Как жить дальше?!

Сок пусть и целебных растений противно щипал плоть под толстым слоем бинтов, которые, к тому же, стесняли движения. К радости Хаархуса, маска на лице поддерживала - как всегда - одно и то же суровое выражение. Как неживого, Приам оттащил его обратно в грот, где бывший князь Бездны вновь погрузился в невеселое созерцание. Несколько времени он смотрел, как неизвестно откуда взявшимися ниткой с иголкой бывший слуга зашивал ему одежду. Лёгкая улыбка мелькала на губах вора, руки противно мельтешили, и скоро надоели - демон повернул голову вниз, прижав сталь маски к жёсткой соломе. Ему ничего не хотелось видеть, слышать, чувствовать. Так прекрасно, величественно все могло закончиться! Он мог умереть на пике могущества, не сломленный, не побежденный в честном бою. Но нет, нет, надо было этому подхалиму вмешаться, чтобы он - князь Бездны, правая рука Бетрезена - он лежал здесь, в заброшенной волчьей норе, бессильный, жалкий, совсем не похожий на того Хаархуса, каким был всего пару дней назад. Лежал, подтянув колени к груди и то тихо шипя, то ругаясь, а то и просто подвывая, в одном желании - забыться, забыться, забыться скорей! Так проходили дни и ночи - проклятый спал беспокойным горячечным сном, в котором пульсирующая и дергающая боль была ему вместо сердца, пока Приам не будил его, чтоб, как слепого, за руку вывести наружу и заменить повязки. Вор не мог знать, что происходило в разуме столь обожаемого им хозяина - он лишь очищал его раны от противно пахнущего розоватого гноя, вытирал ему маску и волосы от кровавой рвоты, и пытался залить в стальные губы хоть немного воды. Даже в те моменты, когда Хаархус, вроде бы, приходил в себя, Приам не видел прежнего разума в очах демона - князь Бездны блуждал далеко. Хаархус видел... сладкие моменты, отысканные в едва обретенной памяти, моменты беспечной юности - задолго до того, как Невендаар услышал поступь Бетрезеновых отродий. Ныне зрелые деревья тогда ещё не родились, нынешние города - ещё не выросли из их ветвей; даже эльфы не все прожили достаточно долго, чтобы помнить то время. С давящей, нестерпимой болью в груди, где-то рядом с раной, демон, некогда, все же, принадлежавший к высокому народу, вспоминал - самое первое, что и вовсе помнил - лицо матери... Сколько б он отдал, чтобы ещё раз коснуться ее! Отец, сестра, друзья, соратники, Лаклаан... Ещё до того как они узнали, кто такие демоны. Как мать учила стрелять из лука, и весело журила, когда Хаархус, тогда ещё Хасси́, промахивался. Как Артаниэль переживала за его синяки. Как отец заводил долгие речи об искусстве владения оружием, и как первый раз взял будущий князь Бездны в руки изогнутую, заточенную - настоящую дагу, чтобы сражаться до первой крови. Сладость этих воспоминаний была так велика и притягательна, что слезы горячими каплями беззвучно текли по лицу Хаархуса под сталью маски, и терялись в спутанных волосах, а пальцы втискивались в белую ткань там, где под ней зияла рана, силясь разорвать собственную грудь. Хотелось остаться в этих днях навсегда. Но, все же, как беспрерывно свербила пронизавшая тело огненная полоса, так и реальность не отпускала насовсем в видения прежнего счастья: вновь и вновь проклятый слышал суетливые слова, одни и те же: "Проснитесь, господин!" Хаархус не отзывался, и слуга начинал трясти его за плечи, а то и выволакивать слабо упирающегося хозяина наружу, на свет приглушенных, но нестерпимых для глаз солнечных лучей, играющих в золоте листьев. Холодная вода из ручья была отвратительна, но ещё слишком мало было сил, чтобы отбиться от Приама, умывавшего своего господина насильно. Казалось, эта жидкость, стекая в рану, проходила насквозь все внутренности, и вытекала с обратной стороны, ещё долго оставляя после себя противную сырость. Хаархус ненавидел каждое мгновение, проведенное вне этого чудесного, сладкого забытья, что стало для него даром небес - забытья, где руки сжимали меч лишь с юношеским азартом, где крепко было плечо пророка - лучшего друга, которого он когда-либо имел. Говорили, характер Лаклаана был крут... Да, говорили, потому что в воинском кругу это уважалось. К сожалению, ни одна радость, как и ни одно горе, не бывает вечным: все же, вкушая прогоркший мед воспоминаний, проклятый не мог не раздумывать в минуты, когда сон обращался явью: ведь минули века с тех пор, как он был этим целеустремлённым мальчишкой. Давно нет родителей, да и даже если бы они были живы - как бы приняли, нет - узнали бы вовсе блудного сына? Давно Лаклаан растерзан демонами - как бы он посмотрел на то, что стало с его другом теперь? Артаниэль... любимая сестра, а он убил ее своими руками, вместо того, чтоб спасти! Как бы она доверяла брату, останься жива? Нет, нет, его взяли демоны против воли, стёрли память... Но разве кому-то есть дело до причины, как не было дела до его реального участия в гибели пророка? Бессильные черные слезы уступали место гневу, не способному пока вырваться, но который, истощив силы проклятого, сменялся, наконец, сном без снов, глухим и бесчувственным. В этом и было главное отдохновение - не существовать вовсе.