Как жить дальше?!

Оставшись один, Хаархус попал в плен собственных мыслей. Действительно, зачем ему жить теперь? Ни демоны, ни эльфы, ни люди не примут его - не служить же мертвецам? Все прежние дела завершены: давние враги повержены, сам Бетрезен получил звонкую пощечину и вновь остался в вечном плену. Но что же дальше? Ранее он никогда не задумывался над таким вопросом: слишком мал был шанс победить. Мстить Ферре? Демон скривился от отвращения: слишком мелко. С другой стороны, что ещё остаётся... И правда, что остаётся ещё? Слуги Мортис куда более отвратительны, гномы - так же ненавидят проклятых, как и люди. Убежища искать негде. Все же, скрываться и ждать? Или, может, снять маску и отправиться далеко-далеко, туда, где никто не узнает... и тихо коротать свой век? - князь демонов зло отогнал эту слабость. Он воин, воином ему и быть, пока бьётся сердце. И все же... И все же, зачем оно бьется?! О, эгоистичный раб, с какой целью возобновил ты эту уже завершенную жизнь?! Хаархус не двигался и старался тише дышать - тогда разрывающая боль утихала. Черными, словно уголь, пальцами, обожженными адским огнем, время от времени он, все же, кривясь, пытался отодрать поддоспешник от раны, и чувствовал в резких приливах своих мук, ослепляющих даже закрытые глаза, странное удовольствие. Демон вспоминал в этом подобии бреда прикосновения целебных рук Иноэль, столько раз затягивавшей раны в его отряде. Удивительно, но Хаархус ощущал, что привязался к девчонке. Давно забытое чувство, оно было полно столь же сладостной боли, в которую он с готовностью погружался, ибо она приносила забвение от раздумий. Ему было привычно держать себя в руках, терпеть, не сдаваясь - но теперь, внезапно освободившийся от долга, князь Бездны чувствовал предательскую слабость, и не мог ей противиться. Неизвестно, сколько он лежал так, блуждая в звуке собственного неглубокого, булькающе-хриплого дыхания, не в силах ни уснуть, ни очнуться. Черная кровь медленно капала в сухую траву; лен, пропитавшийся ей, оставляя выдранные нитки в ране, все же, отделялся от нее. Во тьме подземного обиталища слабо менялось освещение - даже в самый яркий день солнце не входило далеко внутрь. Но проклятый помнил - было совершенно темно, когда вернулся вор. Приам старался не тревожить своего господина, но чуткие уши уловили слабый шорох его движений. Слуга осторожно лег рядом, положив одно крыло на мокрую и липкую от крови грудь Хаархуса. Он лежал неподвижно, но его дыхание не было похоже на дыхание спящего. Так продолжалось, пока не забрезжил слабый утренний свет. Тогда вор поднялся и осторожно дотронулся до его плеча: - Мой повелитель... Под маской было не видно, но князь Бездны испытывал резкое недовольство оттого что его вырывают из покоя и тьмы. Но, все же, он не показал этого: - Что? - сухо, как и всегда, вопросил он. От резкого вдоха боль снова прошлась раскаленной полосой по ране, и внезапная, удушливая тошнота подкатила к горлу. Демон рефлекторно согнулся. Прорезь маски снова наполнилась вязкой субстанцией, которая, в прочем, в большей своей части не выходила наружу. - Я не нашел эликсира восстановления, мой повелитель, но у меня есть немного целебных трав, и чистая ткань. Нужно промыть рану... - Я, как и ты, демон; зачем мне это? - мучительно смакуя заполняющую рот и растекающуюся по лицу кисловато-сернистую жижу, ответил проклятый. - Чтобы мои старания в точности были вознаграждены, мой господин. Вдруг кинжал был отравлен? - Тогда я бы не говорил с тобой сейчас. Оставь меня. - Никогда. Тем более, я не допущу, чтобы из Вас вытекла вся кровь. Вставайте. Раньше Хаархус закатил бы слуге оплеуху, но теперь, когда пустота поселилась в его сердце, желания сопротивляться не было. Скрепя же свое, вновь то и дело ослепляемого болью, Приам вытащил его наружу. Солнце только начинало подниматься над лесом, и деревья казались розоватыми в утренней дымке. Липкими пальцами, теряющимися в сверкающей пустоте, от каждого движения занимающей сознание, князь Бездны с трудом пытался развязывать шнурки, скрепляющие поддоспешную куртку, сдерживая свое раздражение, чтоб не порвать шлицы. В прочем, снять ее было вовсе не просто - если на груди рана была всего лишь в три пяди длиной, то в спину сталь вошла на ширину ладони. Запекшаяся кровь не желала отпускать одежду, крепко прикипев к ней за пол суток. Только с немалыми усилиями Приам смог оторвать ее под болезненное шипение из-под маски и треск рвущейся ткани. Оставшись в одной рубашке, при этом основательно порванной, Хаархус невольно поежился. За ночь воздух остыл, а свежая роса делала его ещё более зябким. Холод приятно прошёлся по ране, успокаивая, но боль полыхнула снова - и лёгкий шелк тоже покинул тело проклятого. - Нда, практически пополам, - невесело подумал бывший повелитель демонов. Напряжённо расправив плечи, он ждал - прикосновения холодного металла и ледяной воды. Вскрикнуть, несмотря на ломающую слабость во всем теле, он себе позволить не мог. О, как это было давно, когда в последний раз его медленно резали по живому!.. Но теперь выбирать не приходилось - остатки ткани и плотная корка запекшейся крови в хлопьях свежей багровой пены покорно поддавались засапожному ножу, и Хаархус только сильнее сжимал кулаки. Все же, боль застилала сознание, а именно этого он и хотел. Помимо зияющей раны, тело проклятого было покрыто багровыми и фиолетовыми пятнами - доспехи его были слишком легки, чтобы все пропущенные удары проходили бесследно. Каждое прикосновение отдавалось огнем, а каждый вздох заставлял окружающий мир расплываться бесформенными сполохами. И все же, как Хаархус ни желал мучений, они переливали края чаши его терпения: когда вор залезал слишком глубоко, князь Бездны пытался впиться в собственное запястье, чтобы не закричать - но рука лишь стукалась о стальные губы, и, задохнувшись, он вновь содрогался всем телом. Густая черная кровь, похожая на мокрый песок, шла у него горлом, и, протекая по внутренней стороне маски, шлепалась наземь, а из глубины раны проступала свежая, багряная пена. Когда Приам стал рвать на полосы найденную ткань, его хозяин практически этого не слышал. Все, что он чувствовал, были горящие липкие края ран, тревожимые лёгким ветром, да постыдное тепло, расползающееся по лицу.