Близнецы Вэй Ина

Лишь спустя час Сычжуй, обуреваемый клокочущей яростью, позволил Лань Чжаню оттащить себя от дяди. Сейчас, съежившись в углу, он тщетно пытался укротить бурю чувств медитацией. В доме Лань Чжаня повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь сдавленными всхлипами – здесь, в этом пристанище скорби, вся семья Лань, Цзян Чен и их дети собрались, чтобы обсудить невыносимое горе. – Итак, друзья мои, что же нам делать? – голос Сиченя дрожал, выдавая его собственную боль, когда он взял на себя роль миротворца. – Ехать на похороны, – прошептал Цзян Чен, с нежностью гладя племянника по взъерошенной голове. В комнате ощущалось такое напряжение, что казалось, оно давит на грудь, не давая дышать. Где-то в глубине дома слышались тихие стоны Циженя, все еще ощущающего на себе всю силу праведного гнева Сычжуя. – Как вы думаете… – нарушил молчание Лань Чжань, его голос был полон муки, – если Вэй Ин вернется… и узнает… – Какова будет реакция Вэй Ина, когда он узнает, что мы не уберегли его дочь, что её забили до смерти? – голос Цзян Чена прозвучал словно удар грома, от которого по спине пробежал холодок.– Он будет в ярости! – эта мысль, словно тень смерти, нависла над собравшимися, заставляя многих невольно вздрогнуть – Будем надеяться, что Вэй Усянь никогда не вернется, – вырвалось у Циженя, прежде чем он успел осознать, что в комнате находятся те, чьи сердца навеки пленены Вэй Ином, и сын того, кого молва называет тёмным заклинателем. – Дядя, а эта козлиная бородка, он бессмертный? – прошептал Цзинь Лин, поднимая голову. Ответа не последовало. Сычжуй, словно пробудившись от кошмара, распахнул глаза и бросил на Циженя испепеляющий взгляд. – Мы надеемся, чтобы Старейшина Илин вернулся и НИКОГДА не узнал о гибели его дочери, Юминг! – Сичень вскочил с места, готовый перехватить племянника, как и Лань Чжань. К счастью, мальчик лишь бросил мрачный взгляд на присутствующих и продолжил медитацию. Взрослые выдохнули с облегчением, чувствуя, как груз вины и страха сдавливает их сердца.

***

Три дня подготовки протекли в тумане скорби. Сычжуй, безутешный в своем горе, захлебывался в слезах и терзался виной за безвременную гибель сестры. Цижень, сломленный трагедией, разделял его муки, чувствуя на сердце тяжкий груз ответственности. И вот, в траурных одеяниях, они отправились в путь, навстречу похоронам. Сама атмосфера, пропитанная горем и безысходностью, болезненным эхом отзывалась в сердцах присутствующих, напоминая о непоправимой утрате. На пороге их встретил господин Сюн. – Приветствую вас в этот… скорбный день, – произнес он, и в голосе его фальшивая печаль прозвучала особенно кощунственно. Сычжуй едва поспевал за господином, ощущая, как каждая пядь пути отзывается невыносимой болью – ведь этот человек, возможно, и есть виновник смерти его любимой сестры. Их привели в дом, где уже стоял гроб, словно зияющая рана, вместившая в себя всю его надежду и свет. Увидев бездыханное тело, Сычжуй не смог сдержать бурю отчаяния, что клокотала в груди. Он рухнул на гроб, обнимая холодное тело сестры, и мир утонул в потоке безутешных слез, оплакивающих безвозвратную потерю. Каждая слезинка – осколок сердца, разлетевшегося вдребезги от невыносимой утраты. — Ах, сестрица!.. Прости меня, прости! Я не сумел тебя защитить! Ты погибла… и все из-за этого проклятого козла, что отдал тебя обратно! — надрывался мальчишка, захлебываясь в рыданиях. Сердце Лань Чжаня болезненно сжалось. Сычжуй и Анья… Двойняшки, навсегда впечатавшиеся в его душу. Анья, прежде бывшая словно отражение Вэй Ина, теперь неотличима от Сычжуя. Видимо, это и есть ее истинный облик… Но почему же в Гусу она являла собой подобие Вэй Ина? Цижень приблизился к гробу, и взгляд его утонул в неподвижном лице Аньи. – Анья… прости меня, молю, – прошептал он, и голос его дрогнул, словно сломанная ветка. – Если бы я не отдал тебя тогда… Если бы осмелился задержать… ты бы сейчас дышала. Сычжуй поднял голову, и взгляд его был подобен удару клинка, от которого по коже пробежал леденящий душу озноб. В нем плескалась такая боль, что, казалось, она могла затопить весь мир. – Отведите мальчика, дайте другим попрощаться с девочкой, – произнесла госпожа Сюн, появившись в дверях в роскошном платье, расшитом причудливыми узорами. Но даже великолепие ее наряда не могло скрыть горе, отразившееся в ее глазах.Но Лань Чжань, с пронзительной остротой наблюдательности, заметил, как траур на лице женщины фальшив и пуст. В глубине души ее не было ни капли скорби по невинной девочке, чье тело предавалось земле. Главное – выставить напоказ свое богатство, разыграть трагедию, создать видимость убитой горем матери. В глазах ее не было слез, лишь холодная расчетливость и тщеславное желание покрасоваться в своем показном горе. Сердце Лань Чжаня сжалось от жалости к ушедшей малышке и отвращения к этой лицемерной женщине, чье показное горе было оскорблением самой памяти о ребенке. Лань Чжань, не говоря ни слова, приблизился к Сычжую и нежно, но твердо обнял его, отводя от гроба. Боль мальчика была настолько осязаемой, что, казалось, могла сломить даже самые крепкие плечи. В его взгляде читалось не только отчаяние потери, но и гнетущее чувство вины, разъедающее душу, словно кислота. Лань Чжань ощущал, как дрожит хрупкое тело в его руках, как болезненные рыдания сотрясают его, и сердце его разрывалось от сочувствия. Он знал, что ни одно слово не сможет залечить эту рану, что лишь время сможет немного притупить остроту боли. Пока другие подходили к гробу, чтобы проститься с Аньей, Лань Чжань увел Сычжуя на улицу. Два часа спустя из дома вынесли гроб. Сычжуй, словно потерянный в тумане скорби, едва передвигал ноги, спотыкаясь на каждом шагу, его маленькая ручонка тянулась к гробу сестры, словно ища последнего прикосновения. – Ты его после похорон на руки возьми, а то упадет еще, – прошептал Лань Хуань, его голос дрожал от сочувствия. Лань Чжань лишь едва заметно кивнул в ответ, издав привычное «мгм», в котором, казалось, утонула вся боль. Вот гроб опустили на землю, и Сычжуй рухнул на него, разрыдавшись. Вдруг, словно пораженный молнией, он вскинул голову. – Моя сестра жива! Гроб пуст! – пронзительно закричал мальчик, бросаясь на Сюнов, словно пытаясь разорвать пелену обмана. Лань Чжань едва успел подхватить его на руки, прижимая к себе дрожащее тельце. – Ах, бедный ребёнок, совсем обезумел от горя! – проговорил Цижень, покачав головой, но в его голосе звучала не осуждение, а лишь глубокая печаль. Слова Цзычэня словно плеснули кипятком в ярость Цзян Чэна. – Обезумел?! Да вы в своем уме?! Если тут и есть безумец, так это ты и твой проклятый клан! – Глава Цзян, прошу, сдержите себя в присутствии детей, – тихо промолвил Лань Чжань, прижимая Сычжуя к себе. Цзян Чэн, словно обуянный внезапным порывом, резко обернулся к Ханьгуан-цзюню. – А ты виновник смерти моего брата!! – прорычал Цзян Чэн, и, не дожидаясь ответа, со всей силы ударил Лань Чжаня по лицу. От неожиданности Лань Чжань не успел среагировать и рухнул на землю. Цзян Чэн навис над ним, словно разъяренный зверь. – Я не мог его спасти, – тихо произнес Лань Чжань, поднимаясь на ноги. И тут же, без предупреждения, он ударил Цзян Чэна в ответ. – И вообще, убил его твой меч! – выплюнул Лань Чжань, его обычно невозмутимое лицо исказилось гримасой боли и гнева. Цзян Чэн отшатнулся, опешив от такой внезапной агрессии. Ярость Лань Чжаня, словно долго сдерживаемая плотина, прорвалась наружу, и эта ярость была не менее ужасна, чем его собственная. – Он закрыл тебя! – взревел Цзян Чэн, приходя в себя. – Он пожертвовал собой, чтобы спасти твою никчемную жизнь! Я просил тебя защитить его, как брата! А теперь где он?! Где мой брат?! Он мертв! В ярости Цзян Чэн активировал свое кольцо, Зидиань вспыхнул фиолетовым пламенем, обвиваясь вокруг его руки. Его глаза метали молнии. – Ты забрал его детей! – продолжил наступление Цзян Чэн, нанося удар за ударом. – Что стало с его дочерью! Где Аньи?! Она мертва! Все из-за тебя! Из-за вашей чёртовой "праведности"! – Я не виноват! – огрызнулся Лань Чжань, блокируя очередной удар Зидиань. – Я пытался! Я делал все, что мог! И он тоже ринулся в бой. Его кулаки были быстры и точны, но в них чувствовалось отчаяние. Он защищался, но не нападал, словно не желая причинить Цзян Чэну еще больше боли. Драка была яростной и беспощадной. Зидиань рассекал воздух, оставляя за собой следы фиолетового пламени. Лань Чжань уклонялся, блокировал удары, но не мог остановить поток боли и ненависти, вырывавшийся из Цзян Чэна. В конце концов, обессилев, Цзян Чэн отступил, тяжело дыша. Его лицо было искажено гримасой боли и отчаяния. Лань Чжань стоял, покачиваясь, с разбитым лицом и кровоподтеками. Молча, он поднял с земли Сычжуя, который с ужасом наблюдал за дракой. Не говоря ни слова, Лань Чжань развернулся и покинул это место, унося с собой Сычжуя и фингал под глазом – видимый символ боли, которую он причинил Цзян Чэну, и боли, которую он сам ощущал в своем сердце. Оставив Цзян Чэна одного в его горе. Оставив его в одиночестве со своей яростью, своей болью и со своей утратой.