Все будет хорошо, если закрыть глаза

Гето больше не видел смысла сопротивляться. Его тело замерло, превращаясь в пустую оболочку, но внутри головы всё продолжало существовать сразу — как будто реальность сорвалась с тормозов и устремилась к финишу в хаотичной спирали. Это было похоже на то, как наблюдаешь за бесконечным водоворотом в унитазе, но вместо воды в нём была вся его жизнь — скомканная, обесцененная, запутавшаяся в самой себе. Пространство вокруг ломалось. Оно трещало и звенело, как старое стекло, на которое наступили всей тяжестью мира. Каждый разлетающийся осколок отражал Годжо, но отражения были неправильными, как в кривом зеркале. Одно лицо выглядело плоским, словно картонная маска, другое — бесконечно вытянутое вверх, так что оно напоминало свечу, которая вот-вот растает. В каждом из них была смерть, но это не пугало — это утомляло. — Теперь ты не человек, Гето, — произнёс голос, который звучал одновременно изнутри и снаружи, но в нём была механическая, почти синтезированная интонация, как если бы он был записан на дешёвый кассетный магнитофон. — Ты — фантом. Эхо, которое не услышит даже пустота. Эти слова, сказанные где-то между шёпотом и внутренним монологом, стали последним гвоздём. Остатки личности Гето треснули, как корпус забытой игрушки, упавшей на бетонный пол. Изнутри него ничего не вылилось. Внутри было пусто. Он не был собой, потому что "себя" больше не существовало. Теперь он был только фантомом. Пятном. Пустым местом, зашитым в ткань чего-то большего. Назуми подошёл ближе. Его шаги были бесшумными, словно их не было вовсе, словно он скользил по поверхности реальности, которая уже не могла сопротивляться его присутствию. Его лицо, по-прежнему спокойное, выглядело так, будто его вырезали из фарфора, который вот-вот покроется сеткой трещин. — Мой Гето, — произнёс он голосом, мягким, как выцветшая ткань на забытом диване. Этот голос мог бы успокоить, если бы в нём не было намёка на хищную нежность. Он обнял Гето так, как обнимают старую, сломанную куклу, которую держат в руках не ради утешения, а ради обладания. Гето не отвечал. Его глаза, прежде полные света и тоски, теперь были неподвижны. Это было похоже на замёрзшее озеро, в котором больше не отражаются даже звёзды. — Ты стал вечностью, — прошептал Назуми, касаясь его лица, но не для того, чтобы почувствовать тепло, а чтобы убедиться в его отсутствии. Его пальцы были холодными, как дыхание раннего утра, когда мир ещё не ожил. — И теперь твоя воля — моя. Назуми смотрел на Гето, как смотрят на пустую рамку, из которой вытащили картину, но в этом взгляде был оттенок триумфа. Гето больше не существовал. Не сопротивлялся. Его больше не было. И в этой пустоте Назуми нашёл то, что искал. — Ты стал тенью, мой бог, — произнёс он, и в его словах не было ни благодарности, ни любви, только холодное восхищение. — И в твоей тени я построю новый мир. Он наклонился к Гето, оставляя на его лбу поцелуй, который казался не жестом привязанности, а ритуалом. Это было больше похоже на печать, которую ставят на ящик, прежде чем его отправить в дальний путь. Поцелуй оказался ледяным, словно губы Назуми касались не кожи, а стеклянной поверхности. Всё вокруг затихло, погрузилось в густую тишину. Это была тишина, в которой не было места звукам или мыслям. Тишина, которая могла бы заполнить весь мир, потому что в ней уже не было ничего. Назуми держал Гето, как держат урну с прахом — с осторожностью, страхом и странной одержимостью. Его руки, цепкие и напряжённые, казались единственным, что ещё удерживало Гето на границе между существованием и абсолютным исчезновением. — Ты не просто мой бог, — прошептал Назуми. Его слова напоминали молитву, но в них не было веры, только уверенность в своей победе. — Ты стал прахом. И из твоего праха я выращу вселенную, которая подчинится только мне. Гето не услышал этих слов. Он уже ничего не слышал. Его сознание погрузилось в абсолютную пустоту — густую, как нефть, бесконечную, как ночь. Он больше не ощущал ни себя, ни пространства вокруг. И в этой пустоте Назуми остался один. Один с прахом своего бога, который теперь был только тенью, шумом, пятном на фоне вечности. Тишина была такой глубокой, что её можно было потрогать. Назуми улыбнулся. Это была не человеческая улыбка, а что-то вроде отблеска на воде, где уже ничего живого не осталось. — Теперь ты знаешь, что такое исчезнуть, — прошептал он, смотря в глаза Гето, в которых уже и так не было. Тогда и пришла пустота. Настоящая.