Violent cold

Осаму ненавидит запах гардении. Обманчивый сладковатый аромат он теперь распознаёт за считанные секунды. Похож чем-то на жасмин, но более тягучий и кремовый. Эти отвратительные белые цветы с закруглёнными лепестками достигли пика своего цветения и теперь заявляют о себе неслышными криками в атмосфере долины, к которой Осаму волей-неволей начал привыкать. Всё же, он пробыл здесь почти две недели, если не сбился со счёта. Две грёбанных недели, в которые Чуя даже не попытался хоть как-то связаться с ним. Голые ступни привычно колет прохладная трава, а он упрямо идёт вперёд. Подальше от пышных белых кустарников, из-за которых клонит в сон и тошнит. Отвратительное растение. Дазай не понимает, как боги допустили такую оплошность и оставили в этом мире что-то, способное приносить им ощущение слабости. Тем более не понимает, почему Инари просто не избавится от них. Спать Дазаю никак нельзя, ведь наступают сумерки. Время, когда души умерших нуждаются в нём или, если хотите, не дают ему покоя всю ночь напролёт. В каком-то смысле он даже благодарен людям за то, что они продолжают умирать, ведь в обратном случае он бы сгнил в этих горах от скуки. Ну и без Порчи, которая продолжает скрашивать его бесконечные будни своим немым присутствием. Даже сейчас, когда он помогает первому из сотни ушедших на тот свет, поддаваясь чужой боли и проваливаясь в воспоминания, кожаная тварь затягивается вокруг его запястья плотнее, сжимаясь в пульсациях. От этого немного, но становится легче. Но Порче он никогда об этом не расскажет. Радует, что хотя бы кто-то умеет читать его мысли. — Много их сегодня? Осаму опускается на траву, не торопясь оборачиваться. Знает, что Инари вновь устроилась на дереве и болтает голыми ногами, дразня этим Инь и Ян. — Не больше, чем обычно, — спокойно отвечает Дазай, протягивая руку к очередному дедуле и предчувствуя новую волну дикой боли в груди. — Хорошо, раз так, — туманно комментирует богиня лисиц, внимательно наблюдая за ним. — Значит, Поль всё же контролирует себя. Так вот, в чём дело. На задворках сознания Дазаю кажется, что это странно – с чего бы вообще Инари беспокоиться об этом? Ему казалось, что ей абсолютно плевать, сколько вреда наносит людям её нелюбимый лис, так зачем она спрашивает об этом? Ещё и вслух размышляет, будто хочет, чтобы Осаму с ней об этом поговорил. Жаль, что за это время она так и не поняла, что он никакой не благодетель и уж точно не нанимался в психологи древней богине-одиночке. Их беседа смолкает, но Инари не унимается. Теперь она заводит тихую бессловесную песню, мягко намурлыкивая её себе под нос. Когда она исполняла её впервые, Дазай нашёл в этом нечто очаровательное. Однако сейчас он слышит эту мелодию уже в пятисотый раз, и сказать, что она до жути надоела ему, не сказать ничего. Он отвлекается на подползшего к нему Ян, в чью белую шерсть сразу же погружает пальцы, поглаживая лиса за ухом. Прошедшие дни показали, что он куда сговорчивее и ласковее чёрной лисицы, которая продолжает держаться от Осаму на расстоянии и при первом же слове хозяйки больно кусает его за ноги. Дазай успел задать Инари немало вопросов, ответы на некоторые из которых даже не особо интересовали его. Он нащупывал границы в этой игре и, отдавая честному слову богини должное, так и не обнаружил их. Она и правда отвечала на всё открыто и подробно, нередко открывая Дазаю глаза на вещи, о которых при жизни человеком он и не задумывался. Например, его немало удивило, что детская боязнь темноты на самом деле вполне обоснованная – большинство демонов и злых духов способны действовать в полную силу лишь при отсутствии света. А дети, чьи умы ещё не поддались скептицизму так сильно, более чувствительны к нечисти. Невольно он вспомнил своё собственное детство и маму, которая так и не смогла совладать со своим даром проводника. В этом смысле ему повезло немногим больше. Следующим ответом, потешившим его любопытство, стала история об Инь и Ян. Дазай долго избегал сам факт постоянного нахождения рядом с ним огромного количества лисиц и всё же сдался, когда Ян впервые выпросил у него ласку. Жёсткая густая шёрстка напомнила об ощущении рыжих хвостов под пальцами, и Осаму уже не смог оторваться от него. Тогда он и поинтересовался, почему этот лис и его сестрица совершенно незрячие. — В отличие от остальных собратьев, обитающих здесь, — отвечала ему Инари, — Инь и Ян не были рождены лисами. В своей прошлой жизни они были злобными духами. Вышедшие из-под контроля своего покровителя, они уничтожили его и обрели бескрайнюю свободу. Позабыв о страхе перед богами, они причинили много вреда не только людям, но и нам. Когда же они добрались и до моих лисиц, я решила положить этому конец. — Почему ты просто не свергла их в Ёми? — задал логичный вопрос Осаму. — Это прерогатива Идзанаги и Идзанами, наших камиёнаё, или же первых, древнейших богов – моих и твоих прародителей. Наверняка Чуя тебе рассказал историю о Сусаноо – их сыне, которого они и низвергли в царство мёртвых в качестве наказания. Я же предпочитаю более действенные меры. — Иными словами, ты садистка. — Посмотри на них, — не обратив внимания на его сарказм, Инари повела рукой в сторону, отчего широкий рукав её одеяний скатился до локтя. — Сейчас они лишены зрения и своих прежних сил, из-за чего испытывают невероятную агонию каждый миг своих дней. Но вместе с тем я дарую им право познать жизнь в шкуре тех, кого они не считали равными себе и так легко убивали. Они учатся ценить жизнь в любом её проявлении, обречённые на вечное искупление своих грехов. Кажется, Дазай начинал понимать, о чём она говорит. С тех пор он стал замечать в поведении этой хвостатой парочки некоторые странности, вроде тяжёлого дыхания или скулежа, указывающих на недомогание. Тем не менее, он ни разу не видел, чтобы они пытались причинить Инари вред, даже когда были вне поля её зрения. Они и впрямь признавали свои ошибки. Людям бы стоило у них поучиться. — Откуда у Чуи появилась фамилия? Это был один из следующих вопросов, заинтересовавших Дазая. Прежде он никогда и не задумывался об этой детали, принимая её как данность, да и сам Чуя не акцентировал на этом внимание. Просто есть, и всё. Однако сейчас, застряв один на один с той, кто, пожалуй, знает Чую не хуже него самого, а в некоторых аспектах и куда лучше, Осаму не мог упустить такой возможности и не узнать о нём больше. — Это я дала ему фамилию, — не без гордости заявила Инари, заплетая свои длинные волосы в толстую косу. — Не столько, чтобы подчеркнуть мою власть над ним, а скорее, чтобы он смог стать полноценным хранителем своих земель. Кицунэ полагается обладать статусом, а какой же статус без фамилии, согласен? Дазай ухмыльнулся, по старой привычке выщипывая из земли рядом с собой травинки. Когда вопросы касались Чуи, Инари переводила взгляд на далёкий горизонт, скрытый рельефом гор и лесами. Наверное, именно её обожание и бескорыстная любовь к Чуе в конце концов позволили Осаму быть с ней самим собой. Несмотря ни на что, он решил беспрекословно доверять своему кицунэ, а если тот доверяет этой своенравной старухе, Дазай сможет тоже. — Почему именно «Накахара»? — задумался он, обратив внимательный взгляд к богине. — Поле, равнина… Чуя, вроде бы, куда больше любит лес. — Потому что он одиноко стоит посреди огромного невспаханного поля, охватить взглядом которое не под силу даже ему, — спешно ответила Инари. — В переносном смысле, конечно. Прошло много лет с тех пор, как у Хоккайдо объявился такой самоотверженный хозяин, как он. Чуе придётся потратить немало времени, прежде чем это поле засеять. Ведь до него особо никто и не старался. — А Поль? — Поль Верлен… — на воспоминаниях о нём Инари прикладывает два пальца к переносице, будто страдает от нахлынувшей головной боли. — Он вырос не в этих краях, но почему-то осел здесь. Хотя, понимаю – здешние люди никогда не пытались бороться с нечистью так усиленно, как на его родной земле. Большую часть своей жизни он привык обороняться и считал весь людской род своим главным врагом, что теперь и служит главным камнем преткновения между ним и Чуей. — Прямо-таки вечная проблема отцов и детей, — фыркнул Дазай. — Или, скорее, старших и младших братьев. Как забавно. По Инари, однако, нельзя было сказать, что она считает это забавным. Дазай решил, что её и правда искренне волнуют отношения двух кицунэ, которые не в силах ужиться на одной территории. Его, честно говоря, это тоже немало трогало. Вместе с уходом последней души приходит ранний рассвет. Дазай так и продолжает сидеть на земле, закутав ледяные руки в длинные рукава кимоно и рассматривая в который раз, как холодные оттенки красного начинают окрашивать верхушки утёсов. Было в этом что-то по-своему угнетающее – понимать, что эту картину он будет и дальше наблюдать столетиями. Не часто Инари снисходит до того, чтобы встречать новый день вместе с ним, да ещё и не заставляя его тренироваться в медитации. Она мягко спрыгивает на землю, садится рядом с Осаму. Шелест её подола смешивается с эхом ветра. — Как ты не устала от этого? — поддавшись болезненному чувству в груди, спрашивает Дазай, не уточняя, что конкретно он имеет в виду. Инари смеётся. Звонко, но при этом невозможно аккуратно, будто боится кому-то этим навредить. Её тонкие, неуверенные смешки подсказывают Осаму, что она почти забыла, каково это – вот так просто смеяться. Пусть даже и не от шутки и вовсе не из-за того, что ей весело. — Кто же сказал, что я не устала? В её голосе сквозит печаль, распознать которую не так уж и трудно. Видимо, не один Дазай за это время поменялся. Он думает о том, что прежде Инари удавалось проводить вот так время с Чуей слишком давно, а ещё раньше… Возможно, такое количество лисиц в долине объясняется вовсе не тем, что им нужна Инари. Это они ей нужны. — Впрочем, я не хочу жаловаться, — с изломленной улыбкой продолжила она, подставив лицо первому лучу солнца. — Всё ещё находятся вещи, способные удивить меня. Пусть даже раз в сотню или две сотни, или раз в тысячу лет – если хоть что-то трогает мою душу, значит, это всё не зря. Я существую столько, сколько не прожили и все люди вместе взятые, но я впервые встречаю шинигами, влюблённого в кицунэ. Это… и правда удивительно, Осаму. — Что ж, рад, что смог тебя удивить. Дазай прятался за бесстрастностью своего голоса, убегая от прямого взгляда Инари. Кажется, он давно не ощущал себя таким… безвредным? Не доставляющим другим проблем? Не делающим ничего, что отбивало бы у находящегося рядом всё желание общаться с ним? Инари сказала так мало, но это так много значило для Осаму в этот момент. Впервые со дня своего перерождения он почувствовал, что находится на своём месте. — Знаешь, некоторые люди, которые кажутся всем ужасными и отталкивающими, на самом деле просто когда-то оказались непонятыми, — прошептала Инари. — Я запрещаю тебе читать мои мысли. — Они порой такие громкие, что перебивают мои собственные. День подкрадывается медленно и невнятно. Осаму впадает будто в лёгкое забытье, не закрывая глаза, но и не смотря никуда целенаправленно. Лишь знакомый силуэт по левую сторону гор привлекает его внимание резким появлением. Дазай удивляется, оглядывая застывшего на холме белого волка – он никогда не приходил сюда в такое время дня. Либо же Дазай просто не замечал. В этот раз волк смотрит не совсем на него. Осаму напрягается, будто может произойти что-то ужасное, если Инари обнаружит его новоприобретённого безмолвного союзника, но она лишь окидывает волка долгим задумчивым взглядом светлых глаз. — Он пришёл за тобой, — после небольшого молчания комментирует она. — Это ведь не просто волк? — Это оками. Они являются защитниками лесов и гор, но обычно никому не показываются на глаза. Лишь в редких случаях, когда грядёт что-то вроде природной катастрофы. Дазай хмурится, смотря на волка совершенно по-иному. Тот стоит, похожий на статую, объятый золотистой солнечной пылью. Стоящие торчком уши направлены точно в их сторону – слушает, наверняка прекрасно понимая, что говорят о нём. — И что ему нужно от меня? Почему ты вообще решила, что он пришёл за мной? — Оками не дружны с лисами, да и со мной предпочитают не пересекаться. Но, раз он объявился здесь, значит, ему нужен ты. Оками так же являются посланниками богов. Дазай рефлекторно потирает пальцами Порчу, затянувшуюся вокруг его запястья туже. Весь интерес к волку у него неожиданно пропадает – ему вполне хватает одной богини в своём кругу общения, и иметь какие-либо дела с другими он не намерен. Природная катастрофа, стихийное бедствие – это что-то, с чем вполне может справиться Чуя. Это его юрисдикция, его ответственность, а Осаму уж как-нибудь свыкнется со своей участью бесконечно провожать людей на тот свет. Протяжный глухой вой прерывает его мысли. Оками срывается с места и прячется среди холмов, пропадая из вида.

***

— Чтоб ты знал, мне это всё не нравится. Чуя держится позади Верлена, придерживая рукой шляпу якобы потому, что она слетала из-за поднимавшегося моментами ветра. На самом же деле ему было по-простому стыдно и неудобно, и сокрытие своего лица хотя бы косвенно снимало с него вину за то, чем они с Верленом занимались уже добрых сорок минут. — На твоей лисьей мордашке и так всё написано, — спокойно отвечает Поль, вновь тормозя очередного прохожего. — Извините? Когда он убеждается, что мужчина является работником офисного здания, рядом с которым они торчат с самого раннего часа, глаза девятихвостого вспыхивают алым. Этого не замечает никто, кроме Чуи, так что на них не обращают ровным счётом никакого внимания. Всё, что может привлечь к ним чужой взгляд – две шляпы на их макушках, как нельзя прекрасно дополняющих похожие костюмы-тройки. Да, у Чуи не было выхода. Ему пришлось переступить через сотни своих принципов, чтобы помочь Верлену купить собственную одежду, иначе он бы так и продолжал шляться в шмотках Дазая, действуя Накахаре на нервы. Он готов был потратить баснословные суммы, которые бесцельно копятся на его счетах, чтобы побыстрее спровадить названного братца в новой одежде в далёкое одиночное путешествие, или куда бы он там захотел, но… Верлен не захотел. Вместо этого он вновь предложил Чуе свою помощь. Накахара старался не думать о причинах и следствиях, но он всегда был склонен к размышлениям. Он привык анализировать, чтобы подстраиваться. Не так умело и цинично, как Дазай, но всё же – долгая жизнь в стороне от людей не содействовала умению находить с ними контакт, так что пришлось учиться с нуля. Но подстроиться под Поля звучало как что-то из разряда выпить литр кислицы и не свалиться в обморок от анафилактического шока. Второе и то казалось правдоподобнее. Так что Чуя выдвинул свои условия. Первым требованием, конечно же, был практически приказ не вредить людям. Что означало не есть их, не кусать, даже не облизывать (к Вакай и Фурай, так полюбившимся Полю, это не относилось) и не наносить никакого рода увечья. Старшему кицунэ утолять свой голод нужды никакой не было – можно сказать, заточение в гробу в каком-то смысле пошло ему на пользу, натренировав выдержку и успокоив монстра, не знающего насыщения. Но Чуя всё равно был с ним начеку. Второе, что он говорит уже куда менее напористо – слушаться и выполнять все просьбы. Не трогать ничего дома, а также проводить ночи, в которые Чуя спал, подальше от него – в лесу или ещё в каком месте, где Поль не будет представлять опасности. Верить ему на слово у Чуи не выходило, но он старался. Наверное, если сейчас он будет и дальше пытаться контролировать Верлена, он просто свихнётся. И слова названного брата о какой-то там любви к нему… Чуя просто надеется, что это не был пустой звук. И третье условие, которое получилось достаточно спонтанным – не заглядывать в сознание Чуи. Он уверен, что Верлен уже успел сделать это добрую сотню раз ранее. Выдал его как бы между прочим заданный вопрос о том, действительно ли Накахара насыщается мелкой дичью. — Ну что? — нервно спрашивает Чуя, наблюдая за Верленом, копающимся в сознании остановленного прохожего. — Он даже не пересекался с твоим Дазаем, — констатирует старший, после чего щёлкает пальцами перед лицом мужчины. Тот, будто и не замечая его, в секунду забывает обо всём случившемся и продолжает свой путь на работу. — Ты точно не знаешь, как зовут его редакторов? Если бы ты дал посмотреть мне твою память… — Нет, — отчеканил Чуя. — Продолжай искать. — Поль выглядит таким сексуальным, когда серьёзно настроен! Накахара устало вздохнул, даже не посмотрев на вернувшихся из кофейни Вакай и Фуруй. По каким-то неведомым ему причинам Поль отказывался расставаться с этими загипнотизированными куклами (старые привычки всё же брали верх над частью его натуры), но они не вписывались ни в одно из условий Чуи. Поль снабжал их едой и всем, что им требовалось – на деньги младшего брата, конечно же, но тому уже было без разницы. Если это ненасытное создание угомонится, имея под рукой двух подружек и не доставляя им проблем, Чуя может с этим смириться. — Спасибо, — благодарно кивает Поль, забирая из руки Фуруй протянутый стаканчик с кофе. Сняв с него крышку, он втягивает запах вместе с поднимающимся паром и удовлетворённо мычит. — Это мне уже больше нравится. — Это с сиропом со вкусом сладкого попкорна! — довольно отвечает Фуруй, пока Вакай, чей кофе с лавандой Верлен забраковал, пожёвывала кончик пряди волос в сторонке. — Чуя, попробуешь? — Не хочу. Верлен закатывает глаза и делает ещё несколько глубоких вдохов, наслаждаясь кофейным ароматом с оттенком лёгкой сладости. Этот странный, не принимающий его мир имел и свои небольшие плюсы при всех его значительных минусах. Запахи – то, что и правда стоило попробовать в широком диапазоне, начиная от напитков и заканчивая запахом стирального порошка, который Полю неожиданно пришёлся по вкусу. Вспомнив, что этот порошок выбирал себе Чуя, он усмехнулся, отмечая, что хоть в чём-то с братом у них схож вкус. — Ну-ка подержи, Фуруй, — Поль вытягивает руку к девушке, та осторожно забирает стаканчик и прижимает к груди, беспокоясь, что кофе остынет. Чуя искоса следит за устремившимся в сторону кицунэ. Хвосты того замерли в напряжении – похоже, Поль действительно учуял что-то стоящее. Пара, к которой он подошёл, выглядели, однако, совершенно не похожими на офисных трудяг: на девушке красовались смахивающие на школьную форму юбка и блузка, парень рядом был и вовсе одет как на прогулку. Но Верлен, видимо, что-то откопал, раз подвёл их спустя минуту к Чуе. — Это они, — самодовольно заявляет девятихвостый, поправляя шляпу. — Наоми и Джуничиро Танизаки. — Угу. Круто, — буркает Чуя. Продолжая удерживать свою федору так, чтобы она прикрывала глаза, он обращается к ним: — ноутбук Дазая. Он оставил его в кабинете. Можете принести? Зачарованные брат и сестра замедленно кивают, после чего по немому приказу Верлена вести себя как обычно слегка оживают и растворяются за стеклянными дверьми главного входа. — Зачем тебе его ноутбук? — Там написано всё до мельчайших деталей вместе с показаниями полиции. Лучше я не смогу тебе рассказать. И… — Чуя до конца не уверен, что хочет делиться этим с Верленом, но не успевает себя остановить и добавляет: — думаю, что он не хотел бы, чтобы все его труды оставались всё это время здесь. Они ждут около получаса, что кажется Чуе очень странным. Внушение Верлена не могло рассеяться, да и к тому же он бы почувствовал это. Значит, что-то случилось, но никакой шумихи Чуя не слышал. Тормошить зазря Поля, занятого милованиями на скамейке со своими подружками, он не осмеливался, так что молча наблюдал за ними поодаль. В эту минуту Верлен казался самым обычным бабником, умеющим пользоваться своим шармом, который каким-то образом умудрился не растратить за жеванием червей. Но Чуя всё ещё слишком отчётливо помнит, что тот может сотворить за долю секунды с любым из прохожих по близости, так что даже моргать лишний раз не рискует. Заметив выходящих Танизаки, Чуя с излишним волнением перемещается к ним, забывая о посторонних взглядах. — Ну? — Мы не нашли его, — безэмоционально отвечает Наоми. — Ноутбук пропал. — Как это возможно? — хмурится Накахара, спрашивая то ли себя, то ли подошедшего Поля. — Мы спустились к охране, — отвечает Джуничиро, — камеры ничего не записали, возможно, записи удалили. Чуя ничего не отвечает и отворачивается, потирая переносицу. Это кажется не такой уж существенной проблемой, но добавляет лишней мороки. Стоит ли ему обратиться в полицию? А как он скажет о том, что узнал о пропаже? Заставить сделать это редакторов Дазая? А как они объяснят то, что решили обыскать кабинет своего руководителя, который вообще находится непонятно где? — Блять, — выдавливает Чуя от злости. — Что за… — Вы свободны, — перебивает его Поль. Танизаки, хлопнув глазами и посмотрев друг на друга, развернулись обратно ко входу. — Это большая проблема? — Не знаю, — рявкает Чуя, сжимая кулаки и направляясь в другую сторону. — Без понятия, большая это проблема или нет. Может, этот придурок сам свой ноут куда-то запрятал и ничего не сказал мне как обычно. — В любовном гнёздышке разлад? — Иди в зад. Смех Верлена действует на нервы ещё больше, а когда он закидывает руку на плечо Чуи, тот отталкивает её с такой силой, что старший кицунэ понимает – братец в ярости. Самое время оставить его в покое, иначе защищать население надо будет от него самого. Мерными шагами, ударяя подошвами туфель о тротуарную плитку, Чуя выпускает гнев. Представляет, что левой ногой давит маленьких Полей Верленов, а правой – ещё более маленьких, но куда более надоедливых Осаму Дазаев. Но, чёрт возьми, как же он по нему скучает… Он старается концентрироваться на своей злобе и насущных делах, чтобы не чувствовать раздражающую тягость во всём теле. Это совсем не было похоже на его страдания по Сюдзи, но в какой-то мере было даже мучительнее. Знать, где именно находится Осаму практически в полном одиночестве, брошенный самим же Чуей, и оставаться на расстоянии. Изначально он затеял это всё, чтобы наконец разобраться с демоном и прочими угрозами для Осаму в том числе, но теперь едва ли имеет терпения прожить хотя бы ещё пару дней без этого дурака рядом. — Он меня ненавидит, — шепчет сам себе Чуя, не замечая трёх внимательных взглядов на своей щеке. — Если ты не закапывал его в землю на четыреста с лишним лет – вряд ли. Накахара даже не слышит этого. Он весь в своих мыслях, и это состояние сопровождает его на протяжении всей их прогулки обратно до дома. Углубившись уже совсем в какие-то бесплодные размышления, он решил, что будь он и вовсе сейчас один на один с собой, сдерживать тошнотворное ощущение внутри было бы ещё труднее. Так он хотя бы отвлекается на свою ненависть к Верлену. Когда тот вдруг замирает на одном месте, а до дома остаётся всего один пешеходный переход, Чуя лениво обводит взглядом окружение, стараясь понять, что могло заставить Поля напрячься. И напрягается уже сам. — Стой здесь, — приказывает он старшему, после чего переходит на противоположную сторону и останавливается у подножия ступеней собственного дома. — Чего тебе надо? Фёдор, явно ожидающий его уже не первый час, сидя у входной двери под козырьком, поднимается и разминает плечи. Тяжёлая аура как всегда давит на Накахару, а неспешность, которая читается в каждом движении детектива, только подогревает его злость. — И тебе привет, хвостатое недоразумение, — хмыкает Достоевский, достигнув нижней ступеньки. — Я смотрю, семейное воссоединение прошло удачно? Чуя готов поклясться, что никогда не злился на Дазая по-настоящему. Если кто и способен помимо Верлена вывести его из себя, просто сделав вдох, то это Фёдор. — Что ж, вижу, ты не в настроении болтать. — Хоть кто-то бывает в настроении болтать с тобой? — язвит Чуя в ответ, переводя взгляд на дорогу. Начинающийся закат отбрасывал пятнистые тени деревьев повсюду, куда ни посмотри, будто их окружало бесчисленное множество низших демонов. — Осаму бывает, — отвечает Фёдор, сразу же притягивая внимание кицунэ обратно. — Кстати, где он? Больше десяти дней прошло. — Отдыхает в санатории для богов. — Тебя туда, надо полагать, не пустили? — Тебе тоже там никто бы не обрадовался. Зачем он тебе нужен? — с напором интересуется Чуя. Фёдор разлепляет губы, слова на секунду застревают прямо между ними. — Он, вроде как, мой друг. — Надо полагать, единственный, кто способен находиться рядом с тобой? — Как и с тобой. — Пока, Фёдор. Очень мило поболтали. — Как и всегда. Чуя уже срывается с места, но тут рядом материализуется Поль и хватает его за плечо. — Что? — ворчит Накахара. — Ты не думаешь, что это он мог взять ноутбук твоего божка? Чуе эта мысль и в голову не приходила. В последнее время для рациональных вещей места там не было вовсе. Он не успевает как следует это обдумать – Поль хватает развернувшегося Достоевского за локоть, рывком поворачивая к себе лицом и начинает использовать внушение. — Нет, Поль! Он… — пытается остановить его Чуя, но не успевает. Фёдор с размаху ударяет тыльной стороной ладони по скуле Верлена с таким громким шлепком, что весь Саппоро замолкает на секунду после. — Спасибо, Чуя, — встряхнув рукой, цедит по буквам детектив, — твоё варево и правда действует. И я понятия не имею, где ноутбук Осаму. И уходит. Отвисшую челюсть Поль подбирает далеко не сразу. — Какого чёрта это было? — Я дал ему кислицу, — следом придя в себя, отвечает Чуя. — Никогда бы не подумал, что мнение о человеке способно поменяться настолько быстро, — прыснув, он прикрывает ладонью рот, заглушая смешки и разглядывая потерянное выражение на чужом лице. — Ну у тебя и рожа. — Какого чёрта ты это сделал? Кто он тебе вообще? — Он всего лишь человек, которым ты успел воспользоваться, — Накахара выгнул бровь и встал в позу. Подошедшие к ним Вакай и Фуруй молча наблюдали за очередной перепалкой. — Тем более он приятель моего… приятель Дазая. — Он опасен куда больше, чем ты можешь себе представить, — в голосе Поля прозвучало порицание. — Если и хочешь защищать своих любимых людишек, имей это в виду. Он психопат. Так вот, что это за аура. Поломанные эмоции, которые являются ошибкой генома. Чуя слышал о таком редком явлении, но никогда не встречался лицом к лицу с подобными личностями. Он посмотрел вслед Фёдору, успевшему удалиться на значительное расстояние, и отчего-то устыдился. Вопреки своей природе и рвениям искажённой души, Достоевский умудряется успешно бороться с самим собой. Видимо, именно это и зацепило в нём Дазая. Оставаться на равных с обычными людьми, имея над собой стопроцентный контроль. Осознав, что эти двое могли говорить о чём-то настолько сокровенном, Чуя сморщился. — Пахнет дикой ревностью, — прокомментировал Верлен. — Сейчас запахнет диким ударом в нос. В доме Чуя скрывается в зале с пластинками. Здесь царит целый хаос из их общих воспоминаний с Дазаем: трескотня о музыке, споры о человечности, сотни минут, проведённые во взаимном молчании, уроки фортепиано, поцелуи, срывающие эти уроки… Инструмент успел покрыться пылью, и Чуя ревностно смахивает её ладонью. Чёрная ткань перчатки покрывается слоем памяти, избавляться от которого не хочется. Перчатки падают на пол, так же, как падает уверенность Чуи в своём решении, в завтрашнем дне и смысле всего происходящего. Он бездумно перебирает клавиши, силясь вспомнить мелодию, которой научил его Осаму. Закрывает глаза, стремясь воссоздать тот вечер. Он был жутко голоден и встревожен, а Дазай… просто играл. Переврал половину слов песни, проехался Чуе по ушам в который раз, но всё же смог вызволить его из ямы, дна которой Накахара почти достиг. Он роняет на клавиши кулак, понимая, что готов пустить всё на самотёк, лишь бы Осаму был рядом. — Сегодня не будешь спать? — послышалось со стороны приоткрытой двери. Чуя опускает клап со всей аккуратностью и молча крутит головой. Если он не будет спать ещё несколько суток, тогда следующий его сон точно будет глубоким, без кошмаров и идиотских игр подсознания. — Ты, конечно, можешь отказаться, — вдруг по-заговорщицки продолжает Поль, войдя в комнату, — но есть способ узнать намного больше без твоих объяснений и улик. — О чём ты? Чуя не стал скрывать по-детски наивного проблеска надежды в своём голосе. Сейчас он был готов на что угодно, лишь бы занять себя делом и продвинуться хоть куда-то. В полутьме комнаты, нарушаемой лишь лучом света из коридора и мерцанием красных и голубых глаз, улыбка Поля показалась вдруг тем самым ответом на сотни заданных ранее вопросов. — Мне нужно осмотреть один из трупов.

***

— Как его там звали? — бурчит Поль, подцепляя кончиком чёрного ногтя табличку на дверце одной из ячеек. — Горо Такада, — шёпотом отвечает Чуя, наблюдая за охранником морга под влиянием Верлена, который остался снаружи. — Его убили пятого июля. — Больше месяца прошло, — Поль на секунду сверкает глазами в его сторону, затем возвращается к изучению табличек. — Сколько люди хранят тела в морге? — Я не знаю… Но не идти же нам могилы раскапывать, — фыркает Накахара. Холод помещения оказывается весьма приятным, остужая голову и нервы. Так и не услышав ничего в ответ, Чуя вглядывается вглубь помещения без окон, без труда высматривая в темноте застывший силуэт. — Поль?.. Мы же не будем… — Его здесь нет, — резко говорит демон, в раздражении махнув распушившимися хвостами. — Я всё осмотрел. У нас остался единственный способ раскопать что-то стоящее, и ты знаешь, какой. Поджав губы, Чуя отвернулся. Ожидающий их охранник был повёрнут к нему спиной и стоял неподвижно, готовый в любой момент оповестить их об опасности, хотя тусклый свет ламп и гнетущая тишина и без того свидетельствовали об отсутствии кого-либо ещё в эту ночь. Пробраться сюда не составило никаких проблем, как и узнать, что именно здесь хранились тела по нужному им делу. Поль был прав – им следует зайти ещё дальше, но скребущее по рёбрам ощущение не покидало Чую до конца. Будто неминуемо случится что-то нехорошее, если они влезут туда, куда не должны. — Тц, — он убирает прядку волос с плеча и взмахивает рукой, — хорошо. Я согласен. С помощью силы Верлена они избавляются от всех своих следов – на камерах и в воспоминаниях работников. От идеи выяснять через госорганы, где именно захоронили Такаду, Чуя отказывается – крупное кладбище в Саппоро всего одно, а найти относительно свежую могилу не составит им труда. Может, этим своим решением он подсознательно оттягивает что-то неминуемое. Хотя за последние полгода и так произошло уже слишком много того, чего не должно было произойти при его жизни. — Как ты научился водить? — поинтересовался Поль у сидящего за рулём Чуи. Они ехали с большей скоростью, чем привык Накахара – свой автомобиль он использовал лишь для поездок в горы, отдавая предпочтение перемещаться по городу на своих двоих. И пусть ночная трасса была относительно чиста, его всё равно схватывало напряжение, когда показывалась машина по встречной, слепя фарами чувствительное лисье зрение. — Ещё в довоенные годы, — ответил он с запозданием, свернув от центра. — У меня и тогда была машина. Конечно не такая удобная, как эта. Верлен покосился на коробку передач и панель с множеством непонятных ему кнопок и горящим экраном. Он бы никогда не смог назвать всё это удобным. — И каково это – наблюдать, как развивается мир? — не без иронии спросил он. Чуя сжал пальцы сильнее и сбавил скорость, съезжая с асфальтированной дороги. Поднявшаяся пыль засветилась облаками перед лобовым стеклом. — Страшно, — сознался Накахара куда тише. — Не могу представить, как далеко всё это зайдёт. Машина тормозит у старого металлического забора, калитка которого гостеприимно приоткрыта. Пару минут кицунэ сидят в молчании, разглядывая через стекло ближайшие могильные камни. Наконец Поль не выдерживает и первым ступает на сухую землю, громко захлопывая дверь. Сегодняшняя ночь безветренна и спокойна – никому из них не хочется создавать стихийный шум – но пять рыжих хвостов всё равно колышутся в нервозном танце. Чуя задумывается о том, чтобы попросить у Инари успокаивающих трав, когда он вернётся за Осаму. — Зачем нам это? — Верлен непонимающе косится на лопату, которую Чуя достал из багажника. — Ты собрался голыми руками раскапывать три метра земли? Вместо ответа Поль лишь фыркает, забирает лопату у младшего и бросает её обратно. — Уверяю, она нам не понадобится. Чуя решает, что не будет принимать в этом участие – если Полю хочется ломать когти об утрамбованную почву, пожалуйста. В воздухе витала влага из-за близости побережья. Чуя ненароком вспомнил, что тело третьей жертвы, Асако Яно, было найдено неподалёку отсюда. Тогда Осаму позвал его сюда для поиска потусторонних следов, но они так ничего и не нашли. Идя рука об руку с Верленом, Чуя приглядывался к его замершему в одной эмоции лицу. Из-за шляпы, носить которую Полю тоже понравилось, его уши были скрыты от посторонних глаз, но Чуя был уверен, что они стоят торчком и направлены в одну конкретную сторону – по направлению их движения. — Ты уже что-то чувствуешь? — не сдерживает любопытства Чуя. — О, ещё как, — холодно отвечает Поль. — Эта тварь изрядно тут нагадила. — Он был здесь? — Не совсем здесь, — Верлен тормозит и вытягивает руку в сторону побережья, — что бы это ни было, оно перемещается по воде. Чуя проглотил удивление. Так вот, почему он не мог обнаружить его нахождение, но везде чувствовал присутствие. Следы этого демона он увидел ещё в марте у Тоёхиры и затем чувствовал практически по всему Саппоро, ведь везде есть вода. — Это может быть Ямато-но-ороти? Вопрос остаётся без ответа, и почему-то Чуе больше не хочется спрашивать. Сосредоточенный Поль уверенно идёт вдоль крайнего ряда могил, даже не читая имён, зато это делает Накахара. Вполне вероятно, многих из этих людей он встречал в городе ещё детьми. Некоторые лица и впрямь кажутся ему знакомыми, либо у него просто начинает ехать крыша. За столько-то лет жизни удивительно, что это случается только второй раз. — Где-то здесь, — сообщает Поль и начинает вглядываться в надписи. Чуя зажигает небольшой огонёк на кончике своего пальца, предварительно сняв перчатку. Не то чтобы он плохо видел в темноте, но хотелось как-то разбавить эту сползающуюся со всех сторон тревогу, особенно после слов Верлена. Пригнувшись к очередной каменной плите, которая ещё не успела покрыться толстым слоем дорожной пыли, Чуя извещает о своей находке: — Вот он. Поль воцаряется рядом, осматривая могилу, будто она должна самопроизвольно раскопаться. — Ну и чего ты ждёшь? — Накапливаю энергию. Чуя сощурился и затушил огонёк. При слабом мерцании одних звёзд и луны он заметил, а следом и почувствовал движение энергии. Судя по её запаху и цвету, она принадлежала неупокоенным душам. Когда мерзкий холодок скользнул по его лодыжкам, Чуя отступил подальше. Присев на корточки, Поль вытянул горящие красным ладони к земле. Небо осветила двойная вспышка молнии, Чуе пришлось зажмуриться и прижать шляпу к макушке сильнее из-за последующего небесного грохота. Когда он открыл глаза и осмотрел появившуюся расщелину в земле шириной в три метра, открывающую вид на зарытый гроб, он только закатил глаза и фыркнул. — Ну ты и выпендрёжник. — Ты лишил меня всего веселья. Надо же мне хоть иногда разминаться. Спорить с этим не было смысла. Чуя прыгнул в могилу вслед за Полем, который уже отламывал приколоченную крышку с особым рвением. — Накрыли приятные воспоминания? — с ухмылкой спросил Накахара. — Каждая могила теперь только и напоминает, что о заботливом братишке, — парирует Поль. Треск дерева тонет в окружающей их земле, и кицунэ откидывает крышку в сторону. — Посмотрим… Чуя не без интереса наклоняется к трупу. Состояние того оставляло желать лучшего – всё же, с момента захоронения прошло достаточно времени. Игнорируя вонь и вид не особо привлекательных червей в разлагающейся плоти, Чуя с замершим дыханием наблюдает, как Поль прикладывает ладонь к шее трупа. Затем ведёт рукой ниже, замирая над пронизанной ножом грудью, а после замирает, замечая отсутствующий безымянный палец. — Вот чёрт, — шепчет он, после чего совсем невесело усмехается. — Да у нас тут объявился настоящий охотник за демонами. — Что?.. — И демон, который желает завладеть его душой. — Что, чёрт возьми, ты несёшь? — яростно зашептал Чуя и положил руку на плечо заторможенного Поля, начиная его трясти. — Объясни, я ничего не понимаю! — Его раны, Чуя. Ты знаешь, что происходит с душами тех, кто умирает от удушения? — Они… не находят выхода из тела? Поль кивает, указывая на рану на груди, скрытую чёрной рубашкой. — Человек, который это сделал, пытался избавиться именно от души, сначала заперев её в теле, а затем уничтожив. — Но зачем?.. — Хороший вопрос, учитывая, что это тело осталось без своей души задолго до смерти. Перемещаясь глазами по ранам, Чуя пытался сопоставить всё, что говорил и спрашивал у него Дазай. Их разговор по пути к заброшенному санаторию о телах без души, продолжающих жить, природе древнего демона, которого Чуя не может узнать, потому что никогда не встречал ничего подобного – оно куда старше его. И, если верить Полю, находящемуся в таком же замешательстве, куда старше и его. — Ямато-но-ороти поглощал их души и какое-то время использовал их тела, — заключает Чуя, осев на дно могилы. — Но пальцы… — Всего лишь подаёт охотнику знак, что он всё ещё здесь, — вновь усмехается Поль, крутя головой. — Некоторые легенды гласят, что именно безымянный палец имеет прямую связь с сердцем, где и заключено ядро души. Это древняя херня имеет чувство юмора, как тебе?

***

Резкий раскат грома, раздавшийся будто бы случайно, отвлёк Фёдора ото сна. Он, вообще-то, не привык бездельничать на рабочем месте. В принципе не привык бездельничать, но возраст и отсутствие каких-либо новых мыслей по делу дают о себе знать. Включив настольную лампу, он массирует веки, опухшие от короткого и совершенно бесполезного сна. Во рту пересохло, из-за неудобной позы свело шею. Гудящая голова тоже никаким образом лучше не делала. Вялым движением пододвинув к себе откинутый на угол стола телефон, он проверяет время и резко поднимается. Пора. Свет в полицейском участке горит только на первом этаже в дежурной части, как и должно быть. Детектив проходит в начало коридора, осматривает через лестничный проём виднеющихся дежурных и убеждается, что они заняты своим делом — крепко спят на посту. Его и раньше халатность подобных работяг никак не напрягала, а сейчас и подавно была на руку. Поднявшись на третий этаж, он проходит к нужному ему кабинету и на пробу стучит. Ждёт, затем стучит ещё пару раз уже настойчивее — знает, что Акутагава частенько остаётся спать прямо за рабочим компьютером. Однако в последнее время местный гений программирования не засиживается в участке так долго, как ранее. Фёдор уверен, что такую деталь заметил лишь он один. Убедившись, что кабинет пуст и глух, он открывает его запасным ключом и проходит внутрь. Время его не поджимает, да и возможности не ограничены, но по привычке он делает всё с излишней осторожностью и ловкостью. Левая рука в нитриловой перчатке порхает над захламлённой поверхностью стола как падальщик, прицельно выбирая жертву. Сплошь и рядом бесчисленные провода, в которых только Акутагава наверняка одним чудом не путается, распечатки, стикеры с записями и прочее барахло, совершенно Фёдора не интересующее. Спустя полторы минуты он находит то, ради чего сюда пришёл - пластиковая вилка, торчащая из контейнера в мусорном ведре. Он вытягивает её за самый кончик, после чего прячет в плотный пакет для вещественных доказательств и убирает во внутренний карман пиджака. Один есть. Дальше куда проще. Спецподразделение давно заимело собственное помещение для совещаний, в котором порой приходилось ночевать, да и в старом кабинете офицеров они проводили времени куда больше, чем полагалось. Средства личной гигиены имелись под рукой у каждого, как и зубные щётки, торчащие из стаканчиков с ручками или лежащие в специальном чехле в ящике, как, например, у Куникиды. На его счёт Фёдор опасался больше всего — предусмотрительность Доппо вызывала сомнения в таком промахе, но, поразмыслив, Достоевский пришел к выводу, что это обычное доверие. Очень зря. Чьи-то шаркающие шаги отвлекли его. Фёдор завис над столом Хигучи и Ацуши. Младшие офицеры, судя по всему, забирали свои вещи с собой. Цыкнув и включив фонарик на мобильном, не забывая краем глаза и одним ухом следить за дверью, Фёдор не без труда отыскал по одному светлому волоску на каждом из кресел. Оглушительный звонок мобильного, завизжавшего в его руке, заставил его вздрогнуть. — Блять, — он ругается и сбрасывает вызов от своего токийского коллеги, едва не выронив короткие волоски из хватки пальцев. Убрав их в очередной пакет, он замирает, поняв, что кто-то идёт к кабинету. Спрятавшись под угловой стол, он задвигает кресло и задерживает дыхание. Отодвигающаяся дверь являет ему вид на пару ботинок, в которых он распознаёт обувь Тачихары. Тот всегда завязывал один шнурок туже другого. — Кто здесь? Не дождавшись ответа, Мичизу включает в кабинете свет и проходит к своему угловому столу. Федор поднимает глаза кверху, будто может сквозь столешницу увидеть лицо полицейского, которому что-то вдруг понадобилось на своём столе. Что он вообще здесь делает в это время? — Хм, не понял. Он проходит к ящикам стола, выдвигает их по очереди и задвигает обратно. Всё это время Фёдор придумывает одну глупее другой отговорки, что он делает под столом Тачихары, как тот вдруг, выругавшись под нос, в несколько широких шагов возвращается к двери, гасит свет и закрывает кабинет. Прождав ещё некоторое время, пока шаги разозлившегося Мичизу не стихли окончательно, детектив вылез из-под стола и принялся отряхивать пыль с брюк. Убедившись, что не растерял образцы, он проследил через окно, как Тачихара зажёг сигарету на крыльце участка и набрал кого-то по телефону. Вспомнив о пропущенном звонке, Фёдор поспешил к другому выходу. Самым сложным ему представлялось добыть образец ДНК Хироцу, так как старик предпочитал отсиживаться в своём личном кабинете в другом здании, служившем местом сбора всех криминологов и экспертов Хоккайдо. Помогла его привычка курить — забрать нужный бычок после совместного перекура не составило труда, как и повторить этот трюк позже с Сакагучи. А вот засада с Тачихарой оказалась довольно-таки неожиданной. Будто он что-то знал. Сморщившись и оказавшись за территорией участка, Фёдор нажал кнопку вызова и приложил телефон к уху, вглядываясь в ночной силуэт Саппоро с редкими звёздами в небе. — Не очень-то вежливо вот так кидать трубку, когда сам просишь об одолжении, — язвительно раздалось на том конце линии. — Я был слегка занят. — Раскапывал могилы с телами, которые тебе не дали осмотреть? — Как смешно, — буркнул Фёдор без улыбки, стянув зубами перчатку с руки и выбросив её в урну. — Так ты поможешь? — Как будто если я откажусь, ты и правда от меня отвяжешься, — тяжёлый вздох опалил ухо. Снова не спал несколько суток. — Присылай свои образцы. Я всё сделаю. — Спасибо, Николай. — Ага-ага, не делай вид, что ты понимаешь, для чего нужно это слово, — вопреки настроению, Достоевский слегка улыбнулся. Заезженная шутка, но он знает, что его личному медэксперту она никогда не надоедает. — Чего вообще не попросишь тамошнего криминолога всё это сделать? Настолько всех кошмаришь? — Это не важно. Пока. — Эй, нельзя так... Фёдор сбрасывает трубку, почти что не жалея об этом, и идёт в отделение службы доставки. Он всегда обрывает их разговор, когда появляется мимолётный намёк на что-то более личное. В любом случае, теперь он точно может подобраться к убийце нос к носу.

***

— Достаточно. Дазай не слышал. Не слышал ничего уже достаточно долгое время – с тех самых пор, как начал выпускать энергию. Он впервые пробовал делать это на таком большом расстоянии – между ним и бурой лисицей, которую Инари разрешила использовать ради эксперимента, было около десяти метров. Он не использовал ни касания, ни крики, как ранее, концентрируясь лишь на собственном дыхании и цели. — Осаму. Глухая ночь была свидетелем его ярости. Все тревоги, накапливаемые в течении жизни, все промахи и ошибки, каждое полученное «нет», каждая его утрата – всё это неминуемо оборачивалось злостью. Белые глаза были глазами самой тьмы, в которой каждый угол таит в себе смерть. Лиса взвизгнула от боли. — Я сказала тебе хватит! Он качнулся на месте и отступил назад. Краски вечера хлынули разом, как и окружающие звуки. Эхо долины ещё долго хранило в себе предсмертный крик лисицы, продолжающей жалобно скулить. Инари махнула рукой над её макушкой, и лиса, разогнавшись, растворилась в зарослях гардении. Дазай поднял ладони к лицу. Он едва успел, но всё же смог остановиться. — Больше не смей использовать это на живых существах, — сказала Инари, успевшая пожалеть о своём предложении. — Я не хотел, — прошептал Осаму, опустив руки. — Не хотел… — Я знаю, — успокаивающе ответила богиня, положив ладонь на его плечо. В свете заката её жёлтые глаза казались огненно-красными. — Знаю. У тебя остался последний вопрос. Дазай нахмурился, думая, что ему послышалось. Лёгкий порыв ветра принёс влажный запах. — Что значит последний? — Значит, что к рассвету ты покинешь хребет Ёичи и вернёшься домой. Ответ его, как ни странно, не успокоил. Казалось, он должен провести здесь времени куда больше – разве не за этим Чуя так резко оставил его? Чтобы Дазай не сопротивлялся и не мешал ему разобраться с тем, что происходит в городе, без его отягощающего присутствия? И каким вообще образом он должен добраться домой, если даже выбраться из этой долины своими силами не в состоянии? — Неужели боишься? — подначила его Инари. Дазай фыркнул и уселся на траву. — Не дождёшься. Мой вопрос… — он ненадолго призадумался, разглядывая резвящихся поблизости Инь и Ян. За всё время, что Дазай провёл здесь, он ни разу не видел, чтобы к этим демонам подходили остальные лисицы. Их будто и вовсе не замечали – видимо, изоляция была ещё одной частью их вечного искупления. — Восьмиглавый змей. Он действительно вернулся? Инари прищурилась точно на его манер и осела рядом. — Думаю, что да. Не могу знать точно – никто из нас не может, пока он не покажется в истинном обличии. — Но по легенде много тысяч лет назад он уже был повержен, разве нет? — Легенды пишут люди, не забывай об этом. Они достойно описывают все ключевые события, но когда информации не хватает, им свойственно привирать. — Тогда, — Осаму подвинулся к богине ближе, сев вполоборота, — ты расскажешь мне, почему Ямато-но ороти вернулся? Она улыбнулась, подобно фарфоровой статуэтке. Дазай подумал, что, должно быть, именно такой и представляли её люди когда-то давно. — После того, как Сусаноо был сослан родителями в Ёми, прошло много времени. Он осознал или, пожалуй, сделал вид, что осознал свои ошибки и решил искупить вину. В Идзумо, на древней земле, он наткнулся на двух богов, у которых одна за другой гибли дочери. Прежде их было восемь, и вот осталась всего одна – все были съедены змеем, что каждую новую лунную фазу забирал по одной девушке. Согласно людской легенде, Сусаноо смог спасти восьмую девушку, приманив змея на чаны с сакэ и перерубив ему одну за другой головы своим мечом. — Но на самом деле было не так? Инари коротко кивнула. — Остановить Ямато-но ороти от свершения всех восьми злодеяний не удалось – он умело прятался в реках и озёрах Идзумо, не обретя свою истинную форму. И лишь заполучив последнюю девицу, он восстал из вод. Тогда Сусаноо и смог отрубить его головы. В одной из них он обнаружил меч, названный Кусунаги-но цуруги. — Меч, добытый из зловонного змея, — прошептал Осаму, вспоминая текст легенды. — Если верить мифу, Сусаноо отдал его богам в честь извинений. — Пф, — Инари закатила глаза и резким движением запахнула кимоно, — ещё бы он чего отдал. Своенравный бог так и остался эгоцентричным, но сильным не по меркам божьим. Зная его характер, даже если Ямато-но ороти восстал, чтобы низвергнуть всех богов, этот отпрыск Идзанаги даже пальцем не пошевелит. — Так почему змей вернулся? — непонятливо нахмурился Осаму. — Если был убит… — Не могу ответить на твой вопрос, — вздохнула Инари. — Прости. Можешь задать другой. — Боюсь, на другой вопрос я тоже не смогу услышать ответа. — Потому что я тоже не знаю его? — Потому что ты знаешь его, но не скажешь, — скосившись на притихшую Инари, Дазай расплылся в своей острейшей из улыбок, даже не дав шанса защититься. — Демон, чьё сердце ты слышишь. Это ведь Верлен? — вперившись прямым взглядом в её сомкнутые дрогнувшие губы, он пожал плечами. — Можешь не отвечать. Я уже понял. — Ты ужасный. — Ты не лучше. Бессрочное искупление в одиночестве, да? — хмыкнул он без особого веселья. — Проваливай. Вон. Вскочив на ноги, Осаму поднял раскрытые ладони вверх. — Как-нибудь свидимся, госпожа Инари. — Надеюсь, что нет. Она растворилась в сумерках, будто её и не было. Ветер унёс за собой и всех до одной лисиц – Осаму оглядывался, высматривал кого-то в зарослях, но ему так никто и не попался на глаза. От накинувшейся на плечи пустоты стало непривычно паршиво. Как оказалось, он свыкся с тем, что в одиночестве его уже не оставят. Как последний трус и самый настоящий слабак. Развернувшись, он направился к самой большой горной впадине, куда он пытался взобраться в первые дни заточения здесь. Перед его взором мелькнул белый хвост, до слуха донеслись мягкие шаги четырёх лап – белый волк, стороживший шинигами столько времени, наконец дождался его. — Ты, — выдохнул Дазай в морду напротив, — поможешь мне? Оками был куда крупнее обычного волка, в холке достигающий около двух метров – намного выше Осаму, но почему-то покорно склонял перед ним голову. Белые глаза светились как у самого Дазая – будто отражение в зеркале слегка пошатнулось, пошло рябью, но сути не утаило. Вытянув руку, Осаму осторожно дотронулся до широкого белого носа. Короткая шёрстка ощущалась остро и щекотала подушечки пальцев.  В ответ на боязливое прикосновение оками рыкнул и повернулся к Дазаю боком, склоняясь к самой земле и позволяя запустить ладонь в мягкий длинный мех. Холодный наощупь, он напомнил Дазаю сугробы Хоккайдо. Окинув долину напоследок беглым взглядом, Дазай облизал губы и запрыгнул на крепкую спину, вцепляясь пальцами в мех. Следом за его удивлённым возгласом в воздухе раздался утробный протяжный рёв, который наверняка напугал не одну живую душу, услышавшую его в ночи. Осаму только и успел ухватиться сильнее и прижаться к мускулистому туловищу, как волк в один мощный прыжок взлетел на вершину. Это было куда страшнее, чем держаться за Чую. Инстинктивно, но Осаму знал – Накахара не уронит его, разве только нарочно из вредности. Оками же нёсся так, будто и вовсе хотел его угробить – крупные лапы толкались о булыжники, поваленные деревья, в секунду преодолевая десяток метров. Ветви хлестали Дазая по бокам и предплечьям, чудом не задевая лица; он уверен, находись он до сих пор в человеческом теле, его бы просто вырвало. — Остановись! На удивление, оками послушался. Слетел с очередного дерева на запылившуюся тропу, пропыхтел что-то на своём волчьем и нагнулся. Осаму скатился с его спины и не удержался на ногах, приземлившись на задницу. — Больше, — громко заявил он, выставив указательный палец в белую морду, — не несись так. Я чуть не слетел. Порча, тоже едва ли довольная такой поездкой, соскользнула с запястья и юркнула в рукав кимоно, обматываясь вокруг дазаевского плеча. Белая шерсть волка сверкала в темноте, позволяя видеть намного больше. Осаму поднялся, отряхнув одеяния, и приблизился к уносящемуся ввысь дубу. Протянув руку к его стволу, он ощупал шершавую кору и вцепился в неё ногтями, выпуская энергию. Через несколько секунд всё дерево почернело, ещё через время начало усыхать. Только лишь когда от него осталась одна пыль, Дазай опустил руку.