Все будет хорошо, если закрыть глаза

Мир для Назуми стал размытым пятном, будто кто-то стёр контуры его реальности ластиком. Его взгляд был пустым, как глаза человека, который уже отдал себя целиком и теперь замер в ожидании чего-то неведомого. Он перестал думать. Его мысли казались больше ненужными, лишними в мире, где всё решалось за него. Гето замечал это, но не мог определить момент, когда всё начало выходить из-под контроля. Сначала это было похоже на трещину в стекле — незначительный изъян, через который всё же видно, что снаружи. Но теперь это стекло стало чернеющим пятном, не пропускающим свет. Назуми всё чаще выглядел как пустой сосуд, но не готовый к наполнению, а утонувший в собственной пустоте. Прошли недели, за которые Назуми стал не просто преданным, но пугающе безразличным. Он не задавал вопросов. Не проявлял эмоций. Он был рядом, как тень, которая всегда следует за источником света, но уже не знает, каково это — быть самостоятельной. В какой-то момент Гето осознал, что эта тень начала расти, затмевая его собственный свет. Когда Гето вошёл в комнату, Назуми сидел на полу. Его поза была почти механической, а лицо — спокойным, как маска. Он не двигался, как будто тело больше не принадлежало ему. Это зрелище вызвало в Гето странное, липкое беспокойство, словно на него смотрели через зеркало, которое показывало не его отражение, а что-то чужое. —Назуми, — позвал он, голос его прозвучал твёрдо, но в нём была едва заметная трещина. — Ты видишь? Ты вообще что-нибудь ещё видишь? Назуми медленно поднял голову. Его глаза встретились с глазами Гето, но в них не было ничего — ни огня, ни жизни, ни протеста. Только холодная пустота. Он заговорил тихо, как будто слова вытекали из него сами по себе: — Я вижу тебя. Только тебя. Всё остальное больше не имеет значения. Эти слова обрушились на Гето, как камень, упавший в воду, разбрасывая волны паники. Он не ожидал услышать это. Он привык, что контролирует всё, но теперь чувствовал, как этот контроль ускользает, как песок сквозь пальцы. Назуми перестал быть просто сосудом — он стал зеркалом, которое отражало только Гето, и ничего больше. Гето сел рядом с ним. Тишина в комнате давила, как тяжёлое одеяло. Ему хотелось что-то сказать, но каждое слово казалось неправильным. — Ты больше не ищешь себя, — наконец выдохнул он, смотря на Назуми так, словно видел его впервые. — Ты стал частью меня, но я начинаю забывать, где кончаюсь я и начинаешь ты. Назуми не ответил. Его молчание было громче слов. Это было молчание человека, который уже сделал свой выбор — навсегда, без возможности отступить. — Я дал тебе всё, — продолжил Гето, его голос теперь звучал резче, как будто он пытался вернуть себе контроль. — Я показал тебе путь, которого ты не знал. Но ты не понял. Ты думаешь, ты стал частью чего-то великого, но ты просто исчезаешь. Ты не оставил себе ничего. Гето замолчал, обдумывая собственные слова. Он видел, как Назуми растворяется, превращается в нечто большее, но одновременно меньшее. Это было не преданность. Это была одержимость — опасная, пугающая. — Я нужен тебе, — сказал Назуми, наконец, его голос звучал так, будто он был записан на старую плёнку. — И мне не нужно ничего больше. Я — это ты. Эти слова застряли в голове Гето. Он не мог их выбросить. Он понимал, что эта связь уже перешла черту. Что-то вышло из-под контроля, и теперь не Гето управлял Назуми, а Назуми им - своей абсолютной готовностью исчезнуть в нём. Гето встал, чувствуя, как в груди сжимается тревога. Он не был готов к тому, что его идеал станет чем-то, что он больше не может контролировать. Он подошёл к окну, отвернувшись от Назуми, и посмотрел на город. Огни за стеклом казались далекими, будто существовали в другом мире. — Ты должен найти свою дорогу, — сказал он тихо, будто самому себе. — Если ты будешь идти только за мной, ты исчезнешь. И если это произойдёт, я потеряю тебя. А если я потеряю тебя, я потеряю и себя. Но его слова не нашли отклика. Назуми остался сидеть, не двигаясь. Для него эти слова были лишены значения. Гето был его вселенной, и вселенная не может предложить альтернативу самой себе. Гето чувствовал, как время сгущается, как будто пространство вокруг становилось всё теснее. Он понял, что создал не просто зависимость, а что-то, что могло уничтожить их обоих. И в этой тишине он впервые ощутил страх. Не за Назуми. За себя.