Близнецы Вэй Ина

Спустя несколько томительных дней тишину Гусу Лань дерзко разорвали чужие голоса. – Мы требуем встречи с главой! – женщина выкрикивала слова, полные ярости и отчаяния. В итоге, ее провели в Цзинши, где обычно царили покой и умиротворение, но сейчас повисла тяжелая атмосфера. Братья, словно скорбящие ангелы, в очередной раз пытались достучаться до сердец юных учеников, чьи кулаки обагрились невинностью детской злости. – Юань, дитя мое, почему ты так часто ввязываешься в драки в последнее время? – Лань Чжань бережно коснулся лица мальчика, заглядывая в глубину его глаз, пытаясь понять бурю, что терзала его душу. – Они… они плохо говорят о маме Вэй Ине! – голос Юаня дрожал от обиды и любви, словно тонкая нить, связывающая его с утраченным раем. – Это не повод для насилия, Юань. Помни о правилах, дитя мое. А если бы тебя застал учитель Лань? – Лань Чжань осекся, чувствуя, как боль пронзает его сердце. – Цзинъи? – Хуань вопросительно взглянул на своего сына, видя в его глазах лишь потоки слез, не находя слов, способных выразить его страдания. Мальчики нутром чуяли: попадись они в цепкие лапы Циженя, их отцам грозила не просто буря, а настоящий девятый вал бедствий. Особенно это касалось Лань Чжаня, укравшего в своем сердце Анью, сестру Сычжуя, чья нежная кожа помнила лишь побои и унижения господ, которым она была вынуждена служить, словно бедная птичка в золотой клетке. Цижень безжалостно вернул бы ее обратно в этот кромешный ад, где жизнь, казалось, вытекала сквозь пальцы, как вода. От этой мысли у обоих мальчишек слезы хлынули с новой силой, обжигая щеки, словно раскаленное железо. Анья, маленькое солнышко, пробивающееся сквозь тучи горя, подошла к брату. – Юань, геге не стоит драться и плакать. Маме Ину это не понравилось бы, – пролепетала она, вытирая его слезы своими крошечными ладошками, словно унимая бурю одним прикосновением. – Ванцзы, а почему она постоянно называет Сычжуя геге? – тихо спросил Сичень, словно боясь спугнуть ускользающую истину. – Они же двойняшки, если не близнецы! – Я и сам не знаю! – Лань Чжань вдруг осознал, что до этого момента даже не задавался этим вопросом, словно ослепленный повседневностью. Вопрос повис в воздухе, как дамоклов меч, заставляя задуматься о тайнах, скрытых в глубинах чужой души. Сердце Аньи колотилось в груди, словно пойманная птица. Она вцепилась в белоснежные одежды Лань Чжаня, ища в нем защиты от надвигающейся бури. Ее маленький мир, еще недавно такой безопасный и полный любви, грозил рухнуть в одночасье. В глазах стояли слезы, но она старалась сдерживать их, чтобы не показывать свой страх этим чудовищам за дверью. Сичень, собрав остатки самообладания, шагнул вперед. В его голосе звучала твердость, но внутри все дрожало от страха за Анью и за весь клан. -Прошу успокойтесь, госпожа, – произнес он, стараясь говорить ровно и уважительно. не забывая при этом улыбаться. – Что за недоразумение произошло? Прошу вас, объясните. Он знал, что любое неосторожное слово может разжечь пламя гнева и привести к непоправимым последствиям. За дверью воцарилась зловещая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием разъяренной женщины. Казалось, время замерло в ожидании рокового ответа. Анья, прижавшись к Лань Чжаню, чувствовала, как его руки крепко, но нежно обнимают ее, словно пытаясь создать непробиваемую броню от внешнего мира. В этом объятии она ощущала проблеск надежды, тонкую нить, связывающую ее с любовью и безопасностью .Внезапно дверь с грохотом распахнулась, и на пороге появилась женщина, чье лицо исказила гримаса ненависти. Ее глаза горели яростным пламенем, а голос звучал как удар хлыста: -Недоразумение?! Твой выродок похитил мою дочь! Верни её немедленно, молю! Иначе я… я вырву с корнем ваш проклятый клан, сотру его с лица этой земли! Анью задрожала всем телом, словно осенний лист на ветру, и, ища защиты, уткнулась лицом в складки белоснежных одежд Лань Чжаня. В её юном сердце теплилась лишь одна отчаянная молитва: пусть этот кошмар поскорее отступит. К ним робко присоединился Цзинъи, его глаза, обычно полные озорства, сейчас отражали такой же неподдельный ужас, что и в глазах его подруги. Сичень набрал в грудь ледяного воздуха и, сохраняя внешнее спокойствие, словно гладь озера перед бурей, продолжил: – О ком вы говорите? – Ах, да о мальчишке… Как же этого щенка звал этот ебанутый заклинатель… – она запнулась, а в глазах Сиченя уже плясали молнии, готовые испепелить её за оскорбление брата. – Вспомнила! Я говорю об этом выродке, Сычжуе! –Я настоятельно прошу вас не оскорблять людей моего клана, — ледяным тоном отрезал Сичень, вкладывая в каждое слово всю тяжесть своего неодобрения и не скрываемую угрозу. Сычжуй робко выглянул из-за широкой спины Цзэу-цзюня, словно птенец, ищущий защиты от бури. В ту же секунду женщина, подобно разъяренной фурии, обрушилась на мальчика. — Папа, на помощь! — истошно завопил Сычжуй, когда когтистая тварь вцепилась в его волосы, словно голодный зверь в добычу. Но не успела она насладиться своей жестокостью, как её глотку стиснула стальная хватка. — Руки прочь от моего сына! — каждое слово Лань Чжаня звучало как удар грома, в котором клокотала ярость тысячелетней бури. Лицо его исказилось гневом, мрачнее тучи, предвещающей ураган. Глаза метали молнии, прожигая тварь насквозь, а руки сжимали её горло, словно корень векового дерева, вырванного из земли. Неудивительно, что Юминг трепетала перед ней. Эта женщина была воплощением самого дьявола. Лань Чжань вышвырнул женщину из Цзинши, словно сломанную куклу, и следом вышел сам, его лицо – маска невыразимой ярости. – А-Чжань, что здесь творится? – Цижень с ужасом смотрел на распростертое тело. – Она посмела… осквернить наших детей! – Сичень, выйдя вслед за братом, с нежностью в глазах посмотрел на него, а затем, преисполненный леденящей ярости, схватил женщину за волосы, словно за гриву мерзкого зверя. – Что вы делаете! – взвизгнула та, пытаясь ударить главу ордена, но Сичень был неумолим. Её потащили к барьеру, как ненужную вещь, и выбросили за его пределы. – И чтобы я больше никогда не видел вас здесь! – Голос Лань Сиченя впервые дрожал от гнева, – Вы осмелились обругать моего брата, опорочили имя племянника и… избили детей! – В его глазах плескалась буря, холодная и беспощадная, когда он смотрел на жалких тварей, посмевших явиться в их обитель. Ярость и сострадание боролись в его душе, но одно было ясно: за свою семью он готов стоять до конца. Дни текли, словно мутная река, унося с собой воспоминания о мимолетном визите. Лань Чжань почти забыл о незваном госте, как вдруг у дверей Цзинши возник господин Аньи. Увы, надеждам его не суждено было сбыться. Грубая реальность обрушилась на него, словно ледяной обвал. С сердцем, полным горечи и разочарования, он был изгнан из клана пинком под зад, словно жалкий щенок. Три дня пролетели, словно в тревожном сне, и вот уже глава клана и его брат, с тяжелым предчувствием в сердце, отправились на собрание. Оставляя детей одних, они искренне надеялись, что беда обойдет их стороной. Но судьба, словно безжалостный палач, уже занесла над ними свой топор, готовая обрушить всю свою жестокость. Их надежды оказались лишь хрупким стеклом, разбившимся о скалу горькой реальности. В день возвращения с собрания, словно гром среди ясного неба, явились господин и госпожа Аньи и, не тратя времени на приветствия, бросились к Циженю. — Здравствуйте… Мы пришли к вам, принеся с собой страшное горе, — промолвила женщина, и из глаз её хлынули слёзы, обильные и горькие, словно отравленные. — Что же случилось? — Цижень, настороженный и недоверчивый, окинул её взглядом — Один из ваших людей… украл нашу дочь! — вскрикнула она, захлёбываясь рыданиями, словно тонущий в пучине отчаяния. Сердце старика дрогнуло, тронутое этим отчаянным спектаклем. Сочувствие, как волна, накрыло его, готовое затопить все сомнения.Словно гром среди ясного неба, созвал он всех, и велел обыскать каждый уголок, каждый дом, словно хищник, выслеживающий добычу. И вот, словно пойманная в сети бабочка, девочка была обнаружена в обители Лань Ванцзи. Когда скрипучая дверь распахнулась, Анья и Сычжуй, словно два перепуганных воробья, выпорхнули навстречу, надеясь увидеть светлый лик Лань Чжаня, но вместо этого их взору предстала грозная фигура Циженя и свита господ, словно воплощение неотвратимой судьбы. -Ах, Анья!! Доченька!! - воскликнула женщина, бросаясь к ней, словно к спасительному маяку в бушующем море. Благо, лик девочки был изменен, словно покрыт пеленой тайны, и сходство с ее родителем, Вэй Усянем, было едва уловимо. Сычжуй же, словно верный страж, мгновенно укрыл сестру за своей спиной. -Кто вы и чего хотите? - прозвучал голос девочки, дрожащий, но полный решимости. Она, словно птица в клетке, еще не смирилась с участью. Сердце ее разрывалось от предчувствия разлуки с этим местом, где ее окружали любовью и заботой, словно драгоценным коконом. Горечь поражения терзала грудь, словно ядовитый шип, а неминуемая разлука с братом, словно ледяной кинжал, выбивала воздух из легких и собирала слезы у глаз. Лань Ванцзы, купив по дороге сладостей для детей, с предвкушением возвращался домой. Но подойдя к знакомой бамбуковой изгороди, он замер, словно пораженный громом. Детский плач, полный ужаса и боли, разрывал тишину, словно острый нож. – Что здесь творится?! – крикнул он, в сердце разливался леденящий страх за своих малышей. – Как ты мог украсть ребенка Вэнь Цзы? – Цижэнь казался воплощением гнева, его лицо исказилось в яростной гримасе, будто в тот самый день, когда Ванцзы познал всю тяжесть дисциплинарного кнута. Боль и отчаяние сдавили сердце Лань Ванцзы, предчувствие беды обожгло его душу. Анья и Сычжуй, словно два ростка, переплетенные корнями, стояли в объятиях, не в силах разорвать эту последнюю нить. Слёзы, горькие, как полынь, ручьями текли из глаз, орошая землю прощания. Сычжуй, маленький утес в бушующем море отчаяния, вскинул взгляд на Ханьгуан-цзюня, своего наставника, отца. – Ханьгуан-цзюнь, вы обещали!! – крик, полный предсмертной тоски, вырвался из груди одиннадцатилетнего мальчика, когда его, словно пленника, отрывали от сестры. Лань Чжань, с болью, сжигающей душу, подошёл к детям, пытаясь оградить Анью от неминуемой беды, но его оттолкнули с дерзостью, граничащей с жестокостью. Юминг, словно хрупкую лань, затащили в повозку, и она, как призрак, умчалась вдаль. Сычжуй, подобно стреле, выпущенной из лука, бросился следом, выкрикивая имя сестры, словно молитву: "Анья! Анья!". Но ноги, заплетавшиеся в паутине горя, предали его, и он рухнул на землю. Лань Чжань, с сердцем, разорванным на части, кинулся к сыну, желая поднять его, но ударная волна, словно невидимая стена, отбросила его назад. А мальчик, ведомый лишь отчаянной любовью, продолжал бежать за ускользающей повозкой, за своей ускользающей сестрой, за своим ускользающим детством. – Ты идиот!! – гнев, подобно вулкану, взорвался в Лань Чжане, и он обрушил свой гнев на дядю. – Что ты творишь?! – Цижень, ошеломлённый, отшатнулся. Его племянник, всегда такой сдержанный, поднял на него руку. – Эта девочка – сестра Сычжуя! А те звери, которым ты её отдал, украли её надежду, истязали её душу! – Лань Чжань замолчал, пытаясь унять дрожь в голосе. И в этот момент Цижень, словно молнией пронзенный, осознал всю глубину своей ошибки. Но было уже слишком поздно. Оставалось лишь ждать возвращения Сычжуя, ждать, когда рассеется этот кошмар, ждать… надеясь на чудо. Сычжуй вернулся, как израненный зверь, в глазах плескалось лишь бездонное отчаяние. Он не плакал, нет, его горе было слишком глубоким, чтобы вылиться в слезы. Оно застыло в нем, как лед, сковывая сердце и душу. Он был лишь тенью того светлого мальчика, каким его знали. Лань Чжань, видя его состояние, чувствовал, как мир рушится вокруг. Он готов был отдать все, лишь бы вернуть хоть искру жизни в эти потухшие глаза. Цижень, словно окаменевший, наблюдал за учеником. Его сердце, обычно скрытое за маской строгости, теперь кровоточило. Он осознал, что его попытка "как лучше" обернулась трагедией, что своими руками он разбил хрупкую жизнь двух детей. "Благими намерениями вымощена дорога в ад", – эта фраза эхом отдавалась в его голове, превращаясь в зловещий приговор. Ночи стали особенно тяжелыми. Сычжуй часто просыпался в холодном поту, крича имя сестры. Лань Чжань, не смыкая глаз, сидел рядом, обнимая сына, словно пытаясь защитить его от кошмаров, которые преследовали его во сне и наяву. Он чувствовал себя беспомощным, словно птица со сломанными крыльями, неспособная взлететь и спасти своего птенца. Когда мальчик, наконец, забылся беспокойным сном, Лань Чжань, словно лунный призрак, скользнул к своему тайному дневнику – исповедальне, адресованной лишь одному-единственному адресату: Вэй Ину. Перо его затанцевало по бумаге, выплескивая горечь и раскаяние. Он изливал возлюбленному свою вину за то, что не сумел уберечь хрупкие жизни Юминг и Юаня от жестокой руки разлуки. Каждое слово – осколок сердца, кровоточащий в ночной тиши, мольба о прощении, эхом отдающаяся в пустой комнате. Прости, Вэй Ин, – шептал он, – я не смог… не уберёг… моя вина терзает меня, словно рой злобных пчёл!