Все будет хорошо, если закрыть глаза

Каждое утро начиналось одинаково. Назуми, словно жрец храма, давно забытого даже богами, осторожно окунал ткань в тёплую воду. Но это была не просто вода. В его воображении она становилась чем-то сакральным — субстанцией, оставшейся от испарившихся времён. Когда ткань, напитанная этой жидкой амброзией, касалась кожи Гето, казалось, что сама реальность вибрирует. Он двигался медленно, его жесты напоминали мазки художника, который никогда не видел свою картину целиком. Назуми скользил ладонью по телу Гето, словно пытался записать молитву прямо на его коже. В этих прикосновениях не было ничего обыденного — это было соединение мирского и вечного, безумия и бессмертия. — Как можно потерять такую красоту? — выдыхал он, словно вопрос был обращён не к себе, а к пустому воздуху комнаты. Его голос звучал отрывисто, словно каждая мысль обрывалась прежде, чем успевала завершиться. Гето, неподвижный и тихий, лежал на футоне, напоминая артефакт, случайно найденный в забытых руинах. Его тело больше не принадлежало миру — оно превратилось в нечто вроде остановившегося процесса, скульптуры, не сумевшей завершить свою форму. В этом теле Назуми видел всё: и совершенство, и неизбежность. — Я сохраню тебя, — произнёс он, сжимая холодную, как мрамор, руку Гето. Это слово — «сохраню» — звучало магически. Оно напоминало заклинание, способное остановить время, замедлить даже распад. Это было больше, чем обещание. Это был обет. Но как удержать то, что уже потеряно? Идея пришла к нему ночью, когда за окном выл ветер, а в углах комнаты шуршали звуки, похожие на рваную плёнку старой кассеты. Ветер говорил с ним. Он нашёптывал: «Гето должен продолжаться». Эти слова врезались в сознание Назуми, как первая строчка великой книги, которая никогда не будет дописана. Он впервые подумал о потомке. — Твоё величие должно быть воплощено в новой плоти, — сказал он, скользя влажной тканью по плечам Гето. Его голос оставался спокойным, но в этой размеренной интонации ощущалась трещина, грозившая обернуться бездной. — Твоё наследие не может закончиться здесь, среди этого мусора. Мысль о потомке росла в его сознании, как сорняк, пробивающийся через трещины в бетоне. Это был не просто ребёнок. Это был сосуд, новый алтарь, который станет точкой пересечения всего — жизни, смерти и безумия. Назуми представлял женщину, которая должна будет воплотить его план. Она не была личностью в его мыслях. У неё не было имени, голоса или лица. Она существовала лишь как функция, утроба, сосуд для того, что Назуми называл "вечностью из плоти". Когда он кормил Гето, аккуратно поднося ложку ко рту, это стало частью его нового ритуала. Каждый глоток еды был актом подготовки к великому замыслу. Гето глотал механически, его горло с трудом двигалось, но для Назуми это было напоминанием о том, что жизнь ещё не совсем ушла. — Я найду её, — прошептал он, поднося очередную ложку. Пища, казалось, таяла во рту Гето, исчезая так же незаметно, как и его связь с этим миром. — Она станет твоей, как я твой. Эта женщина была для него не более чем инструментом. Он не видел в ней живого существа — лишь механизм, винтик в большой машине, которую он строил в своём сознании. — Ты бог, — сказал он, откидываясь назад, чтобы лучше разглядеть лицо Гето. Его черты были бледными, безжизненными, но в этой бледности Назуми видел величие. — Ты никогда не был человеком. Для него Гето был доказательством того, что человеческая форма способна выйти за пределы. Его неподвижность, его молчание — всё это не были признаками смерти, а знаками прикосновения к истине. — Мир сломал тебя, потому что ты выше него, — прошептал он, убирая миску. Он сел рядом с Гето, положив голову ему на плечо, как ребёнок, ищущий утешения у родителя. — Но я сохраню тебя. Твоя сила будет жить через твоего наследника. Вечером, когда комната наполнилась густым золотым светом заходящего солнца, Назуми взял в руки старую расчёску. Она потеряла зубцы, но для него казалась реликвией. Он медленно, с почти религиозной внимательностью, провёл ею по спутанным волосам Гето. — Ты будешь жить вечно, — проговорил он, его голос дрожал, как слабый сигнал старого радио. — Через плоть. Через кровь. Через твоё дитя. Гето молчал. Но для Назуми это молчание значило больше, чем любые слова. В этой неподвижности он находил смысл, который был понятен только ему. Снаружи ветер продолжал завывать, и в этих звуках Назуми слышал подтверждение своей цели. Его безумие теперь стало для него не просто оправданием, а единственной возможной реальностью. — Ты никогда не уйдёшь, — сказал он, проводя рукой по лицу Гето. Его ладонь задержалась на бледной щеке, а потом медленно скользнула вниз. — Я не позволю. В эту ночь он не сомкнул глаз, сидя рядом с Гето, как смотритель, который охраняет огонь в храме, где уже давно никто не молится.