Все будет хорошо, если закрыть глаза

Ночь в комнате была тяжёлой, как нефть, налитая в стеклянный сосуд, который вот-вот треснет. Лунный свет пробивался сквозь грязные стёкла, но не освещал пространство — он скорее густел, превращаясь в мертвенно-серебристый налёт, который полз по полу, как ртуть, разлитая безымянным алхимиком. Гето лежал на футоне, недвижимый и холодный, как брошенная мраморная статуя. Его тело, вытянутое и неподвижное, больше не принадлежало ни ему, ни этому миру. Это был сосуд, лишённый сути, но наполненный чем-то — чем-то, что нельзя увидеть, нельзя понять, но можно почувствовать, как биение невидимого сердца. Его глаза, открытые и лишённые направления, были похожи на две трещины в реальности, сквозь которые заглядывала пустота. Назуми стоял над ним. Его тень тянулась, как вытянулся бы дым, если бы он обрёл форму человека. Воздух вокруг становился плотным, вязким, как старый сироп, в котором застряли насекомые воспоминаний. — Мой бог, — прошептал он, склоняясь ближе. Его голос дрожал, будто рождался не из горла, а из глубин другого измерения. — Ты больше не принадлежишь миру. Ты стал чем-то другим. Чуждым. Совершенным. Он опустился на колени, его руки дрожали, будто он касался поверхности ледяной воды, под которой скрывалось что-то непостижимое. Пальцы осторожно легли на грудь Гето, твёрдую и холодную, как будто её вырезали из базальта. Это было не тело — это была форма, оболочка, пустая и абсолютная, в которой, однако, Назуми видел целый космос. Гето не двигался. Он был мёртвым, но не в привычном смысле. Это была не смерть плоти, а смерть воли, смерть желания. — Ты слышишь меня? — шёпот Назуми был едва ощутимым. Он склонился ближе, его лицо было слишком близко, и на мгновение можно было подумать, что это не лицо, а маска, слепленная из воска. Ответа не было. Только тишина, такая густая, что она казалась материей. Но в этой тишине Назуми слышал ритм. Это не был ритм сердца. Это был ритм самой разрушенной реальности. Он провёл рукой по груди Гето, медленно, почти благоговейно, как священник, касающийся реликвии, которую никто больше не должен видеть. Его пальцы скользнули вниз, развязывая ткань одежды. Движения были плавными, как у хирурга, который вскрывает тело не ради жизни, а ради тайны. Под тканью скрывалось тело, которое больше не принадлежало человеческому роду. Оно было гладким, неподвижным, холодным. Это было нечто древнее, что Назуми мог понять лишь на уровне инстинктов. Он склонился ниже, его губы встретили кожу Гето. Это не было поцелуем. Это был акт соединения с пустотой, в которой не осталось места для желания. Его дыхание оставляло на коже влажные следы, которые блестели в лунном свете, как слизь на теле улитки. — Ты не отвергнешь меня, — прошептал он, его голос разрывался на сотни мелких звуков, как гудение старого радиоприёмника. — Потому что ты не можешь отвергать. Его движения становились медленнее, тяжелее. Руки скользили по телу Гето, но в этих прикосновениях не было ни любви, ни похоти. Это было поклонение, извращённое и неуклюжее, как танец перед идолом, который невозможно осознать. — Ты — мой центр, — сказал он, обвивая Гето руками, как лоза обвивает мёртвое дерево. Его собственное тело, казалось, растворялось, сливалось с телом Гето, как вино, впитывающееся в старую ткань. — Ты — мой бог. Моя вечность. Он прижался к нему, его лицо утонуло в холодной коже шеи Гето. Губы двигались, оставляя за собой след, будто он пытался стереть само время, которое оставило свои отпечатки на этом сосуде. И тогда он сел сверху, оседлав Гето, как оседлывают идолов в ритуалах, о которых никто не говорит вслух. Их тела больше не были разделены, но это было не соединение — это была сшивка, грубая и болезненная, как нитки, протянутые сквозь разорванную ткань. Назуми двигался медленно, его руки гладили Гето, эти движения были похожи на жесты художника, заканчивающего свою картину. Каждый поцелуй был мазком, каждая ласка — новой чертой, которую он наносил на поверхность своего бога. — Ты больше не чувствуешь. Но я чувствую за нас обоих, — прошептал Назуми, зарываясь лицом в грудь Гето. Его слова были тихими, как молитвы, которые шепчут, зная, что бог давно мёртв. И ночь продолжала литься, густая и вязкая. Лучи лунного света обвивали их, как нити, связывая два тела, которые уже давно перестали быть телами. Это был ритуал без смысла, но он продолжался, потому что сам смысл уже исчез. Когда всё закончилось, Назуми сидел, прижимая Гето к себе, как держат не прах, а само понятие пустоты. Его руки дрожали, но его лицо было спокойным, как поверхность воды, под которой скрывается чёрная глубина. — Ты дал мне свою вечность, — прошептал он, касаясь губами лба Гето, словно запечатывая свою собственную молитву. — И теперь я стану всем, чего ты не смог стать. В комнате больше ничего не осталось — ни времени, ни пространства. Только ночь, липкая и холодная, и два тела, одно из которых давно перестало существовать, а другое только начало.