Все будет хорошо, если закрыть глаза

Утро не наступило. Оно скорее вылезло из-за горизонта, как больной слизень, лениво ползущий по стеклу бытия. Его путь был отмечен влажными разводами света, которые не осветляли комнату, а только размывали её, превращая в коробку, наполненную густым и тяжёлым воздухом. Назуми стоял у двери. Его глаза, сиявшие странным электрическим светом, напоминали лампочки, в которых нить накала доживает последние мгновения перед тем, как навсегда потухнуть. В руках он держал чашу супа — вязкого, густого, почти живого. Суп был не просто едой: это была жидкая молитва, извращённый символ любви, которую никто, кроме него, не мог понять. На футоне лежал Гето. Он не спал, не бодрствовал — он был неподвижен, как статуя древнего бога, которую случайно раскопали и тут же забыли. Его тело, покрытое слоем пота и пыли, выглядело так, будто его вырезали из мрамора, а потом обмазали глиной и оставили на солнце. Это был не человек, не существо, а сосуд, лишённый цели. — Мой бог, — прошептал Назуми, как если бы боялся разбудить не сон, а саму тишину, которая окутывала комнату, густую, как плесень. Он подошёл ближе, его шаги напоминали шёпот ветра, который не трогает листву, а проникает прямо в сознание. Поставив чашу на стол, он склонился над Гето, его лицо напоминало маску, натянутую на череп, но в глазах светилось что-то фанатичное, почти детское. Его пальцы осторожно коснулись спутанных волос Гето. Волосы, давно забывшие прикосновение расчески, были грязными, жёсткими, но для Назуми они казались священными. Он провёл ладонью по этим прядям так, словно благословлял собственную жизнь. — Ты прекрасен, — сказал он, и в его голосе задрожали звуки, будто внутри него оборвалась давно натянутая струна. Он зачерпнул ложку супа, медленно поднёс её к губам Гето. Те открылись лениво, словно заржавевшая дверь, которую никто не трогал веками. Ложка касалась губ с благоговением, а капли супа стекали вниз, как слёзы, оставляя на подбородке полосы. — Хороший мальчик, — пробормотал Назуми, его лицо расплылось в улыбке, слишком широкой, чтобы быть человеческой. Он быстро стер каплю супа пальцем, словно это был акт высшего спасения. Каждый глоток супа был для Назуми ритуалом, ударом невидимого гонга в пустом храме. Он смотрел, как Гето пьёт, с таким благоговением, словно это был дар, который его бог принимает лично для него. Это не было кормлением — это было соединение, акт интимной близости, которой Назуми дорожил больше всего. Когда суп закончился, он поднёс к его губам воду. Гето пил медленно, глоток за глотком, но для Назуми каждый глоток был как песня, звучащая в тишине. Он смотрел, как горло Гето медленно двигается, и ему казалось, что в эти движения заключён смысл целой вселенной. — Ты прекрасен, даже когда пьёшь, — прошептал он. Когда всё было выпито, Назуми поднялся и принялся раздевать Гето. Рубашка соскальзывала с его тела, как кора с дерева, обгрызенная временем. Под тканью открылось тело, одновременно человеческое и нечеловеческое — как манекен, который когда-то был живым. Назуми прикоснулся к плечу Гето, его пальцы замирали на каждом изгибе, как если бы он изучал рельеф древней карты забытой цивилизации. — Ты — моя карта мира, мой атлас звёзд, — прошептал он, начиная очищать его влажной тканью. Кожа Гето блестела, но это был не блеск жизни — это был свет мрамора, по которому стекала вода. Она была холодной и гладкой, как поверхность утопающего камня. Назуми двигался всё медленнее, его руки теперь исследовали тело Гето так, словно он касался запретного артефакта. Когда он добрался до самых интимных частей, его пальцы дрожали, но не от страха или стыда. Это был трепет человека, который приближается к своей мечте. Его движения были медленными, почти молитвенными. Это был акт поклонения, настолько глубоко извращённый, что его можно было назвать ритуалом новой религии, где любовь смешивалась с тьмой. Когда омовение закончилось, он бережно надел на Гето чистую одежду, заправил одеяло с такой тщательностью, словно укрывал ребёнка. Но в его движениях не было нежности — только маниакальное внимание к деталям. — Ты полностью мой, — прошептал он, держа его холодную руку. Он сел рядом и начал говорить. Его голос звучал отрывисто, как старый радиоприёмник, который теряет сигнал, но в этих словах была безумная уверенность. — Ты был великим, но никто тебя не понял. Они поклонялись твоей силе, но никто не видел, каким ты был на самом деле. Я вижу. Я знаю. Теперь ты принадлежишь только мне. Он сжал ладонь Гето сильнее, словно пытаясь слиться с ним в единую сущность. — Знаешь, я думал, что любовь — это когда тебе отдают. Но это не так. Любовь — это когда ты сам растворяешься. Когда ты становишься их тенью. Он наклонился ближе, его губы почти касались уха Гето, и он прошептал: — Я — твоя тень. Тишина, оставшаяся после этих слов, была настолько густой, что казалось, она забирает последние остатки звуков. И в этой тишине Назуми улыбнулся. Его улыбка была не человеческой — она напоминала узор на зеркале, которое уже слишком давно не вытирали. Его глаза блестели. Он наклонился и прошептал ещё раз: — Мы теперь одно. Гето, конечно, не ответил. Но молчание, полное и абсолютное, было для Назуми самым громким "да". Так утро, ползущее, как слизень, вытянуло тень ещё на один день.