы найти ладонь любимого.       — Позволь мне помочь тебе, — мягко, но в то же время уверенно сказал Рейнхард.       Гиммлер кивнул и отпустил его руку. Вместе они направились в ванную.       Холодная вода обрушилась на рейхсфюрера резким шоком, контрастируя с теплом постели. Он наклонился над раковиной, ощущая прохладный фарфор на коже. Его пальцы неуверенно задрожали, когда он потянулся к бинтам, чтобы начать их разматывать. Гейдрих сделал шаг вперед, его рука замерла в нерешительности.       — Тебе нужна моя помощь? — тихо спросил бывший морской офицер. Руки Генриха тряслись. В его глазах мелькнул страх. Но он ответил:       — Рейни… пожалуйста… мне нужно побыть одному…       Сердце Рейнхарда сжалось. Он понимал, что этот момент уязвимости был невероятно важен для такого гордого человека, как его Хайни, но он также знал, что иногда каждому необходимо личное пространство, чтобы справиться со своей болью. Поэтому блондин молча кивнул и отступил назад, предоставив возлюбленному необходимое уединение.       Звук отрывающихся от кожи бинтов разнесся по маленькой ванной комнате, словно тихий стон. Гиммлер чувствовал липкость повязок, разматывая их. Серо-зеленые глаза были плотно закрыты, словно он пытался спрятаться от ужасного зрелища. Сбросив последний клочок марли, баварец глубоко вздохнул и открыл глаза. В зеркале его ждало отражение кошмара. Правая сторона лица была обезображена синяками и швами, резко контрастируя с нетронутой красотой левой половины. Левый глаз был налит кровью, а кожа вокруг него приобрела зловещий фиолетовый оттенок, кричащий о перенесенной боли. Неровный шрам на виске был безмолвным свидетельством жестокости взрыва.       Вид этого уродства оказался невыносимым. Нет, он и раньше видел свое отражение, но тогда ему не удалось рассмотреть все как следует, да и появившийся после взрыва ПТСР ещё не дал о себе знать. Сейчас же плотину прорвало. Генрих больше не мог сдерживаться. Слёзы, грозившие пролиться с того самого момента, как он проснулся, наконец хлынули потоком, прокладывая горячие дорожки по щекам. Он поднял руку, чтобы прикрыть глаз, и дрожь в пальцах стала жестоким напоминанием о новой реальности. Он стоял там, обнаженный перед зеркалом, и его тело превратилось в карту выигранных и проигранных битв. Грудь вздымалась от попыток сдержать рыдания, а в глазах плескалось море невыплаканных слез.       — Нет… — прошептал рейхсфюрер своему отражению, и голос дрогнул, — Я не могу… Я не буду… Но плотина прорвалась. Боль от ран, тяжесть страхов, ужас внешнего мира — все это обрушилось на него лавиной. Глава SS издал крик отчаяния и с силой ударил кулаком в зеркало. Стекло разлетелось вдребезги, и осколки посыпались вокруг, словно шрапнель. Он не чувствовал боли, не замечал, как кровь начала сочиться из сбитых костяшек. Тело превратилось в клетку для горя, а душа осталась обнаженной и беззащитной. Война отняла у него всё: честь, достоинство. А теперь она грозилась отнять то единственное, что ещё поддерживало его, единственного человека, который видел сквозь тьму ту личность, что скрывалась за маской. Если Гитлер узнает об участии Рейнхарда, Генрих покончит с собой.       Гиммлер сполз на пол, ощущая, как холодный кафель обжигает голую кожу. Рыдания сотрясали его тело, каждое из них отрывало от него частицу души. Это был катарсис — освобождение от всей боли и гнева, что терзали его изнутри. Гейдрих услышал звон разбитого стекла, а затем — глухой крик боли. Сердце его оборвалось. Он бросился в ванную, страх поселился в груди.       Представшая картина была воплощением кошмара: его возлюбленный лежал на полу, окруженный острыми осколками зеркала.       — Генрих… — выдохнул Рейнхард, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Баварец поднял на него глаза, полные боли и ужаса.       — Я не могу больше… — с трудом выдавил он, его голос был сорван от эмоций, — Я не могу… Я просто не могу.       Рейнхард не колебался ни секунды. Он опустился на колени и прижал возлюбленного к себе. Тепло его тела резко контрастировало с ледяным полом, а осколки стекла служили болезненным напоминанием о хрупкости их мира. Обергруппенфюрер ощутил, как дрожит тело его Хайни, жар лихорадки, словно раскалённая лава, обжигая его изнутри. — Тсс, — прошептал шеф тайной полиции, и его голос прозвучал нежным, исцеляющим бальзамом, — Всё хорошо. Ты в безопасности.       Генрих вцепился в любимого, словно утопающий в соломинку, его пальцы судорожно сжали рубашку Рейнхарда. Отчаянная хватка, костяшки побелели от напряжения. Гейдрих чувствовал липкую кровь на своей коже, но это не имело значения. Важно было лишь одно — держать свое сокровище, прижать к себе. Гиммлер уткнулся лицом в изгиб его шеи, обжигая кожу прерывистым дыханием.       — Я так устал… — прошептал рейхсфюрер, и в голосе прозвучала горечь исповеди, — Так устал от всего этого… Руки Рейнхарда сомкнулись вокруг забинтованного тела, нежно поглаживая спину.       — Я знаю, милый, — пробормотал обергруппенфюрер, в его голосе звучало успокаивающее обещание, — Всё будет хорошо, мой дорогой… Я обещаю.       Глава тайной полиции помог возлюбленному подняться, не отрывая взгляда от дикого отчаяния в его глазах. Кровь из разбитых костяшек оставила на ткани багровый след, зловещее пятно, перекликающееся цветом с такими же алыми повязками.       Вместе они побрели к раковине, и осколки стекла предательски хрустели под ногами. Мысли Рейнхарда лихорадочно метались в поисках решения. Он знал, что должен отвезти Хайни к врачу, что лихорадка — признак инфекции. Гейдрих открыл кран, и холодная вода брызнула на его собственную горящую кожу, принося мгновенное облегчение. Он взял руку Генриха, осторожно подставляя её под струю. Вода смывала кровь, и алая спираль кружилась в сливе, словно их разбитые мечты.       — Держись, — пробормотал Рейнхард, и в его голосе прозвучал мягкий приказ, — Просто держись. Генрих кивнул, прижимаясь всем телом к возлюбленному. Дрожь в его руке была красноречивым свидетельством его боли, а жар кожи — зловещим предзнаменованием грядущего.       Дрожащей рукой обергруппенфюрер достал аптечку с полки, лихорадочно перебирая содержимое. Он вытащил чистую ткань и обернул ею руку своего возлюбленного, крепко прижав, чтобы остановить кровотечение. Дыхание Гиммлера стало поверхностным и прерывистым, в голове закружилось. Комната, казалось, надвигалась на него, края зрения расплывались.       — Тебе нужно сесть, — сказал Гейдрих с мягкой настойчивостью в голосе.       Он повел любимого к кровати, чувствуя, как собственные ноги предательски подгибаются. Мир за пределами их тесного кокона расплывался, и только один человек оставался в фокусе — тот, кого он любил, за чью безопасность он готов был отдать все. Рейнхард помог Гиммлеру сесть, ощущая, как бешено колотится его сердце. Он знал, что нужно сбить жар, не дать ему потерять сознание. Он схватил другую тряпку и смочил её холодной водой. Нежными прикосновениями обергруппенфюрер начал обтирать лицо своего возлюбленного, и прохлада резко контрастировала с обжигающим жаром его кожи. Блондин говорил с ним, и его голос звучал ровным, успокаивающим потоком.       — Всё будет хорошо, — пробормотал Гейдрих, словно тихое заклинание, — Я здесь. Я не оставлю тебя. Глаза Генриха искали ответного взгляда, но головокружение мешало сосредоточиться. Рейхсфюрер ощутил прохладную ткань на лбу, и это прикосновение стало спасительным бальзамом для горящей кожи.       — Ты никуда… не уйдёшь, …— невнятно пробормотал Хайни, и в его голосе прозвучала отчаянная мольба.       — Никогда, — пообещал бывший морской офицер, — Я никогда тебя не оставлю. Генрих снова судорожно схватил его за рубашку другой рукой.       — Поклянись, — настаивал он, и его голос звенел от отчаяния, — Жизнью своей. Жизнью своей… Рейнхард… Если ты предашь меня, если он тронет тебя…       — Генрих, — твердо сказал Гейдрих, — Клянусь своей жизнью. Со мной ничего не случится. Я не позволю ему причинить нам хоть малейший вред. Слова были обещанием, клятвой, которая повисла в воздухе, резонируя с силой его чувств. Он взял лицо любимого в ладони, большим пальцем вытирая слёзы, которые снова потекли по щекам.       — Посмотри на меня, — прошептал обергруппенфюрер, и его глаза проникли в самую глубину души его возлюбленного. Взгляд Генриха был расфокусирован, мысли спутаны лихорадкой.       — Если он… если он узнает… — прохрипел черный иезуит, и его дыхание стало прерывистым, — Если он… тронет тебя… Глаза Рейнхарда сузились, и в них промелькнула яростная решимость.       — Он этого не сделает, — сказал блондин ровным, спокойным голосом, — Я ему не позволю. А если он осмелится, то пожалеет об этом. Голова Генриха откинулась назад, и в его голосе смешались страх и гнев.       — Но он может… — слабо пробормотал Гиммлер, — Он может всё… он… он фюрер. Челюсти Рейнхарда сжались, а в глазах вспыхнула ярость.       — Не для меня, — твердо сказал он, — Не для нас.       Блондин снова приложил влажную тряпку к пылающему лбу своего возлюбленного. Холод вызвал слабый вздох облегчения на губах Генриха, и его тело немного расслабилось.       — Дыши, мой дорогой, — прошептал Гейдрих, и его голос звучал нежным уговариванием. — Просто сосредоточься на моём голосе. Вдох… и выдох.       Грудь Генриха тяжело поднималась и опускалась, и хватка на рубашке Рейнхарда немного ослабла. Комната наполнилась звуком прерывистого дыхания — тихой битвой страха и любви.       — Рейни… — хрипло прошептал Хайни, — Клянусь Богом, если он хоть пальцем тебя тронет… я убью себя. Руки Рейнхарда крепко обняли родное тело, нежно поглаживая длинные волосы.       — Тсс, любимый, — успокаивал обергруппенфюрер, и его голос звучал лёгким ветерком в буре их жизни. — Ты просто измучен. Ты не можешь ясно мыслить.       Генрих тяжело прижался к нему, положив голову на острое плечо.       — Я не… — пробормотал он хриплым шепотом, — Я говорю серьёзно, Рейни. Если он когда-нибудь… если он когда-нибудь узнает…       Рука Рейнхарда замерла, и сердце бешено заколотилось. Он знал, что лихорадка сводит его Хайни с ума, что он не в себе. Но страх в его голосе звучал слишком реально.       — Генрих, — сказал Гейдрих, и в его голосе прозвучал мягкий приказ, — Посмотри на меня.       Саксонец подождал, пока взгляд Гиммлера не встретился с его собственным. Затем, коснувшись измождённого лица, он обхватил его ладонями, большими пальцами вытирая слёзы.       — Всё будет хорошо, любовь моя, — пообещал Рейнхард, и в его голосе звучала непоколебимая клятва. — Мы справимся с этим вместе.       Бывший морской офицер наблюдал, как выражение лица его возлюбленного меняется, как сомнение медленно уступает место чему-то, похожему на веру.       — Скажи это, — настаивал блондин, и его хватка была крепкой, но нежной. — Скажи это вместе со мной.       Генрих с трудом сглотнул, и его голос прозвучал едва слышно.       — Всё будет хорошо.       — Ещё раз, — настаивал шеф тайной полиции, и его голос звучал мягко, уговаривающе. — Скажи это так, как будто ты действительно в это веришь.       На этот раз слова прозвучали сильнее, увереннее.       — Всё будет хорошо, — повторил рейхсфюрер, слегка кивнув.       Рейнхард вздохнул с облегчением, и его хватка ослабла. Он знал, что лихорадка играет злую шутку, что страх — это результат пережитой травмы и тирании режима. Но он также знал, что страх — это сильный зверь, который не всегда слушает доводы разума.       С нежной заботой обергруппенфюрер уложил Генриха обратно в постель, не отрывая взгляда от его лица. Мужчина, которого он любил, был таким бледным, кожа почти прозрачной в тусклом свете раннего утра. Это был резкий контраст с тем пламенным духом, который обычно горел в Гиммлере.       Оставив его всего на мгновение, Гейдрих вошёл на кухню, и его босые ноги бесшумно ступили на прохладную плитку. Мысли лихорадочно искали хоть что-то, что могло бы облегчить мучения в глазах возлюбленного. Взгляд упал на бутылку виски, реликвию лучших времён, стоявшую на полке над раковиной. Это было слабое утешение, но в эти трудные времена начальник РСХА брал то, что мог.       Крышка открылась с мягким щелчком, и запах старого дуба и обжигающей огненной воды наполнил воздух. Гейдрих щедро налил в стакан, позволяя янтарной жидкости впитать свет. Звук её плеска в стакане был ритмичным ударом в тишине комнаты. Дрожащей рукой Рейни достал из шкафа кувшин с водой. Холодная вода резко контрастировала с теплом виски. Он налил немного, размешивая их вместе, пока виски не потеряло часть своей остроты. Он надеялся, что эта смесь поможет успокоить страх и боль, поселившиеся в теле Генриха.       Стакан был тёплым в его руке, когда обергруппенфюрер вернулся в спальню. Гиммлер лежал неподвижно, его дыхание было поверхностным и неровным. Вид его, такого сломленного и испуганного, вонзил нож в душу Рейнхарда. Он сел на край кровати, его рука коснулась мягкой кожи руки его возлюбленного.       — Вот, — прошептал блондин, и его голос звучал нежной лаской, — Выпей это.       Стакан коснулся горячей кожи Генриха, и запах виски подействовал как успокаивающий бальзам. Он поднёс его к губам, и его руки дрожали. Первый глоток обжёг горло огнём. Но затем тепло разлилось по телу, нежное объятие, которое успокоило бурю внутри. Рейнхард держал стакан, не сводя глаз с лица своего солнышка. С каждым глотком саксонец наблюдал, как напряжение покидает плечи возлюбленного, как разглаживаются тонкие морщинки, прорезавшие уголки его рта. Виски — тягучий, обжигающий нектар — творило своё колдовство, словно мощный эликсир в этом безумном мире.       Гиммлер жадно вдохнул, алкоголь опалил грудь живительным теплом. Дрожь в руке, державшей стакан, постепенно угасала, пальцы сжимали стекло все увереннее. Еще один глоток — и жидкость растекалась по телу сладким обещанием забвения.       — Спасибо… — прошептал рейхсфюрер хрипло, словно из самой глубины души.       Рейнхард едва заметно кивнул, не отрывая взгляда от стакана, который вновь потянулся к исстрадавшимся губам. Бывший морской офицер знал — сегодня Генрих не сможет пойти на работу. Лихорадка терзала его, а страх в серо-зеленых глазах был еще слишком свеж, слишком реален. Гейдрих должен был защитить любимого, укрыть от тех чудовищ, что скреблись за дверью их маленького мира.       Обергруппенфюрер осторожно поставил стакан на тумбочку. Звон стекла о дерево прозвучал в тишине комнаты как суровое напоминание о реальности. Наклонившись, Рейнхард коснулся губами лба Генриха — мягкий, обжигающий поцелуй на фоне промозглого холода комнаты.       — Оставайся здесь, — прошептал саксонец, и в голосе его звучал нежный приказ, — Отдыхай.       Глаза Гиммлера закрылись, голова едва заметно кивнула в знак согласия. Виски уже проникло в кровь, окутывая сознание дымкой покоя, расслабляя сведённые судорогой мышцы.       Рейнхард поднялся. Казалось, все его тело налилось свинцом. Бесшумно ступая босыми ногами по деревянному полу, он направился в гостиную. Телефон одиноко стоял на столике. Гейдрих взял трубку. Его рука была тверда, несмотря на трепет, сковавший грудь.       — Герр адъютант, — произнес он четко, словно отдавая приказ, — Герр рейхсфюрер сегодня не сможет прибыть. Его состояние резко ухудшилось.       В трубке повисла пауза, пронизанная треском помех и грузом невысказанных вопросов.       — Могу ли я чем-нибудь помочь? — осторожно спросил адъютант, искусно балансируя между тревогой и подозрением.       Рейнхард глубоко вздохнул. Сердце бешено колотилось в груди.       — Нет, — ответил он, стараясь говорить спокойно и ровно, — Просто сообщите нужным лицам, что у герра Гиммлера строжайшее предписание врача оставаться дома. Я буду с ним на связи.       Ещё одна пауза. Затем короткий в трубке раздалось что-то похожее на «угу».       — Очень хорошо, герр обергруппенфюрер. Я все улажу.       Связь оборвалась. Рейнхард выдохнул с облегчением. Ложь. Маленькая, но все же ложь. Он прекрасно осознавал риск, понимал последствия разоблачения. Но ради Генриха он был готов пойти на все.       Положив трубку, Гейдрих почувствовал, как дрожь пробирает его. Комната казалась тесной, стены словно надвигались, стремясь раздавить. Ему нужно было выйти, вдохнуть свежего воздуха.       Подойдя к окну, обергруппенфюрер резко распахнул шторы. Утренний свет хлынул в комнату. Мягкие, розовато-золотистые лучи рассветного солнца окрасили все вокруг, создавая резкий контраст с той гнетущей тьмой, что поселилась в углах их жизни. Мужчина сделал глубокий вдох, позволяя прохладе утреннего воздуха коснуться лица. Новый день. Шанс начать все сначала. Шанс бороться за любовь, ставшую для них единственным маяком в этом хаосе.       Саксонец обернулся к кровати, пытаясь уловить хоть малейшее изменение в состоянии Генриха. Возлюбленный лежал, погруженный в полудрему, дыхание его было поверхностным и неровным, а кожа по-прежнему пылала от жара. Рейнхард подошел к кровати, держа в руках чистые бинты. Движения его были медленными и обдуманными. Он не хотел напугать любовника, не хотел усиливать ту боль, что и так терзала его Хайни. Блондин опустился на край кровати, осторожно протянув руку и коснувшись лба возлюбленного. Жар был нестерпимым, словно маяк, возвещавший о его мучениях.       Гейдрих начал обматывать голову Генриха чистыми бинтами. Ткань тихо шелестела, скользя по горячей коже. Каждый виток, каждый изгиб были безмолвным признанием в любви, обещанием защитить его от мира, лежащего за пределами их убежища.       Гиммлер слабо пошевелился, его веки дрогнули.       — Что…? — пробормотал он, его голос был хриплым от сна и лихорадки.       — Тише, — успокоил Рейнхард. Его голос был нежной лаской. — Позволь мне позаботиться о тебе.       Чёрный иезуит вздохнул и расслабился, откинувшись на подушки, и протянул руку, чтобы судорожно вцепиться в простыню.       Пока Рейнхард занимался перевязкой, его не покидала тревога. Лихорадка не спадала, а рана на руке выглядела воспалённой и гноящейся. Он понимал, что пора вызвать врача, чтобы оказать Генриху необходимую медицинскую помощь. Феликс Керстен был очевидным выбором, но что-то в этом человеке заставляло Гейдриха поежиться. В Керстене чувствовалась какая-то скользкость, ощущение, что он ведёт свою игру, преследует собственные цели. И Рейнхард не доверял ему. Не доверил бы ему Генриха, не доверил бы их тайну. Поэтому он вновь взял в руки телефон. Рука слегка дрожала.       — Соедините меня с доктором Карлом Брандтом, — твёрдо сказал Гейдрих.       На мгновение в трубке воцарилась тишина, затем вновь раздался звонок, отдаваясь гулким эхом в пустой комнате.       — Да? — ответил сонный голос.       — Доктор Брандт, — произнёс Рейнхард, стараясь говорить как можно убедительнее. — У меня чрезвычайная ситуация. Мне необходимо, чтобы вы немедленно приехали ко мне домой.       В трубке повисла пауза. Послышался шуршащий звук ткани — доктор, очевидно, окончательно проснулся.       — Что случилось? — настороженно спросил он.       — Это… Генрих, — с трудом выговорил Гейдрих. — Ему стало хуже.       Он не стал упоминать ни о лихорадке, ни о разбитом зеркале, ни о шепчущих угрозах самоубийства. Вместо этого он обрисовал доктору картину человека, нуждающегося в помощи, человека, который для него был больше, чем просто друг.       — Я понимаю, — ответил Брандт, и в голосе его прозвучало неожиданное сочувствие. — Буду у вас как можно скорее.       Рейнхард повесил трубку, чувствуя, как дрожь пробегает по телу. Решение принято. Рискованная игра, которая, он надеялся, окупится. Брандт был хорошим человеком, врачом, умеющим хранить секреты.       Обергруппенфюрер повернулся к кровати. Свет из окна отбрасывал причудливые тени на спящее лицо Генриха. Бинты, ярко-белые на фоне полумрака комнаты, словно символизировали ту заботу, которой он так отчаянно пытался его окружить.       Ожидание было мучительным. Каждое тиканье часов отзывалось болью в сердце, напоминая об их шатком положении. Рейнхард сидел в кресле у кровати, не отрывая глаз от лица возлюбленного.       Наконец, звук подъезжающей машины заставил его вскочить на ноги. Мотор заглох. Тишину раннего утра нарушил лишь хруст гравия под шинами. Блондин подошёл к окну. Сердце бешено колотилось в груди. В дверь позвонили. Резкий, настойчивый звук, словно эхом пронёсшийся по всему дому. Рейнхард сделал глубокий вдох, готовясь к предстоящему разговору. Он собирался ввести в их опасную игру ещё одного игрока. Риск, на который он просто обязан был пойти.       Открыв дверь, Гейдрих увидел Брандта. Доктор стоял на пороге, держа в руке свой медицинский саквояж. Его глаза встретились с глазами Рейнхарда, словно ища ответы на невысказанные вопросы.       — С ним всё в порядке? — спросил Карл, и в голосе его сквозила искренняя забота.       Рейнхард отступил в сторону, пропуская доктора в дом.       — Нет, — тихо ответил обергруппенфюрер, и в голосе его звучала неподдельная тревога.       Брандт кивнул, его лицо выражало серьёзность. Он последовал за Рейнхардом в спальню. Воздух здесь был пропитан запахом страха. Некогда личный врач фюрера поставил свой саквояж рядом с кроватью. Генрих пошевелился, когда мужчины приблизились, его рука потянулась к забинтованной голове.       — Рейнхард? — пробормотал Гиммлер едва слышно.       — Я здесь, — ответил саксонец, протягивая руку и сжимая пальцы возлюбленного. — Это доктор Брандт. Он здесь, чтобы помочь.       Генрих кивнул. Его хватка на мгновение усилилась, а затем он отпустил руку, позволяя Брандту приступить к осмотру. Прикосновения доктора были мягкими, его голос — спокойным и успокаивающим. Глаза врача сузились, когда он осмотрел рану на руке Генриха.       — Это требует особого внимания, — прошептал Карл. — Но сначала нужно сбить температуру.       Рейнхард тревожно замер, наблюдая, как Брандт достаёт термометр и помещает его под язык Генриха. Секунды тянулись мучительно долго. Каждая из них была безмолвным криком, раздававшимся в тишине комнаты. Наконец, доктор вынул термометр и внимательно посмотрел на показания.       — Высокая, — мрачно произнёс Карл, — но не критическая.       Он действовал быстро, доставая шприц и маленький флакон. Гейдрих наблюдал, как Брандт набирает в иглу прозрачную жидкость, сердце бешено колотилось в груди.       — Что это? — спросил обергруппенфюрер, и голос его дрожал, выдавая страх.       — Морфий, — отозвался Брандт, не поднимая взгляда, — от боли и для снижения температуры.       Грудь Рейнхарда стиснуло ледяным обручем, но он лишь коротко кивнул. Движения доктора были стремительными и отточенными: вот он вводит иглу, поршень с тихим присвистом уходит внутрь. Тело Гиммлера на миг напряглось, словно струна, а затем расслабилось, и из груди вырвался тихий стон облегчения. Словно пелена спала с комнаты, когда Брандт принялся обрабатывать рану, его движения были выверенными и спорыми.       — Расскажите, что случилось с его рукой, — произнёс врач, не отрываясь от работы. Голос его звучал спокойно, но в каждом слове чувствовалась сталь, давая Рейнхарду понять, что это не простое любопытство.       Гейдрих глубоко вздохнул, мысли метались в голове, словно испуганные птицы. Как объяснить разбитое зеркало, кровь, отчаяние, не выдав слишком много?       — Он… он запаниковал, увидев свои травмы головы, — прошептал обергруппенфюрер, и голос его дрожал, как натянутая струна. — Он не понимал, что делает.       Брандт кивнул, не отрывая пристального взгляда от своей работы.       — Понимаю, — отозвался он ровным, бесстрастным тоном.       Доктор закончил перевязывать руку Генриха, его движения были точными и бережными. Он знал, что морфий приглушит боль, но ненадолго. Нужно остановить инфекцию, прежде чем она успеет распространиться.       — Вам нужно следить, чтобы повязки оставались чистыми и сухими, — произнёс Брандт, и в голосе его звучал твёрдый приказ. — И менять их ежедневно. Прикладывайте холодные компрессы ко лбу, чтобы сбить жар. Если температура снова поднимется или боль станет невыносимой, дайте ему ещё одну дозу из этого флакона.       Он протянул флакон Рейнхарду, внимательно изучая его лицо.       — И следите за тем, чтобы он пил достаточно жидкости, — продолжал доктор. — Обильное питьё необходимо для его выздоровления.       Гейдрих кивнул, крепко сжимая флакон в руке. Ему казалось, что он держится за спасательный круг, за тонкую нить надежды в бушующем море отчаяния.       — Я сделаю всё, как вы сказали, — твёрдо ответил блондин.       Брандт поднялся, не сводя глаз с Рейнхарда.       — И если что-то изменится, если ему станет хуже, немедленно звоните мне. В любое время дня и ночи.       — Я позвоню, — пообещал саксонец, не отрывая взгляда от доктора. — Спасибо вам.       Карл коротко кивнул, его лицо оставалось непроницаемым.       — Сохраните его, — произнёс врач, и в голосе его звучала тяжесть, выходящая за рамки обычной заботы о пациенте.       Бросив последний долгий взгляд, он повернулся и вышел, звук его шагов растворился в тишине раннего утра.       Рейнхард ещё мгновение стоял в дверях, прислушиваясь к удаляющимся шагам. В доме царила жуткая тишина, словно он затаил дыхание, пока доктор был здесь. Только когда дверь захлопнулась, блондин выдохнул, словно осознал, что все это время не дышал.       Бывший морской офицер обернулся к кровати, его взгляд отыскал неподвижное тело Генриха. Лихорадка иссушила его, оставив бледным и обессиленным. Но даже в этом измождённом состоянии не угасла сила его духа. Она была маяком, ведущим Рейнхарда сквозь бурю сомнений и страха, бушующих в его собственной душе.       Он медленно подошёл к кровати, тяжесть их общей тайны давила на плечи непосильным бременем. Дрожащими руками он наклонился и нежно коснулся губами губ возлюбленного. Они были сухими и горячими от лихорадки, но под этим ощущалось несомненное тепло. Это было обещание, безмолвная клятва быть рядом, защищать его от ужасов мира, притаившегося за дверью.       Тяжело вздохнув, саксонец приложился щекой к груди своего сокровища, чувствуя ровный стук его сердца под ухом. Успокаивающий ритм, метроном, отсчитывающий биение их жизней. Он ощущал, как поднимается и опускается забинтованная грудь, слышал тихое воркование дыхания. Комната наполнилась мягким светом рассвета, занавески на окнах были всего лишь тонкой преградой. Дождь прекратился, оставив мир снаружи чистым и свежим, что резко контрастировало с хаосом, царящим внутри этих стен.       Изнеможение накатило на обергруппенфюрера волной, но он знал, что не может позволить себе отдохнуть. Слишком многое нужно было сделать, слишком многое подготовить. И все же на короткий миг он позволил себе роскошь прижаться к теплу тела Генриха. Он закрыл глаза, позволяя ровному биению сердца убаюкать его подобием покоя. Он нуждался в отдыхе. Но у мира были другие планы.       Пронзительный телефонный звонок разорвал тишину, словно выстрел. Рейнхард вздрогнул, сердце бешено заколотилось. Он задремал в кресле у кровати, уронив голову на собственную грудь. Дыхание Гиммлера выровнялось, лихорадка, казалось, отступила. Гейдрих схватил трубку, голос его был хриплым от сна.       — Да? — прорычал он.       — Герр Гейдрих, — голос на другом конце провода был настойчивым, граничащим с паникой, — Нам необходимо немедленное присутствие рейхсфюрера в штаб-квартире. Созвано экстренное совещание.       Глаза Рейнхарда резко распахнулись, мысли заметались. Генрих не мог никуда пойти в таком состоянии.       — Мне жаль, — произнёс бывший морской офицер, и слова на вкус были как пепел, — Герр Гиммлер болен. Я приеду вместо него.       Тишина на другом конце провода была оглушительной. Шеф тайной полиции почти слышал, как скрипят шестеренки в голове адъютанта.       — Очень хорошо, — наконец произнес невидимый собеседник, и в голосе его чувствовалось напряжение, — Фюрер ожидает вас в течение часа.       Связь оборвалась, оставив Рейнхарда наедине с эхом собственного страха. Он осознавал риск, осознавал последствия, если его разоблачат. Но он не позволит использовать Генриха в качестве пешки в этой извращенной игре, не тогда, когда тот был так уязвим.       Стремительно поднявшись, Гейдрих начал одеваться. Каждая пуговица, каждая застежка-молния были объявлением войны режиму, укравшему у них так много. В голове проносились мысли о том, что ждет его в штаб-квартире, о лжи, которую придется говорить, о лицах, которые предстоит обмануть.       На кухне обергруппенфюрер наполнил стакан холодной водой, на его поверхности выступил конденсат. Простой жест, но наполненный глубочайшим смыслом. Это было обещание, признание в любви в мире, где любовь могла убить. Мужчина отнес стакан обратно в спальню, его тяжесть напоминала о бремени, которое они несли на двоих. Он осторожно поставил его на прикроватную тумбочку, стакан тихо звякнул о дерево. Саксонец наклонился над кроватью, коснувшись рукой мягкого одеяла.       — Хайни, — мягко прошептал он, — Мне нужно отлучиться. Выпей это, если захочешь.       Генрих пошевелился, веки его затрепетали, открываясь. Боль никуда не делась.       — Куда ты? — спросил он, голос его был хриплым от сна.       — Мне нужно на работу, — ответил Рейнхард, не отрывая взгляда от лица возлюбленного, — Но я вернусь, как только смогу.       Рейхсфюрер кивнул, его рука потянулась и схватила Рейнхарда за предплечье. Прикосновение было словно удар током, напоминание о страсти, питавшей их любовь вопреки тьме, окружающей их.       — Я буду в порядке, — пробормотал магистр черного ордена, и голос его был тонкой нитью, едва различимой в тишине.       Сердце Гейдриха сжалось от отваги, звучавшей в голосе возлюбленного, от силы, которую он проявлял, несмотря на страх.       — Я знаю, — ответил начальник РСХА, — Но мне нужно, чтобы ты мне кое-что пообещал.       Взгляд Генриха впился в него, в глубине глаз читался вопрос.       — Что?       — Не делай глупостей, — произнес Рейнхард тихим, твёрдым голосом, — Я справлюсь. Просто… лежи в постели и не думай ни о чем плохом.       Гиммлер кивнул, крепко сжимая руку любовника.       — Обещаю, — прошептал Хайни.       Рейнхард наклонился и прикоснулся губами ко лбу Генриха. Целомудренный жест, противоречащий буре эмоций, бушующей внутри него.       — Я люблю тебя, — сказал обергруппенфюрер, и слова прозвучали почти неслышно.       Серо-зелёные глаза закрылись, на губах появилась легкая улыбка.       — Я тоже тебя люблю, — пробормотал баварец, и эти слова были словно теплые объятия, окутывающие их обоих.       Бросив последний долгий взгляд, Рейнхард повернулся и вышел из комнаты, тяжесть его слов повисла в воздухе.

***

      Дорога в штаб-квартиру СС была размытой пеленой дождя. Ритмичный шелест дворников сливался с бешеной скачкой мыслей. Страх и гнев сплелись в клубок, давящий на Рейнхарда, словно свинцовый плащ. Впереди возникли ворота, суровое напоминание о мире, в который он возвращался. Обергруппенфюрер глубоко вздохнул, готовясь к главной роли в своей жизни. Охранник у ворот резко отдал нацистское приветствие, узнав машину. Ворота отворились, и «Мерседес» проехал. Тяжелый стук закрывающегося за ним механизма эхом отозвался в ушах, словно щелкнула дверца тюрьмы.       В штаб-квартире царило напряжение, словно перед грозой. Присутствие фюрера ощущалось как зловещая тень, нависшая над обычно невозмутимыми офицерами СС. Гейдрих припарковал машину, сердце бешено колотилось в груди, когда он вышел на холодный, влажный воздух. Казалось, булыжники под ногами шептали предостережения, отголоски секретов, которые он должен сохранить.       Вальтер Шелленберг ждал единственного друга в холле, красивое лицо было напряжено.       — Рейнхард, — тихо прошептал бригадефюрер. — Где он?       Рейнхард встретил взгляд подчиненного, не дрогнув ни единым мускулом.              — Нездоров, — отрезал он, его голос был сталью, — Он попросил меня заменить его сегодня.       Глаза Шелленберга впились в начальника, словно искали трещину в непроницаемом фасаде. Но там была лишь выдержка.       — Понятно, — произнёс Вальтер, тщательно выдерживая нейтральный тон.       Они вошли в конференц-зал. Тяжелая дверь за ними захлопнулась, и гулкий стук эхом прокатился по необъятному пространству. Комната кишила самыми влиятельными людьми Рейха, их взгляды — острые, как бритвы — оценивали каждого. Во главе стола восседал Адольф Гитлер. В его холодных глазах плясали голодные огни, взгляд хищника скользил по комнате в поисках жертвы. Тишина была такой плотной, что звенела в ушах, воздух наэлектризовался от ожидания.       — А, Гейдрих… — протянул австриец, в голосе — еле уловимая насмешка, — Где же наш дорогой Рейхсфюрер?       Челюсти Рейнхарда сжались, но голос остался ровным, взгляд — прикован к фюреру.       — Он почувствовал недомогание, мой фюрер, — ответил обергруппенфюрер, и в голосе слышалось напряжение сжатой пружины, — Меня попросили занять его место сегодня.       Глаза Гитлера сузились, на губах заиграла змеиная улыбка.       — Ах, бедняжка… — прошипел он, и сарказм сочился из каждого слова, — Всё ещё не в состоянии выполнять свои обязанности?       Напряжение в комнате достигло пика, колкость в словах неудавшегося художника была нестерпимой. Взгляд Шелленберга метался между двумя мужчинами, пальцы судорожно сжимали папку. Он знал правду и понимал, что происходит что-то страшное.       — Гиммлер в последнее время немного разочаровывает, не правда ли? — продолжал Гитлер, не сводя глаз с лица Рейнхарда, — Вечно нуждается в том, чтобы его баловали.       Вальтер почувствовал, как внутри все похолодело, сердце бешено заколотилось в груди. Если фюрер узнает об их тайне, это будет означать неминуемую смерть. И все же он не смог сдержать вспышку гнева, промелькнувшую на лице.       — Герр Гиммлер — преданный слуга Третьего Рейха, — твердо заявил Рейнхард, — Но его здоровье имеет первостепенное значение.       В этих словах прозвучало предупреждение, тонкий намек на то, что все они — лишь пешки в этой смертельной игре. Но в них же ощущался скрытый вызов, намек на любовь, которая осмелилась так ярко гореть в тени режима.       Улыбка Гитлера стала ещё шире, в глазах вспыхнула злоба.       — Действительно, — проговорил он шелковистым голосом, полным угрозы, — Но, возможно, пришло время для новой крови, для тех, кто способен подняться на вершину?       Напряжение в комнате стало осязаемым. Шелленберг шагнул вперед и положил папку на стол с резким стуком.       — С вашего позволения, мой фюрер, — начал он ровным голосом, — Мы добились значительного прогресса в выявлении оставшихся заговорщиков. Прошлой ночью были произведены аресты.       Комната замерла, воздух наполнился ожиданием. Это был момент, которого все ждали, момент, когда петля затягивалась на шеях тех, кто осмелился бросить вызов их власти.       — Ах, да, — глаза Гитлера загорелись, — Расскажите мне, Шелленберг, кого мы поймали?       Начальник Абвера открыл папку, сердце бешено колотилось. Лица смотрели на него со страниц, мрачное напоминание о жизнях, которые они собирались сломать.       Собрание длилось непозволительно долго, но мысли Рейнхарда были далеко. Он слушал доклад друга вполуха, постоянно думая о своем милом Хайни и стремясь поскорее оказаться рядом с ним. Чертово дежавю. Несколько недель назад обергруппенфюрер находился в таком же положении, но тогда жизнь Генриха висела на волоске. Сейчас же рейхсфюрер был дома, в безопасности, но надолго ли? Гейдрих исподтишка бросал взгляд на часы, мысленно торопя их. Однако время тянулось мучительно медленно, и это сводило обергруппенфюрера с ума. Адольф же наслаждался, слушая о все новых и новых убитых людях. Германия для него давно уже стала личной большой игрушкой, а люди — оловянными солдатиками, которыми не жалко было пожертвовать. Одни умрут — другие родятся, и война за мировое господство продолжится. Лишь один Гитлер еще верил в успех, не желая видеть очевидного.

***

      Генрих метался в постели, простыни, пропитанные потом, прилипли к его вспотевшему телу. Он протянул руку, нащупал прохладный стакан на прикроватной тумбочке, конденсат от воды оставил мокрые следы на дереве. Рейхсфюрер с трудом сел, и комната тут же поплыла перед глазами. Повязки на голове стали влажными за время лихорадочного утра, ткань прилипла к коже. Мужчина нащупал стакан, пальцы дрожали, когда он поднес его к губам. Вода была ледяной, что заставило Гиммлера окончательно прийти в себя. Он жадно пил, чувствуя, как жидкость успокаивает пересохшее горло. Вкус воды был слегка металлическим, напоминая о таблетках, принесших кратковременное облегчение от боли. Чёрный иезуит потянулся к тумбочке в поисках пузырька, холодный пластик успокаивал кончики пальцев. Он знал, что не должен принимать ещё одну таблетку так скоро, но боль была живым существом, зверем, который грыз края и без того неустойчивого сознания.       Дрожащими руками Генрих открутил крышку и вынул одну таблетку, его глаза слезились от напряжения. Положил её на язык, чувствуя, как растворяется горький вкус. Откинулся на подушки, прижав холодный стакан ко лбу. Мужчина чувствовал дом вокруг себя, стены шептали об отсутствии Рейнхарда. Тишина была резким контрастом с хаосом, который обычно заполнял серые дни, какофония мыслей теперь усиливалась тишиной. Страх, доведший Хайни до отчаяния несколько часов назад, теперь ощущался тупой пульсацией на заднем плане, но именно любовь, яростная, непреклонная любовь, которую Рейнхард подарил ему, удерживала рейхсфюрера от безумия.       Магистр чёрного ордена рывком сел, одеяло безвольно сползло с плеч. Комната поплыла, словно сквозь мутное стекло, калейдоскоп теней и обрывков воспоминаний. Дрожащей рукой баварец потянулся к телефону на тумбочке, пальцы судорожно нашаривали гладкий пластик трубки. Ему нужен был Рейнхард, как воздух, чтобы услышать его голос, убедиться, что он не один в этом кошмаре.       Он набрал номер офиса любимого, цифры вставали на место с механической, пугающей точностью. Линия прозвонила раз, другой, третий… тишина. Страх сжал ледяным узлом внутренности, парализовал волю. Почему он не отвечает? Генрих попробовал снова, сердце билось о ребра, словно раненная птица, с каждым неотвеченным гудком. Тишина издевалась, хохотала в лицо, жестокая шутка обезумевшей вселенной.       Гнев вспыхнул, как лесной пожар в груди, грозя поглотить остатки разума. Он швырнул телефон на пол, пластик с глухим стуком ударился о дерево.       — Чёрт возьми, Рейнхард… — прошептал Гиммлер сорвавшимся голосом, — Где ты? Он знал, что не сможет лежать здесь, в ожидании ответов, которые могут никогда не прийти. С приливом отчаянной решимости, вопреки слабости, рейхсфюрер вытолкнул себя из кровати, ноги предательски подкосились. Ему нужно добраться до Рейхсканцелярии, узнать, что происходит.       Пол обжёг холодом босые ступни, ледяная дрожь пронзила всё тело. Но гнев горел неугасимым пламенем, выжигая последние следы лихорадки. Гиммлер побрёл в ванную, цепляясь за стену, как утопающий за соломинку. Зеркало отразило жестокую правду, суровое напоминание о его уязвимости. Лицо — мертвенно-бледное, под глазами залегли багровые тени, резко контрастирующие с бледной кожей. Повязки на голове казались кричаще-белыми на фоне строгости пижамы, вопиюще не соответствовали привычному облику. Дрожащими руками Хайни наполнил раковину ледяной водой, фарфор обжёг ладони. Он плеснул воду в лицо, ледяной шок пронзил затуманенное сознание вспышкой ясности. Рука потянулась к бритве, тяжесть металла в ладони внушала подобие спокойствия.       Бритье было мучительным, движения неуверенными, руки тряслись от ярости. Но Гиммлер упорствовал, потребность вернуть хоть какую-то видимость контроля подавляла страх. Вода в раковине окрасилась в нежно-розовый цвет. Воздух наполнился успокаивающим ароматом лосьона для бритья, запахом лучших дней. Дней, когда они с Рейнхардом делили эту комнату, когда их утра были наполнены рутиной и любовью.       Гиммлер закончил, скривившись от боли, розовая вода утекала в слив. Он чувствовал себя немного лучше, лишённое щетины, гладко выбритое лицо — маска непокорности. Он повернулся к душевой кабине, потребность в чистоте стала непреодолимой.       Горячие струи воды обрушились долгожданным шквалом, пар клубился вокруг, заполняя комнату туманной дымкой. Рейхсфюрер шагнул под поток, позволяя ему обжигать тело, тепло — временный бальзам для разъедающих душу страхов. Но, когда он потянулся, чтобы отрегулировать температуру, волна головокружения накрыла его с головой, ноги предательски подкосились. Сдавленно выругавшись, баварец рухнул на пол, вытянув руку, чтобы опереться о холодную плитку. Душевой шланг обрушился на него, вода барабанила по плечам.       В руке вспыхнула острая боль, болезненным напоминанием о разбитом стекле, случившемся утром. Генрих сжал кулак, отчаянно желая, чтобы дискомфорт отступил. Но он остался, постоянная пульсация, эхом отдающаяся в висках. Рейхсфюрер глубоко вдохнул, пар наполнил лёгкие, и медленно начал намыливать тело. Поначалу движения были неуклюжими, но привычность задачи принесла с собой подобие спокойствия. Запах мыла, смесь сосны и мяты, успокаивал, возвращая его в леса, где он часто бывал в юности, туда, где мир был проще, не таким пугающим.       Вода лилась по лицу, обжигая глаза, смывая остатки мыла. Тепло было спасением, коконом, укрывающим от ледяной реальности, ожидающей за пределами наполненной паром комнаты. На мгновение чёрный иезуит позволил себе просто сидеть там, ощущая, как вода омывает его скорченное тело. Мужчина медленно намыливался, мыло скользило по коже, смывая пот и грязь лихорадочного утра. Руки замерли на висках, кончики пальцев очерчивали линию роста волос. Они отросли сильнее, чем обычно, некогда острые края теперь смягчились непокорными завитками, цепляющимися за кожу. Он глубоко вздохнул и потянулся за шампунем. Выдавил немного на ладонь, прохладный гель резко контрастировал с теплом воды. Рука дрожала, когда он втирал его в волосы, нежный массаж — резкое напоминание о том, как много изменилось. Раньше он брил голову чуть ли не наголо, в немецком стиле, символизируя свою преданность нации, декларируя верность делу и непоколебимым воинским устоям. Теперь волосы росли бесконтрольно, безмолвный бунт, говорящий громче любых слов. Генрих смыл шампунь, вода стекала по шее и плечам. Страх остался, но он больше не был единственным чувством. Теперь был ещё и гнев, горячий, обжигающий гнев, подпитывающий его решимость.       Пока вода продолжала струиться вокруг, он увидел в своём воображении бритву, сверкающую и острую. Простое решение, выход из боли и страха. Один быстрый порез — и всё закончится. Больше не нужно прятаться, лгать, жить в постоянном страхе разоблачения. Но затем перед глазами возникло лицо Рейнхарда, любовь в его взгляде была неоспорима. А что, если возлюбленного не поймали? А что, если он борется за них, рискуя всем, чтобы сохранить их любовь в тайне? От этой мысли в горле встал ком, слезы смешались с водой, льющейся по лицу. Гиммлер осознал, что не может этого сделать, не так. Не зная правды. Он должен верить, что с Рейнхардом всё в порядке, что он делает всё возможное, чтобы защитить их.       Медленно Хайни поднялся на ноги, вода продолжала обрушиваться на плечи. Он стоял, опустив голову под струями, вода — завеса, скрывающая мир за пеленой дождя. Казалось, сама сила капель пытается смыть страх, очистить от сомнений, грозящих поглотить его целиком. Казалось, он простоял там целую вечность, позволяя воде успокоить уставшее тело и душу. Рейхсфюрер глубоко дышал, вдыхая пар, чувствуя, как жар проникает в кости. Это была странная медитация, безмолвная битва с голосами в голове, шепчущими об отчаянии.       Наконец, дрожа, он вышел из душа, холодный воздух обжёг кожу, как пощечина. Мужчина потянулся за полотенцем, мягкая ткань — долгожданное облегчение для измученной кожи. Он обернул его вокруг талии, махровая ткань согревала и успокаивало. Баварец глубоко вздохнул, в воздухе витал аромат сосны и мятного мыла. Это была маленькая победа, акт заботы о себе перед лицом надвигающегося хаоса. Он сможет; он должен. Ради Рейнхарда, ради их любви, ради будущего, о котором они осмелились мечтать.       С новообретённой решимостью Генрих вышел из ванной в холодный, пустой коридор. Дом был склепом, молчаливым стражем, хранящим их секреты. Босые ноги ступали мягко по холодному дереву, каждый шаг — заявление о непоколебимых намерениях. Он не позволит страху победить.       Дверь в спальню — барьер, врата в неизвестность. Магистр черного ордена помедлил, собираясь с силами, прежде чем толкнуть её. Кровать была не заправлена, на подушках — вмятина от его головы. Он двинулся к шкафу, тяжёлому дубовому гиганту, оплоту нормальности в бушующем море теней. Гиммлер достал свежую рубашку, ткань — хрустящая и накрахмаленная. Простое действие — одеваться, но оно ощущалось, как надевание брони, щита против неизвестности, ждущей снаружи.       Одежда казалась чужой на коже, ткань напоминала о жизни, которую он вёл до взрыва, до того, как мир погрузился во тьму. Но, застегивая рубашку, в то же время Генрих почувствовал слабый укол воспоминания о прикосновениях Рейнхарда, о том, как тот помогал ему одеваться когда они ещё были в больнице.       Следующими были брюки, ткань скользнула по ногам с лёгким шелестом. Рейхсфюрер потянулся за ботинками. Он замер на мгновение, рука застыла над левым ботинком. Это было последнее, что он видел перед взрывом, последний образ, выжженный на сетчатке, прежде чем тьма поглотила его. Мужчина глубоко вздохнул, рука слегка дрожала и он сунул ногу в ботинок. Шнурки оказались испытанием, но он справился, завязав их с ловкостью, удивившей его самого. Маленькая победа, декларация независимости.       Затем форма, ткань — жёсткая и негнущаяся. Каждая пуговица — битва, пальцы неуклюже возились с крошечными петлями. На ткани ещё держался едва уловимый запах одеколона Рейнхарда. Призрачное присутствие, напоминание о человеке, которого он любил, человеке, который отчаянно боролся за их секрет.       Бинты на голове ощущались терновым венцом, постоянным напоминанием о цене, которую он заплатил за свою любовь. Но, накладывая новые повязки, мягкие и прохладные на коже, Гиммлер почувствовал, как его охватывает волна решимости. Он не позволит своей инвалидности покорить его; он не станет жертвой судьбы.       Наконец, баварец потянулся за фуражкой. Черная ткань резко контрастировала с ослепительной белизной бинтов. Он надвинул её на лоб, козырёк — щит, отбрасывающий тень на глаза. Символ его ранга, его власти в режиме, но и насмешка над человеком, которым он когда-то был.       Генрих застыл на миг, обуздывая бурю внутри, его отражение в зеркале — лишь призрачный, расплывчатый силуэт. Человек, смотревший оттуда, казался чужим, тенью прежнего «я». Но в этой размытой маске тлела искра непокорности, язычок пламени надежды, который отказывался угаснуть в пепле отчаяния. С едва заметным кивком этому шаткому подобию себя, он отвернулся и покинул спальню, дверь за ним бесшумно закрылась. Дом был лабиринтом, роскошной, но душной тюрьмой, которую он сам воздвиг. Каждый шаг — осознанный вызов, безмолвное заявление о том, что страх не властен над ним.       Рейхсфюрер спускался по парадной лестнице, каждой ступеньке которой вторили воспоминания о жизни, которую он создал — жизни, превратившейся в искусно выписанный фасад. Ладонь скользила по отполированным перилам. Дерево было холодным и надменным. В коридоре монотонно тикали напольные часы, их ровный, механический ритм — метроном для того хаоса, что бушевал в голове.       В холле на столике ждал телефон. Тяжелая трубка холодила руку, пока черный иезуит набирал номер своего личного водителя. Гудок раздался раз, другой и вот — щелчок соединения.       — Герр Штайнер, — произнес Генрих, стараясь придать голосу твердость, хотя внутри все дрожало, — Мне нужно, чтобы вы немедленно подъехали.       Голос водителя прозвучал приглушенно, далеким эхом, но в этой привычной уверенности было нечто, возвращающее к реальности.       — Да, герр рейхсфюрер, — ответил Штайнер, — Я уже в пути.       Ожидание казалось невыносимым. Каждый удар часов был насмешливым напоминанием о том, как неумолимо утекает время. Но Гиммлер стоял, вцепившись в перила, не позволяя себе поддаться панике. В доме царила тишина, нарушаемая лишь приглушенным гулом города за стенами, — резкий контраст с той какофонией, что бушевала в мыслях.       Наконец, рокот мотора стал различимее, фары автомобиля скользнули по паркету, когда машина въехала на подъездную дорожку. Входная дверь распахнулась и в лицо ударил свежий воздух. Водитель стоял в дверном проеме черной тенью, молчаливым стражем.       — Герр рейхсфюрер, — произнес шофер, вскинув руку в нацистском приветствии. Генрих почувствовал укол вины за эту чопорную формальность. Карл видел его в моменты слабости, возил на бесчисленные тайные встречи и скрытые рандеву. Но сейчас, в его нынешнем, уязвимом состоянии, дистанция между ними казалась непреодолимой.       — Здравствуй, Карл, — хрипло произнес Гиммлер.       — Мы волновались, герр рейхсфюрер. Как приятно видеть вас на ногах, — сказал Штайнер, а затем открыл перед Генрихом дверцу машины и, будто предлагая опору, слегка коснулся его руки в перчатке. Легкое давление подтолкнуло рейхсфюрера вперед.       — Спасибо, Карл, — пробормотал Гиммлер, его голос был почти неслышен. Он опустился на заднее сиденье. Холодная кожа безжалостно прижалась к его коже. Магистр черного ордена глубоко вдохнул, вдыхая знакомый запах автомобильного салона — смесь кожи и бензина. Этот запах всегда был для него своего рода утешением посреди бури, в которую превратилась его жизнь.       Когда Карл захлопнул дверцу, завершенность этого действия отозвалась тяжелым эхом. Генрих покидал безопасное убежище дома, отправляясь навстречу неизвестности. Сгущающаяся снаружи тьма отражала его внутреннее смятение, тени превратились в холст для его страхов.       — Куда, герр Гиммлер? — спросил Штайнер, садясь за руль.       — В Рейхсканцелярию, — ответил глава SS, стараясь говорить твердо, несмотря на предательскую дрожь в голосе. Карл кивнул, на мгновение встретившись с начальником взглядом в зеркале заднего вида, а затем повернул ключ зажигания. Двигатель взревел и машина содрогнулась. Фары пронзили тьму, выхватывая из ночи полоску подъездной дорожки, которая становилась все короче по мере того, как они удалялись от дома.       За окном мелькали размытые силуэты уличных фонарей и угрюмых зданий, Берлин проносился мимо, как наваждение. Карл молчал, нарушая тишину лишь ровным гулом мотора и шелестом шин по мокрому асфальту. Генрих откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, погружаясь в водоворот мыслей.       — В тот день, герр рейхсфюрер, — напряженно начал Карл, — именно я вынес вас из Волчьего логова.       Глаза Генриха резко распахнулись, сердце пропустило удар. Он никогда не спрашивал, не хотел знать подробностей своего спасения. Память об этом событии была черной дырой, зияющей пустотой в сознании, которую он заполнял лишь обрывками лихорадочных снов.       — Прости, Карл, — хрипло начал рейхсфюрер, — Я не хотел…       Но слова шофера прорвали плотину молчания, выпустив на волю реку невысказанного ужаса, который слишком долго томился в заточении.       — Там был настоящий хаос, герр рейхсфюрер. Взрыв, крики, запах горелой плоти… — голос Штайнера звучал приглушенно, воспоминания глубоко врезались в его память. — Вы были… — Он запнулся, с трудом сдерживая поток захлестнувших его эмоций. — Вы были весь в крови, ваше лицо… — Он с трудом сглотнул. — Ваше лицо было все в крови.       Генриха затошнило от картины, нарисованной Карлом. Он вспомнил кровь, хлынувшую из носа, её металлический привкус во рту, ощущение тепла, когда она просачивалась между губ. Это воспоминание было погребено под толстым слоем боли и страха, он не позволял себе даже думать об этом.       — Я пытался остановить это, — продолжал Карл, в его голосе слышалось напряжение, — Я прижимал ткань к вашему носу, но это было всё равно что пытаться остановить наводнение носовым платком. — Водитель с трудом перевел дыхание. — Кровь… она просто продолжала течь. А потом… — Он замолчал, встретившись с Генрихом взглядом в зеркале заднего вида. В его глазах отражался невысказанный ужас того дня.       Гиммлер невольно коснулся лица, пальцы осторожно ощупали повязки, закрывавшие голову. От мысли об его ослепшем взгляде, об ужасе, который, должно быть, отражался в его глазах, у него сжалось сердце. Он никогда не задумывался о том, каким он выглядел в глазах окружающих, о том, насколько он стал зависим от их милосердия.       — Доктор сказал, что это чудо, — прошептал Карл, — Что вы вообще выжили.       Машина остановилась, двигатель работал на холостом ходу. Штайнер поставил машину на парковку. Тишина сгустилась, словно тяжелое одеяло, заглушая все звуки города. Генрих сделал глубокий, прерывистый вдох, запах кожи смешался с легким металлическим привкусом крови, всё ещё витавшим в его ноздрях, — призрачным эхом того рокового дня.       — Спасибо, Карл, — пробормотал рейхсфюрер, его голос дрожал от невыплаканных слез, — За все.       Водитель кивнул, не отводя взгляда от зеркала заднего вида.       — Это был мой долг, герр рейхсфюрер, — произнес шофер, но в его словах звучало что-то большее — общая боль и молчаливое понимание, — Но вы боролись, — добавил он с ноткой восхищения, — Даже истекая кровью, вы боролись, чтобы остаться с нами.       Дверь машины со стороны водителя распахнулась, впуская холодный ночной воздух. Карл вышел и обошел машину, чтобы открыть дверцу Генриху. Его движения были отточенными и уверенными. Генрих помедлил, собираясь с духом. Мир вокруг расплывался в калейдоскопе света и теней. Баварец глубоко вдохнул, вдыхая запахи города, смешанные с ароматом кожи автомобильного сиденья. Он чувствовал на себе взгляды охраны, когда выходил из машины. Охранники у ворот штаб-квартиры напряглись, увидев рейхсфюрера, шок отразился в том, как они вытянулись по стойке смирно.       По дороге в кабинет Гиммлера окружало размытое море лиц, калейдоскоп шока и благоговения. Он нес голову высоко, его шаг был размеренным и уверенным. Каждый его шаг был заявлением о силе. Он был тем же человеком, которого они знали, тем, кто планировал бесчисленные жестокие и бесчеловечные операции против врагов Рейха, тем, кто шептал секреты на ухо фюреру. Тьма, окружавшая его, была плащом, щитом, скрывавшим страх и сомнения, которые грозили поглотить его.       Двери кабинета распахнулись, тепло и свет хлынули в холодный коридор. Генрих вошел внутрь, и знакомый запах кожи и сигарного дыма окутал его, словно утешительное объятие. Все было так, как он оставил: карты и донесения аккуратно разложены на столе, кресло ждало своего хозяина. Он подошел к столу, рука скользнула по гладкой поверхности дерева и он опустился в кресло. Кресло застонало, кожа заскрипела под его весом. Черный иезуит чувствовал тяжесть мира на своих плечах, бремя его секретов давило, как свинцовая корона. Но несмотря ни на что, он был непоколебим. Тьма не сломила его, не похитила его решимости. Он по-прежнему был королём в своем замке, в крепости, которую сам воздвиг, в оплоте гордости, возвышавшемся над хаосом. Серо-зеленые глаза были закрыты, но внутренний взор был остр, он видел сквозь тени суть вещей.       Гиммлер услышал приближающиеся шаги и увидел Карла Вольфа, поспешно отдающего нацистское приветствие.       — Сообщите фюреру, что я прибыл, — произнес рейхсфюрер, — и требую немедленной аудиенции.