Все будет хорошо, если закрыть глаза

Назуми стоял на пороге спальни, дыша медленно и глубоко, как ныряльщик перед погружением. Здесь была не просто комната — мироздание слегка искривилось внутри неё, как если бы кто-то попытался втиснуть вечность в стандартный жилой квадрат. Лепестки лилий, рассыпанные по полу, выглядели так, будто их сорвали с крыльев падших ангелов. Воздух был густой, липкий — смесь благовоний, свечного воска и чего-то более интимного, неприятно сладкого, как следствие чужих намерений. В центре комнаты, словно в финальной точке координатной системы, возвышалось инвалидное кресло. Гето казался мраморным изваянием, которому однажды надоело быть богом, и он просто отключился. Его молчание обретало вес — если бы воздух мог проваливаться в черные дыры, это происходило бы именно здесь. — Сегодня, любимый, мы дадим миру то, чего он заслуживает, — прошептал Назуми, наклоняясь к неподвижному уху. — Всё уже готово. Он обернулся к женщине. Её лицо было бледным и неподвижным — как будто она была не человеком, а муляжом, случайно оставленным в комнате. В руках она сжимала медальон, который он дал ей как символ… чего-то. — Ты — не женщина, — сказал он с той вежливостью, с какой хирург говорит с пациентом перед наркозом. — Ты — лоно мироздания. Назуми всегда нравилось упрощать сложное до понятных категорий. Ему казалось, что любое явление можно свести к функции. Гето был Богом. Женщина — сосудом. А он… Он был тем, кто всё это связывал воедино, как мастер сцены, который точно знает, когда упадёт занавес. Спальня выглядела как стилизованный ад. Лилии выстроились вдоль стен, словно похоронный венок на ещё не объявленное торжество. На потолке висели зеркала, умножая пространство до абсурда, так что казалось, будто они оказались внутри бесконечного механизма. — Это благоухание твоего триумфа, — прошептал Назуми, распыляя в воздухе туман из стеклянной ампулы. Запах был густым, мускусным, с лёгкой примесью чего-то, что обычно не встречается в легальных магазинах. Женщина легла на кровать — красную, как внутренности чего-то живого. Золотые нити на ткани походили на разорванные артерии. — Расслабься, — сказал он мягко, как будто предлагал чашку чая. — Это только начало. Ему нравилась её покорность. Это напоминало утренние новости — фон, который не требует ответа. Он подошёл к Гето и начал снимать с него одежду, двигаясь медленно, почти бережно. — Ты — машина вечности, — шептал он, открывая неподвижное тело. — Ты — тот, через кого время входит в этот мир. Процесс зачатия, который он затеял, был одновременно медицинским и сакральным. Назуми действовал аккуратно, как техник, собирающий сложное устройство. Он положил Гето на кровать, корректируя положение конечностей, чтобы всё было "правильно". — Соединение духа и материи — это искусство, — сказал он с благоговением. Когда всё закончилось, он опустился на колени перед кроватью, тяжело дыша, как бегун, пересёкший финишную черту. — Это случилось, — выдохнул он, поднимая руки к потолку, где бесчисленные отражения многократно повторяли его жест. — Семя вечности теперь в ней. Он взглянул на женщину, но видел не её — просто функцию, механизм, исполнивший свою задачу. — Теперь я — мать, — произнёс он, словно формулировал новый закон физики. Он схватил холодную руку Гето и поцеловал её. В этот момент ему казалось, что именно он — настоящий источник жизни. Что если у богов и есть родители, то именно такие, как он. — Теперь мы — семья, — прошептал он, улыбаясь своему отражению в зеркале. Где-то в углу свеча потрескивала, а лилии начинали вянуть, источая слабый запах гнили. Но для Назуми это не имело значения. В его голове всё уже свершилось. И мир, который он создавал, был гораздо реальнее того, что оставался снаружи.