Все будет хорошо, если закрыть глаза

Назуми поднял глаза, в которых плескалась пустота, напоминающая блеклую бензиновую радугу на грязной луже. Это не было отчаянием, как принято думать в обывательских романах, а скорее чувством вселенского раздрая — таким, что даже муравей, который ползёт по столу, внезапно понимает, что он не нужен этому столу. —Я докажу тебе, насколько я верен! — выкрикнул Назуми, — Насколько я люблю тебя, Гето! Ты — мой центр! Моя чёрная дыра, в которую я хочу упасть! Он поднялся с пола с той же грацией, с какой поднимается человек страдающий церебральным параличом, и замер перед Гето. Его тонкое тело дрожало, как плохо заваренный желатин, а в глазах уже не было ничего человеческого. Только яркий сплав фанатизма и химического безумия. Из его тела начала вырываться проклятая энергия, вязкая и густая, как утренний смог над индустриальной зоной. Пространство вокруг Гето медленно затянуло этой проклятой субстанцией, которая напоминала чёрный сахарный сироп, только вместо сладости в ней была тоска. Тоска по чему-то, чего никогда не было, и не будет. Реальность вокруг поплыла, как экран смартфона, уроненного в ванну. Потолок закружился в танце, будто пытался подмигнуть полу, а стены начали медленно течь вниз, оставляя за собой следы, похожие на акварельные разводы. Из углов комнаты вылезали странные формы, искривлённые, как плохая CGI-графика из старого хоррора. Но Гето даже не шелохнулся. Он смотрел на происходящее с той же неподвижностью, с какой наблюдают за каплей воды, медленно стекающей по стакану. В его глазах не было ни страха, ни удивления. Лишь усталость человека, который уже видел всё — даже то, чего никогда не существовало. —Ты не удивишь меня, Назуми, — произнёс он спокойно, как будто говорил не человеку, а голосовому ассистенту, который в сотый раз предлагает посмотреть прогноз погоды. — Я знаю твою технику. Твои иллюзии — всего лишь отражение твоей тоски. А тоска не способна разрушить ничего, кроме тебя самого. Искажённые формы из углов начали двигаться к Гето, их очертания растягивались и сжимались, словно их выдавливали из другой реальности. Они больше не были аморфными тенями. Теперь они принимали форму человека, которого он знал до мельчайших деталей. Гето осел на пол. Он закрыл глаза, но увидел только больше. Их очертания растягивались и искажались, пока они не превратились в пятна, напоминающие детские каракули, которые оживали, ползали по полу и стремительно подбирались к его ногам. Гето попытался отползти, но с ужасом понял, что его тело больше не слушается. Ноги будто приросли к полу, а руки дрожали, как дым в солнечном свете. — Ты чувствуешь это? — прошептал один из Годжо, лицо которого теперь напоминало калейдоскоп из множества глаз, бесконечно вращающихся в своих орбитах. — Это конец. Гето не ответил. Он больше не мог различить границы между собой и окружающим пространством. Пол под ним начал растекаться, превращаясь в жидкую массу, которая медленно засасывала его. На миг ему показалось, что он тонет в океане густой нефти, которая тянулась за ним, как живое существо. — Ты всегда знал, что это произойдёт, — голос Годжо прозвучал издалека, но с каждым словом он становился всё ближе, пока не превратился в шёпот прямо у уха. — Ты сам вызвал это. Ты, Гето, и есть хаос. Ты хотел быть богом, но стал ничем. Гето закрыл глаза, и тут его мозг будто решил сдать последнюю проверку на прочность. Внутри него возник вихрь образов — сцены, которых он никогда не переживал, но которые казались ему пугающе знакомыми. Он видел себя стоящим на обрыве под серым небом, сжимая в руках странный предмет, который напоминал одновременно кинжал и зажигалку. Вдалеке раздавался гул, похожий на звук заводского механизма, готового сломаться. И затем — лица сотен Сатору. Они были слишком близко, размытые и гигантские, заполняющее собой всё пространство его разума. Годжо больше не говорил, но его улыбка разрасталась, как чернильное пятно, поглощая свет, звук и остатки Гето. «Это конец», — подумал он. Но даже в этой мысли он не был уверен. Когда Гето открыл глаза, он увидел, что оказался внутри комнаты, которой больше не существовало. Стены были сделаны из странной материи, похожей на тонкую паутину, которая рвалась под малейшим движением, открывая за собой пустоту. В этой пустоте мерцали огоньки, напоминающие пиксели старого телевизора. В углах комнаты дрожали фигуры, похожие на Назуми, но каждую секунду они трансформировались в Годжо, а затем снова в Назуми. Это был бесконечный цикл, от которого начинало мутить. — Это даже не больно, — услышал он свой голос, но он исходил откуда-то изнутри, будто кто-то говорил за него. — Это просто… пустота. И тут комната начала сжиматься. Гето почувствовал, как стены надвигаются, медленно, но неотвратимо. Они не двигались в привычном смысле — это скорее реальность схлопывалась вокруг него, как скомканная бумага. В воздухе повисло давление, настолько сильное, что Гето не мог вдохнуть. Его разум протестовал, но тело больше не сопротивлялось. — Ты стал ничем, Гето, — прошептал голос Годжо, наполняя тишину ритмичным эхом. — Ты — это ничто. Ты — мысль, которую никто не вспомнит. С этими словами реальность вокруг него взорвалась. Но взрыв не сопровождался громом или ярким светом. Это был тихий, глухой хлопок, будто кто-то зашил воздух в мешок и резко выбросил его в чёрную дыру. Гето почувствовал, как его тело распадается на кусочки, но вместо боли он испытал странное облегчение. Это было похоже на то, как сломанные часы наконец-то остановились. — Ты был горд. Ты был великим. Ты думал, что стал богом, — голос вновь прорезал пространство, как нож, разрезающий мягкий мармелад. Он был везде и нигде одновременно, отзываясь в каждом углу, в каждом звуке, в каждой мысли. Гето посмотрел на один из образов Годжо, стоящий ближе других. Его глаза сияли мёртвой синевой, но свет в них больше не казался живым. В этих глазах была тишина вечности — пустота, настолько глубокая, что казалось, её можно потрогать. — Ты был собой, но ты предал меня, Гето, — слова звучали обидно знакомо, как давно забытая детская колыбельная, от которой веет тоской. — Ты предал нас, и за это я умру. Ты сделал это. На секунду Гето попытался понять, что он слышит, но вместо ответа реальность вокруг него снова дрогнула. Тела Годжо начали размножаться, становясь тысячами его копий, расплывшихся искажениями. Это был не Годжо, которого он знал. Это были грубые, изломанные карикатуры: у одного было слишком много глаз, которые вращались, не синхронизируясь, у другого вместо рта зияла тёмная, бесконечная дыра, из которой доносился хриплый звук — то ли дыхание, то ли смех. Их было слишком много. Лица Годжо начали стекать, как краска на неудачном портрете, сливаясь в одну бесформенную массу. Но сквозь этот хаос Гето вдруг заметил центральную фигуру — одного единственного Годжо, который стоял спокойно и прямо. Его руки были скованы чем-то невидимым, а его глаза — полны безмолвной боли. — Ты всегда считал, что знаешь меня, Гето, — произнёс он. Его голос звучал странно, как будто тысячи голосов одновременно пытались стать одним, но ни одному из них это не удавалось. — Но ты видел во мне только то, что хотел увидеть. Гето хотел отвернуться, но не мог. Это был не просто Годжо. Это был его друг, его брат, его отражение в зеркале. Он пытался дышать, но воздух вокруг стал вязким, как сироп. В его голове зазвучал тонкий, пронзительный звук, напоминающий затяжной писк старого телевизора, который больше не ловит сигнал. — Я умираю из-за тебя, — продолжил Годжо, делая шаг вперёд. Его тело будто начало распадаться, а его кожа трескаться, словно фарфор. Из трещин вырывался ослепительный синий свет, который мгновенно выжигал всё, к чему прикасался. — Но ты не спасёшь меня, потому что я — это ты. И ты — это смерть. С этими словами центральный Годжо рухнул на колени. Его тело начало таять, растворяясь в воздухе, но его глаза продолжали смотреть на Гето, даже когда лицо исчезло, даже когда остались лишь два синих пятна в пустоте. — Нет! — вырвалось у Гето, но звук его собственного голоса был поглощён липким смехом, который исходил от множества других Годжо. Они смотрели на своего умирающего двойника с жадным интересом, будто это была сцена из фильма, который они давно хотели пересмотреть. Их улыбки расширялись, пока не стали чудовищными оскалами. — Ты не можешь его спасти, Гето, — произнёс один из них, лицо которого тряслось, как плохая анимация. — Потому что ты убил его тогда, когда решил предать нас. Ты сделал выбор, а теперь пожинаешь его плоды. И с этими словами Годжо снова начал умирать. Только теперь это была не одна фигура, а сотни. Все копии разом начали падать на пол, их тела трескались, а изнутри вырывалась сияющая субстанция, похожая на раскалённое стекло. Их крики наполнили комнату — высокие, режущие, они эхом отдавались в голове Гето, разрывая его сознание на части. — Ты смотришь, как я умираю снова и снова, — донёсся голос, больше не принадлежащий никому. Он был повсюду, и он был пустотой. — И это всё, что останется от тебя. Я твой лучший друг, но я стал твоим кошмаром. В груди разгоралось что-то тяжёлое, болезненное. Он хотел что-то сказать, но слова застревали в горле, превращаясь в глухие хрипы. И тут он заметил, что его собственные руки начинают исчезать. Сначала пальцы, потом кисти. Он смотрел, как его тело растворяется, как сахар в воде, но вместо паники он чувствовал лишь странное, пугающее облегчение. — Ты не существуешь, Гето, — произнёс голос Назуми, внезапно появившись прямо у него за спиной. Его шёпот был холодным, как прикосновение ледяного металла. — Ты умер тогда же, когда умер он. И всё, что осталось, — это твоя тоска. Гето попытался обернуться, но пространство вокруг него схлопнулось. Всё исчезло. Осталась только пустота — густая, чёрная, вязкая, как ночное небо, лишённое звёзд. И в этой пустоте он видел лицо Годжо, медленно тающее, как капля воды, испаряющаяся на раскалённой поверхности.