Близнецы Вэй Ина

Три года тянулись, словно патока, а в сердце Сычжуя змеей вилась тоска по сестре и глухая, ноющая ненависть к Циженю. Неужели вы думаете, что Лани так просто сдались? О, нет! Они бились, как львы, но все попытки вернуть Анью разбивались о стену упрямства. Цижень, этот лицемер, даже решил пройти и просить, чтобы девочку отправили учиться в Гусу Лань! Но вы только представьте себе эту невероятную, просто вопиющую наглость! Люди, похитившие бедную девочку, взяли и просто указали Циженю на дверь, как будто она надоедливый комар, а не гость! Просто выставили за порог, нагло заявив: "Больше не приходи!" Да уж, такого цинизма свет еще не видывал! Цзинъи, словно одержимый, все чаще ввязывался в потасовки, порой невольно втягивая в них и бедного Сычжуя.Лань Чжань с Сиченем, изнемогая от усталости и стыда, лишь успевали оттаскивать своих сыновей от разъяренных адептов, вымаливая прощения у оскорбленных родителей и давая клятвенные обещания вразумить непокорных детей. Но один страшный день перевернул все с ног на голову! В тот злополучный час Лань Сичень с тревогой ожидал Цзян Чена, моля о помощи в усмирении их общего, неугомонного сына. Детские драки перешли все границы. Мальчишки посмели поднять руки на самого Циженя, нанеся ему побои – поступок, не укладывающийся в голове! И тут Сичень получил весть. Мужчина, не в силах сдержать любопытства, вскрыл послание до прихода законного адресата. Внезапно письмо выскользнуло из его дрожащих рук, а из глаз хлынули слезы отчаяния. Именно в этот трагический момент в комнату ворвался Цзян Чен. – Чего звал? У меня дела! – Ваньинь, пылая гневом и беспокойством, бросил колючий взгляд на главу ордена Гусу Лань. – Ты собираешься заняться сыном?! – Сичень, собрав последние силы, решил не тянуть с разговором о воспитании Цзинъи. – Ты шутишь?! Тебе напомнить, что ты сказал мне 14 лет назад?! – Ярость клокотала в Цзян Чене, готовая вырваться наружу вместе с Цзындянем, но понимание, что это лишь усугубит и без того ужасную ситуацию, заставляло его сдерживаться. – Я помню, что забрал ребенка, пообещав сам заняться его воспитанием, но мальчик словно сорвался с цепи, превратившись в вечного драчуна. – Драчуна?! Да он лишь отражение тебя, Сичень! Твоего вечного желания умиротворить всех и вся, даже ценой собственной чести! Ты хотел вырастить из него идеального адепта Гусу Лань, а получил лишь бунтующего мальчишку, уставшего от вечных правил и запретов! – Цзян Чен задыхался от ярости и обиды, слова хлестали, словно удары кнута. Он подошел ближе, его глаза горели гневом и болью. – Ты забрал у меня возможность быть отцом! Ты думал, что воспитаешь его лучше, чем я? Посмотри, во что ты его превратил! Сичень опустил взгляд, его плечи поникли. Боль утраты разрывала его изнутри, но слова Цзян Чена ранили еще глубже. Он знал, что Ваньинь прав. Он возложил на Цзинъи слишком большие надежды, стараясь оградить его от жестокости мира, но лишь сломал его дух. Слезы вновь навернулись на глаза. – Я… я виноват, – прошептал Сичень, его голос дрожал. – Я хотел лучшего для него… для вас обоих. Я думал, что смогу… Но я ошибся. Я… я ужасный отец. Цзян Чен замер, глядя на сломленного Сиченя. Ярость постепенно отступала, сменяясь знакомым чувством вины и сострадания. Он знал, как сильно Сичень любил Цзинъи, как искренне он старался. И он знал, что письмо, которое Сичень держал в руках, было причиной его отчаяния. – Что там? – тихо спросил Цзян Чен, указывая на обрывок бумаги, валявшийся на полу. – Что случилось? Письмо дышало злобой и отчаянием: "Достопочтенный глава Гусу Лань, надеюсь, память о нас еще жива в вашем сердце. Мы забрали Анью… Эту мерзкую девчонку, порождение скверны Илинского старейшины! С прискорбием сообщаем, что несколько дней назад нелепая случайность оборвала ее юную жизнь. Привезите Сычжуя. Пусть простится с сестрой на похоронах.

Госпожа Сюн."

Взгляд Цзян Чена, словно удар хлыста, обрушился на Лань Сиченя. – Как?! – прохрипел глава Юй Мэнь Цзян, и в этом единственном слове звучала бездна боли и ярости. В ответ Лань Сичень лишь тяжело вздохнул. – Глава, мой брат три года назад привез девочку в Облачные Глубины. Она была жестоко избита, и мы долго боролись за ее жизнь. Но дядя… – Что?! Что выкинул этот старый хрыч?! – Цзян Чен побагровел от гнева, готовый испепелить все вокруг. – Он вернул Анью тем, у кого ее забрали… Сичень опустил голову, чувствуя, как вина тяжелым бременем давит на плечи. Тень трагедии омрачала его лицо. -Сычжуй еще не знает? – Цзян Чен, с болью в сердце, вперил взгляд в Сиченя. Весть, словно удар кинжала, пронзила его душу – письмо о гибели дочери Вэй Ина вырвало землю из-под ног. Он помнил, как сейчас, последние мгновения жизни брата, его угасающий взгляд, его мольбу – позаботиться о детях, ставших теперь сиротами в этом жестоком мире. Горечь утраты затопила его, грозя захлестнуть с головой. — Идем, нужно сообщить ему о гибели сестры, — Сичень с трудом поднялся и пошел к выходу. — Стой, — окликнул его Цзян Чен, преграждая путь. — У меня есть одно предложение! Оба главы встали у входа, словно стражи скорби. — Ну, и что же за предложение у тебя есть? — Сичень поднял на Ваньина глаза, полные тревоги. — Я думаю, лучше созвать весь ваш орден и зачитать письмо при всех! — Глава Юймень Цзян говорил с озлоблением, но в глубине его глаз плескалось море слез. — Ты уверен? Сычжуй, наверняка, кинется в драку на дядю, ведь в гибели его сестры есть и его вина. — Пусть даст этому козлу как следует в морду! — Цзян Чен холодно сверкнул глазами. — Хорошо, но почему ты так этого желаешь? — Лань Хуань взял руку Цзян Чена в свою, заглядывая в его душу. — Вэй Ин… он родитель Сычжуя и его сестры! Я обещал ему позаботиться о детях, а из-за вашего дяди дочь Вэй Ина мертва! Если мой названый брат каким-то чудом жив и скрывается, как я буду смотреть ему в глаза, что я ему скажу?! — Цзян Чен, сраженный горем, опустился на пол. Душераздирающий крик боли и отчаяния вырвался из его груди. Сичень обнял его, пытаясь хоть немного унять его страдания. Боль и чувство вины расцветали и в его собственной душе, отравляя каждый вдох. Мужчины, словно тени, покинули дом, неся с собой тяжкий груз невысказанного. Их шаги были медленными, обреченными – они шли созывать людей, чтобы разделить с ними горечь страшной вести, которая, как ледяной кинжал, вонзилась в их сердца. В доме уже дымился успокаивающий чай, сваренный с такой же горечью и надеждой, что сможет хоть немного облегчить боль, которая неминуемо захлестнет многих. Цзинь Лин, маленький ангел, шел рядом с дядей, цепляясь за его руку, и наивными, полными непонимания глазами смотрел на его слезы, вновь и вновь спрашивая, почему дядя плачет, не ведая, что мир вокруг них навсегда изменился. Большое собрание ордена Гусу Лань напоминало зловещую тишину перед бурей. Лица адептов были напряжены, предчувствие беды висело в воздухе, словно тяжелый, влажный туман. – Дядя, подойди сюда! – В голосе Сиченя впервые прозвучала ледяная сталь, резанувшая по сердцу приказом, от которого кровь застыла в жилах. Цижень, ошеломленный, словно пораженный молнией, приблизился к племяннику и тут же ощутил обжигающую боль пощечины, словно клеймо раскаленного железа, выжигающее на коже отчаяние и горечь. Цижень вздрогнул от неожиданности, ощутив резкую боль и унижение от пощечины. Его лицо побагровело, на щеке проступил яркий красный след. Несколько секунд он молча смотрел на Сиченя, не веря в произошедшее. В его глазах, обычно полных строгости и невозмутимости, мелькнула растерянность, смешанная с гневом. -Сичень! Что… что ты себе позволяешь?! - прошипел Цижень, стараясь сохранить остатки достоинства. Его голос дрожал от ярости, но в нем также чувствовалась боль и непонимание. Он не мог поверить, что племянник, всегда уважавший его и чтивший правила, посмел поднять на него руку. Цижень окинул взглядом собравшихся адептов, чувствуя на себе их удивленные и осуждающие взгляды. Его гордость была задета, а репутация - опорочена. Он всегда ставил честь ордена выше всего, и теперь, из-за этой публичной пощечины, его авторитет был подорван.Вместо ответа Циженю в руки вложили письмо, словно горящий уголь. – Читай! Читай вслух! – истошно потребовал Сичень. В его голосе, надтреснутом от слез, клокотала боль, а гнев обжигал не хуже полыхающего пламени. Цижень, все еще ошеломленный пощечиной и унижением, дрожащими руками взял письмо. Взгляд его бегал по строчкам, и с каждой прочитанной фразой лицо его мрачнело. Он начал читать вслух, стараясь сохранить ровный тон, но голос его предательски дрожал. Не успел Цижень закончить чтение, как в зале раздался полный отчаяния крик, пронзивший тишину подобно раскату грома: – Ложь! Это ложь! Она не могла умереть! Сычжуй, бледный, словно призрачная луна, с глазами, в которых плескалось отчаяние и неверие, как безумный, налетел на Циженя, вырывая из его рук это проклятое письмо. Он впился в строки взглядом, словно ища там спасение, вновь и вновь шепча дрожащими губами: – Она не могла! Моя сестра! Она жива! Они лгут! Нет… нет… нет… Его голос срывался, тонул в пучине горя, в каждом слове звучала невыносимая боль утраты, мольба о том, чтобы это оказалось жестокой, нелепой шуткой. Лань Чжань застыл неподвижно, словно изваяние из скорби, наблюдая, как разворачивается агония Сычжуя. На его обычно невозмутимом лице пролегла глубокая тень боли, отражающая страдания приемного сына. Он видел, как рушится мир юноши, как разъедающее душу горе превращает его в пепел, а когда Сычжуй, с воплем раненого зверя, бросился на Циженя, Лань Чжань инстинктивно рванулся вперед, желая собой заслонить его от бездны. Но Лань Выньцзы, опережая, отчаянно попытался удержать обезумевшего от горя юношу. – Сычжуй! – в голосе Выньцзы звучала мольба, – Опомнись! Не дай тьме поглотить тебя! Лань Чжань приблизился, и во взгляде его плескалось такое сострадание, что, казалось, он готов разделить всю боль Сычжуя. Он нежно коснулся плеча юноши, словно прикасаясь к хрупкому сосуду, боясь разбить его окончательно. – А-Юань, – прошептал он детское имя, как заклинание, – Это не выход из мрака. Но Сычжуй не слышал его. Крик его души был слишком громок, чтобы услышать голос разума. Он вырывался из рук Выньцзы, одержимый единственным желанием – добраться до Циженя. – Это все он! – кричал Сычжуй, и голос его дрожал от рыданий, сотрясающих все тело, – Он предал ее! Он убил мою сестру! Лань Чжань, понимая, что слова бессильны, решительно обхватил Сычжуя руками, прижимая к себе, словно пытаясь впитать его боль. – А-Юань, послушай меня, – говорил он твердо, но в голосе звучала такая нежность, что она могла бы растопить лед, – Я чувствую твою боль. Но насилие лишь углубит ее. Оно не вернет ее. Но мальчик не откликался на зов. В его глазах, словно затянутых багровой пеленой, плясало безумие – нежный фиалковый оттенок сменился зловещим, кроваво-красным. Лань Чжань похолодел, сердце сжалось от ужаса, узнавая эту бездну, этот взгляд, полный невыразимой боли и сломленной воли. Это был взгляд Вэй Ина в самые темные его часы, когда ярость затмевала разум. Лань Чжань понял: сейчас лучше отступить, дать буре утихнуть, иначе и его захлестнет волной неконтролируемого гнева. Бежать… бежать, пока не стало слишком поздно. Лань Чжань в отчаянии взглянул на брата. — Пусти, — тихо выдохнул Сичень. — Дядя это заслужил… Едва освобожденный, Сычжуя обрушился на Циженя, словно разъяренный зверь, изрыгая проклятия и сыпля ударами. В каждом его движении клокотала такая ярость, такая боль, что казалось, еще мгновение, и он задушит старика голыми руками. Где же, в этот час, племянники, чья кровь течет в его жилах? Забившись в жалкий комок на крыше, объятые трусливым ужасом, они лишь жалко подбадривали дядю, не в силах, не смея спуститься вниз и остановить этот беспощадный, душераздирающий спектакль отчаяния. Цижень, удирая от Сычжуя с грацией разъярённого кабана, в отчаянии проклинал племянников, этих трусливых зайцев, за их малодушие. Но в ответ ему лишь доносилось: — Дядя, ноги в руки и бегите, как от налоговой! Сычжуй уже дышит вам в спину! И точно, словно демон из преисподней, Сычжуй возник у него за спиной, осыпая градом тумаков и отчаянно пытаясь повалить этого почтенного старца в пыль. Лишь спустя час, когда буря в душе ребенка утихла, а глаза вновь обрели привычный оттенок невинности, Цижень, отряхнув с себя остатки гордости и пыли, поспешил сообщить об этом остальным. Лань Чжань, словно ангел-хранитель, осторожно спустился с крыши (на которой они все оказались по причинам, достойным отдельной комедии) и бережно взял Сычжуя на руки. — Дядя, а почему Сычжуй так взъелся на Циженя? — Цзинь Лин, восседая на руках у вечно недовольного Цзян Чэна, смутно понимал причину, но его детскому разуму всё равно было непонятно: почему именно Цижень стал грушей для битья? — Этот старый хрыч отдал мою сестру в руки тех, от кого я её с таким трудом вырвал! Эти… эти чудовища издевались над ней… и, кажется… — Сычжуй зарыдал, уткнувшись в белоснежное плечо Ханьгуан-цзюня, — кажется, они забили её до смерти! В глазах Цзинь Лина вспыхнул гнев, достойный его дяди Цзян Чэна. — Цижень — ублюдок! — с ненавистью выплюнул наследник клана Цзинь, и в этот момент в его голосе слышалось нечто большее, чем просто детская обида. Казалось, сама судьба вынесла свой вердикт.