Пара крыльев

У Петра за спиной крылья. Тяжелые, грязные, собравшие в себя всю пыль улиц Города-на-Горхоне и насквозь пропахшие твирью, но все такие же большие; Петра в небо тянет невыносимо, хотя человеческого в нем слишком много, порой даже не человеческого — животного. У Евы за спиной никаких крыльев нет, Ева Ян легка, что пух, но только не взлететь ей никогда. Ей это и не нужно, Ева живет в Омуте, и тянет ее к земле, к невестам травяным да к городскому сердцу; Ева живет в небе, на высоте собственных мыслей, но душа ее всегда остается внизу. —Скажи, Петя, тебе не кажется иногда, что ты не на своем месте в этом мире? Что ты слишком светел, слишком нелеп, слишком чист  для этого города? Петр смотрит на Еву. Глаза его, мутно-зеленые, будто стекло скопившихся в его мансарде бутылок, совсем не похожи на ее — голубые, как небо в те редкие дни, когда над Городом нет туч. Он медленно и тупо моргает, как будто приходя в сознание. —Я в этом городе своим не стал. Не принял он меня, только дочь мою принял. Дочь моя в небо тянется-тянется, туда, куда ее отцу и мечтать не доводилось. Дочь моя светится днем и ночью, дочь моя все законы, что мирские, что здешние, нарушает — а все же она часть этого мира куда больше меня. Но и ее этот город не любит — лишь терпит. Куда уж мне, я ведь что птица промокшая, по земле волочусь да грязь этого города собираю. Петр себе из полупустой бутылки еще наливает руками трясущимися, а потом, сдавшись, пьет из горла. Ева смотрит на эту картину — обычную, в общем, для Города, — и почти видит, как с каждым глотком крылья его расправляются. Ненадолго, конечно, и слабо — взлететь не выйдет — но так он ближе к небу, пусть крылья его и тяжелеют, а перья выпадают. Ева машинально смотрит через плечо, но там, конечно, ничего нет. Ева днями ждет чуда; Омут ее глубок, но пуст, и сама она — небо, светлая, почти раздетая, а потому открытая что ветру, что людям, и к земле ничем и никем не привязанная. Ни фаталистка Юлия, ни недавно появившийся в городе Данковский не смогли ее привязать к земле, хотя, если честно, не так и пытались. Ева есть нить тонкая, тянущаяся с неба к земле, ветром отклоняемая в стороны и так никогда земли и не касающаяся. Она и ходит-то будто парит, от Омута к собору и обратно. Косятся горожане — юродивая, не иначе. Петр чудо свое уже нашел и теперь страдает от того, что больше ему никогда такого не совершить. Петр, в некотором роде, сам земля — вернее, камень. Темный, укутанный в свое пальто, как будто укрывшийся слоем земли же, бесконечно прикованный к земле что братом своим, что дочерью, что, с недавнего момента, Лаской. Твирью поганой, в конце концов. Мансарда его — юдоль забытья, юдоль остатков того гения, что нес его  когда-то высоко над землей. Петр выгорел худой свечой, а растаявший воск застыл тем подобием человека, что перемещается лишь между мансардой да кабаком.  Пьет и Ева. Большими глотками, кривясь от крепости и пьянея моментально, но почему-то с надеждой. Петр, видящий то, чего не видят многие, невольно сравнивает Еву с Башней — тонкая, к земле непонятно как прикрепленная, но устойчивая почему-то. Легкая-легкая, да только потому она легка, что сделана из бумаги и пуста внутри. Ева — лист чистый, и крылья ее бумажные промокли под бесконечными дождями Города-на-Горхоне, оторвались да так и остались лежать, пока не унес их ветер, а Ева вот осталась, и все так же без крыльев парит, вот только выше ей не взлететь, а опуститься не выходит.  —Злой твирин этот, мычит Петр. — тяжелый. Куда его тебе, легкой такой? Прикует к земле и станешь как я — четвероногим подобием человека. Но я ведь крепок, резок и тверд, я — камень, что отвергнут Строителем. Ты же, Ева, дар Божий, ангел получше Анны. Куда таким созданиям светлым с твирином темным якшаться? Но Ева ему не отвечает, пьяная — смеется. Волосы ее, золотые, короткие, что лучи солнца с утра, пляшут в неярком освещении мансарды. Ева изо всех сил пытается крылья раскрыть, но нет, нет, нет ничего за спиной, кроме шрамов, что крыльями у таких, как она, обычно скрыты. Петр знает — его крылья длинные, руки укрывают, вот только говорят другие что-то, что старое это одеяло, в пальто перешитое. Только Ева и видит их — что крылья, что шрамы. Это секрет их, один на двоих, один из многих. Ева уходит тихо, с письмами трем людям, успевшим стать близкими. Бакалавр себе места не находит, Юлия, в общем, тоже — табачная лавка Ребра в тот день точно прибыли за месяц получила. Петр не плачет, не грустит и даже почти не пьет и не режет — Ева наконец опустилась на землю, как и мечтала всегда. Всем пела песню свою про душу для собора, но это предлог, Петр знает, всего лишь предлог. Петр в тот день пишет очередную картину. Петр в тот день решает, что она станет последней и отправляет Ласку к Сабуровым. Та, сегодня еще более тихая, чем обычно, не сопротивляется, только взгляд грустный на Петра бросает, как будто понимает уже все. Петр прощается с ней, с Башней и долго-долго стоит у собора. Брату он не говорит ничего — еще остановить попытается, чего доброго. Петр в языках пламени взлетает вверх, и даже почти не больно. Крылья его окончательно работать перестают, обугливаются и ломаются, но душа его, человечья, летит высоко-высоко, выше собора и башни. Выше Евы. Прочь от Евы.  Прочь от земли-матери, за венец творения, прочь от всего, что держало. Бакалавр, опустошенный тем, что Ева нашла свой дом, остановить его не пытается, лишь спасти город, которому Петр больше не нужен. Город его отпускает, и Петр больше вниз не смотрит.  Ева стоит у окна собора, на самом-самом верху. Больше не страшно, думает она. Свободная, свободно падает, свободно считает секунды. Крылья ей не нужны, и, разбиваясь о плитку города, становясь его частью, она знает, что не будет больше пуста никогда. Не заполнять ей эту пустоту ни твирином, ни Петром, ни чувствами, ни болью. Ева свободна, и от этого сердце бьется так быстро-быстро, что сейчас выпрыгнет из груди. Ева закрывает глаза и больше никогда их не открывает. Их хоронят рядом, после победы Данковского над Песчаной язвой, отдельно от всех — самоубийцы. Собравшимся четырем людям это кажется все сейчас таким невероятно далеким, что они почти готовы поверить, что это сон. Ласка говорит, что они счастливы, остальные, кажется, ей верят. У них на двоих пара крыльев, но это больше не важно — им хватает с лихвой.