Багровые узы

      Ощущение жирных маленьких пальцев на лице разбудило его. Вадим зажмурился, поморщился, инстинктивно пытаясь отмахнуться.       — Папа, я кушал сырники!       Маленькие пальчики снова коснулись его щеки. Пахло ванилью и жареным маслом.       — Да, Вась, я это понял, — Вадим приоткрыл глаза и увидел сына, в майке и штанишках с машинками, с блестящими от жира губами.       — Почему ты здесь спишь? Давай построим шалаш из одеяла!       Вадим приподнялся, пытаясь откинуть одеяло. Всё тело ломило. Он, как почти что двухметровый мужик, лежа не особо помещался на диване. Всю ночь он пытался уснуть то на полу — что было слишком твердо и холодно, то на этом диване, с которого свисали ноги. Уснул он только под утро.       — Шалаш мы построим попозже. — пробормотал он, массируя затёкшую шею. — Но если хочешь, садись под одеяло, мультики тебе включу.       — Можно? Класс! — Вася плюхнулся рядом, радостно завернувшись в край одеяла.       Вадим бросил взгляд в сторону кухни. Сразу напала ужасная тоска. Маша. Надо поговорить с ней. Вадим ночью ходил к двери спальни, понимая, что она не спит, и даже тихо стучал — но Маша, естественно, не отвечала.       Он с трудом поднялся и направился на кухню, волоча за собой чувство разбитости. Маша стояла у мойки, мыла тарелки. Руки двигались быстро. Ни одного взгляда в его сторону. Вадим кашлянул, как будто случайно. Маша продолжала тереть.       — Ты спала вообще?       — А тебе какое дело? — отрезала она, не поворачиваясь.       Вадим опустил глаза.       — Просто слышал как ты всю ночь плакала.       — Что спрашиваешь тогда. — тихо пробормотала Маша себе под нос. Она поставила тарелку на сушилку чуть громче, чем нужно было. Потом, всё ещё не оборачиваясь, начала мыть следующую.       — Кофе будешь? — тихо спросил он, не оставляя попытку. Вадим, в принципе, уже ожидал подобного настроения с её стороны.       — Нет.       Мужчина кивнул сам себе, все равно включил кофеварку. Он подошёл ближе к плите, заглянул в пустую сковородку.       — Что есть будем? Может я быстро в магазин?       — Вася ел сырники. Мне ничего не надо. А ты сам придумай, что тебе есть и ходить ли тебе в магазин. Я тебе готовить не буду.       Маша вытерла руки о полотенце, быстро прошла мимо. Она задела его плечом — не сильно, но намеренно. И в этом мимолётном касании было всё: боль, злость, отвращение.

***

      Вадим надеялся, что душ поможет — и телу, и разуму. Но вода не смыла ту липкую тяжесть. Он вытерся, переоделся в чистую футболку и спортивные штаны и вышел в гостиную.       Вася в это время прыгал перед телевизором, в колготках и шерстяном свитере. Было видно, что Маша его собирала.       — Ты идёшь гулять с мамой? — спросил Вадим сына.       — Нет, мы едим к бабушке. И будем там ночевать. Мама сказала, что ты не пойдёшь с нами. Почему?       — У меня много работы, — соврал Вадим, чувствуя, как что-то в груди проваливается. — Смотри, «Ну, погоди!» начинается!       Убедившись в том, что Вася полностью отвлёкся на мультик, Вадим направился в спальню.       Маша стояла у шкафа, полностью одетая, и укладывала в чемодан вещи — методично, как на автомате. На ней был свитер и её зимние сапоги стояли рядом у кровати. По глазам было видно — Маша не спала вовсе. Она снова делала вид, что не замечает Вадима.       — Это что? — с легкой ноткой возмущения спросил Желтухин.       — Это я ухожу от тебя, — не поворачиваясь, бросила Маша.       Вадим замер. Он смотрел на её спину, как будто видел не свою Машу, не ту, с которой засыпал, просыпался, делил всё. Чемодан стоял раскрытый, её движения были быстрыми и точными, без колебаний — как у человека, который всё уже решил. Он чувствовал, как в груди нарастает паника, но не позволял ей вырваться наружу. Он должен быть спокойным.       Вадим открыл рот, но так и продолжил молчать. Что тут ещё сказать? Что он не хотел? Сейчас он хотел только одного: остановить Машу. Вернуть. Не терять. Желтухин понял ещё тем утром, когда проснулся в номере рядом с Софьей: правды не скроешь. Не навсегда. Тем не менее он надеялся, что все обойдется. Что он сумеет уговорить Машу, если что. Объяснит ей все. Что вдвоём они всё переживут. Ведь если начать лгать дальше — всё сломается окончательно. Вадим решил признаться, в надежде на прощение.       Он взял себя в руки:       — Маш, я понимаю, что ты злишься на меня, —       — Злюсь?! — возмущенно перебила его Маша. Она резко обернулась, глаза налились слезами, но голос был чётким. — Да меня тошнит от тебя! Твой поступок не имеет названия! Ты предатель, ты, —       Слова словно застряли в горле. Маша замерла, сжав пальцы в кулаки, будто только это мешало ей не швырнуть в него чем-нибудь с подоконника.       Вадим опустил голову. Он не мог на неё смотреть. От боли в её голосе внутри что-то скручивалось. Это было не просто чувство вины — это была смесь стыда, беспомощности и даже страха.       Он вдохнул, заставляя себя заговорить:       — Маш… Это было один раз, —       Она не дала ему возможности договорить:       — Какая разница, один раз или сто? Ты изменил мне и лгал мне в глаза!       — И больше такое никогда не повторится! — попытался перекричать жену Вадим. — Я не хочу никого, кроме тебя. Я… Я вообще никого как тебя не любил.       Он поднял глаза, в надежде, что она хотя бы посмотрит на него как раньше. Пусть злится — лишь бы нашелся тот ее взгляд.       — Замолчи! — прошипела Маша вместо того, чтобы хоть как-то продемонстрировать понимание или прежнюю привязанность к нему. — Я не хочу слышать твою ложь!       — Это не ложь… Мамой, Васей, всем клянусь! Было один раз и только по пьянки. Она мне даже не нравится, —       Вадим не договорил. Он и сам понимал что несёт чушь. Он хотел сказать правду — что и вовсе не помнит как это произошло, но было стыдно. Он понимал, что всё, что он скажет теперь, прозвучит жалко, глупо, ничтожно — но молчать было ещё хуже.       — Замолчи! Просто не говори ничего! — сквозь зубы прошипела Маша вновь. — Когда-то я поверила тебе больше чем кому либо! Даже больше чем Богу! А ты… Ты не просто бандит. Ты лгун и лицемер. Просто кабельина проклятая!       Вадим посмотрел на неё, не веря, что позволяет кому-то так оскорблять себя. Он постарался говорить спокойно:       — Давай без оскорблений.       — А кто ты тогда, как ещё это назвать? Пока я здесь истекала кровью, ты в Грузии развлекался с этой мымрой!       Это было словно удар ножом в сердце мужчины. Она обвинила его в безразличии к ее боли. В безразличии к потере их ребёнка.       Вадиму хотелось крикнуть много всего одновременно, но получилось только на самый минимум:       — В Грузии ничего не было! — произнес он хрипло.       — Не ври! Я видела записки в твоей папке, она тоже ездила с вами!       — Но между нами ничего не было! — Вадим слышал, как от бессилия повысил голос. Все шло не так как надо, совсем не так.       Маша отвернулась, бесцельно глядя в пустоту. Смотреть на него было слишком тяжело.       — Теперь понятно почему я больше не могу родить. — тихо сказала она и снова начала лихорадочно упаковывать вещи в чемодан, как будто это могло облегчить боль. — Мне теперь, я понимаю, вообще лечится надо после тебя.       Вадим не знал как реагировать на такое обвинение — возмущаться ему, обижаться, оправдываться?       — Перестань! Все нормально с тобой. — русоволосый отвел взгляд. О таком, он даже не подумал. — И со мной тоже. — пробормотал он напоследок.       Но всё было бесполезно. Маша была так поглощена своей болью, что любые его слова не имели никакого значения.       — Какая мерзость! — заплакала Маша, не слушая его. Она слегка поддрагивала руками, будто хотела стреснуть с себя грязь. — Ты с ней был, а потом сразу ко мне! Пакость какая, пакость!       — Это не так! — удрученно вздохнул он, потирая лицо обеими руками. Вадим посмотрел на потолок, ища выход. Выхода не было.       — Маш, давай ты сейчас успокоишься. — Вадим сам из-за всех сил старался успокоиться. — Я позвоню Витольдовне, пусть она сходит с Васей куда-то. А мы поговорим спокойно.       — У Инны Витольдовны выходной. На дворе мороз, Вася никуда не пойдет. Мы уезжаем к моей маме.       Маша запихнула последние вещи в чемодан и энергично захлопнула его, надавливая вниз, чтобы застегнуть молнию. Прежде чем Вадим успел промолвить хоть слово, она схватила сапоги и потащила тяжёлый чемодан в коридор.       — Вась, пойдём! — позвала она, с трудом выдавливая ровный тон. — Надевай штаны.       Вадим стоял в дверях и наблюдал за тем как она одевает пальто, чувствуя себя ненужным. Оттолкнутым.       — Маш, ну не надо куда-то уходить. Если ты хочешь пока побыть врозь, давай уйду я.       — Ты? — цинично усмехнулась Маша, надевая сапоги. — Зачем? Ты дорогу к своей шлюхе и так найдешь.       Вася, всё ещё в свитере и колготках, послушно подошёл, обнял Машу за бедро, уткнулся в неё носом.       — Ты не можешь просто так забрать моего сына. Это его дом.       — Ему не обязательно видеть как ты к заделываешь другим бабам детей. Ты можешь создать новую семью в своей квартире, у тебя это уже отлично получается.       Вадим остолбенел. Он хотел что-то сказать, оправдаться, взорваться, но не смог.       — В смысле в моей квартире? — наконец произнес он. — Это наш дом!       — Мам, а я могу взять динозаврика? — перебил Вася, естественно не в курсе, что происходит.       — Возьми, только не потеряй, — сказала Маша, помогая ему просунуть ногу в утеплённые штаны с начёсом.       — Дай я оденусь, — неловко предложил русоволосый, сделав шаг вперёд. — и сам вас отвезу.       — Не надо нас никуда возить. В Казани отлично работает общественный транспорт.       Маша повернулась к комоду, положила ключи, и что-то ещё положила сверху — как будто ненароком. Надела шапку Васе, застегнула ему куртку и надела ему варежки.       — Пока пап, — весело помахал Вася. Потом подбежал к отцу и сунул ему в руки машинку. — Я возьму динозаврика, а ты можешь взять мою любимую машинку, ладно?       Вадим подмигнул ему обоими глазами. Улыбку он уже выдавить не смог. В груди всё сжималось.       Маша взяла сына за руку.       — Пойдём, Васенька.       Вадим стоял, глядя, как закрывается за ними дверь. Как только она захлопнулась, он машинально перевёл взгляд на комод. И сразу понял, что она оставила — намеренно. Чтобы он не лелеял надежд.       Там лежали её ключи. И обручальное кольцо.