Все будет хорошо, если закрыть глаза

Назуми был счастлив — этим редким, вязким счастьем, которое проникает в каждую мысль и оставляет на ней липкий след. Он не просто чувствовал себя беременным — он был беременным. С каждым днём, когда женщина становилась круглее, он ощущал, как внутри него тоже растёт что-то великое, почти космическое. — Это я несу его, — говорил он, поглаживая свой плоский живот с таким благоговением, будто боялся потревожить спящего бога. — Это я выращиваю новую эпоху. Женщина молчала. Иногда она закатывала глаза, иногда смотрела на него с тем выражением, которым люди смотрят на слишком увлечённых проповедников в метро. Но Назуми её не замечал. Настоящая связь была между ним и Гето. Каждое утро начиналось с ритуала. Назуми разрезал хлеб на маленькие кусочки, макая их в молоко, и кормил Гето, как младенца. — Тебе нужно быть сильным, — шептал он, аккуратно вытирая его губы. — Наш малыш должен гордиться своим отцом. Он говорил, что пища — это не просто питание, а форма молитвы. Миндаль, зелёные яблоки, морковь — всё только самое чистое и плодородное. Ему казалось, что, если есть "правильные" вещи, можно буквально перепрошить реальность. — Я чувствую, как он шевелится, — однажды сказал он Гето, прикладывая ладонь к своему животу. Женщина, проходя мимо, хмыкнула усмехаясь — тихо, но достаточно громко, чтобы он услышал. Назуми улыбнулся в ответ, с нежностью, с какой смотрят на недалёких, но полезных людей. — Ты не понимаешь, — сказал он мягко. — Это другой уровень. Со временем его ритуалы стали напоминать что-то среднее между кулинарным шоу и тайной мессой. В квартире появились миски с водой — "символ плодородного океана". Он утверждал, что их надо менять раз в три дня, но вода всегда оставалась той же. — Пространство должно быть благодатным, — объяснял он, расставляя по углам засохшие апельсиновые корки, как будто цитрусовые могли повлиять на ход космических событий. Женщина начинала нервничать. Её живот рос, а вместе с ним росло ощущение, что всё это давно вышло за пределы разумного. Однажды вечером, когда она вышла из спальни, застала его за странным занятием. Он сидел на краю кровати, поглаживая свою грудь, и шептал: — Молоко… Уже почти. Она долго смотрела на него, пытаясь решить, стоит ли что-то сказать, но в итоге просто развернулась и ушла. Весной Назуми решил, что им пора выйти "в мир". Это выглядело как процессия, которой не хватало только колоколов и флагов: женщина с животом, Гето в кресле и он, Назуми, держит её за руку, будто она — дитя, за которое он несёт ответственность. В парке он вел себя как турист, приехавший показать миру что-то удивительное. — Посмотри на него, — говорил он, обращаясь к женщине, но явно имея в виду не её. — Это не просто человек. Это основа новой эры. Она не ответила. В какой-то момент она устало опустилась на скамейку, а Назуми продолжал: — Ты чувствуешь? Здесь, среди деревьев… Я слышу, как наш малыш уже зовёт меня. Он говорит: "Мама". Он произнёс это с таким трепетом, что женщина, наконец, не сдержалась и тихо рассмеялась. — Тебе смешно? — спросил он, но в его голосе не было гнева — только бесконечное терпение. — Ты пока не понимаешь. Он поправил одеяло на ногах Гето, склонился к нему и прошептал: — Всё для тебя, господин. По ночам он не спал. Назуми сидел у кровати Гето, гладил его холодную руку и говорил о будущем. — У нас будет идеальная семья, — шептал он. — Ты — отец. Я — мать. А он… Он станет доказательством. В его голове уже вырисовывались сцены будущего: ребёнок, ползущий по ковру, его руки, подносящие ложку с едой к маленькому рту, Гето — неподвижный, но величественный, как монумент, который невозможно сдвинуть. Женщина в этих картинах отсутствовала. Её роль уже завершалась — сосуд, который вскоре станет ненужным. Настоящая семья была здесь: он, Гето и ребёнок. — Мы будем счастливы, — повторял он каждую ночь. — Я сделаю всё, чтобы ты гордился нами. В темноте комната казалась ему похожей на космический корабль, который вот-вот достигнет своей цели. Ещё немного — и он станет матерью. А что произойдёт с остальным миром — уже не имело никакого значения.