Как жить дальше?!

Несомненно, были женщины, с лёгкостью способные затмить посланницу небес, - и которых в свое время он ни во что не ставил: Медее засовывал пальцы в бесстыдный рот, и Кирку туго держал за горло... Нет, она была другая. Чего стоит святость? Не раз сражавшись с людьми, Хаархус видел довольно их хваленых служителей: глупцов, закрывающих глаза на мир, не живущий святым законом; подлецов, прикрывающихся верой, словно вуалью; немногих искренних - жертвующих собою в жалкой попытке что-то изменить. Ничем не лучше и не хуже, чем идеологи Бездны, лишь в разных одеждах. Даже ангелы... Раз столкнувшись с темными глазами этой девушки, можно было увидеть ее неземное происхождение. Слабое, смертное тело - лишь оболочка, а в нем - сила, способная разрушить мир. Он никогда не задумывался, зачем она появилась; куда идёт, что ищет в далёких землях. Все, что вело князя Бездны до сих пор, был Бетрезен: его воля, ему же месть. Заперт подземный владыка теперь - заперт и Хаархус, клинок Бетрезена, позор Бетрезена. Все, что знал проклятый - Иноэль хочет спасти мир. "...и мы спасём его вместе?" - только поистине невинная душа могла бы спросить об этом у демона. В прочем, какая бы душа ещё желала такого подвига? И этой по-детски непосредственной, по-детски серьезной девушке он, он, видевший столько зла, столько желаний, столько падений, именно ей, истекая кровью, последней искрой слабеющего разума - желал успеха. И если есть рай где-то в заоблачной выси, куда его точно не пустят, то - всем сердцем, несущим черную кровь, Хаархус бы хотел увидеть ее там: должна же быть хоть какая-то награда тем, кто не дрогнул перед опасностью, не пал духом в час отчаяния, кто был добр даже ко врагу. Так чего стоит святость? Всего; как слава стоит скелетов в шкафу. Быть может, - думал Хаархус, - сейчас идёт она по снежным перевалам. Таким же, как те, где они повстречались впервые... Ветер поднимает ей волосы... С ней ее верный рыцарь; волноваться не о чем: вместе они достигнут цели, если та и впрямь существует. Но почему же так неспокойно? Почему свербящей болью сжимается грудь? Может, это дурное предчувствие? Может, это зов сердца, что скорбит по ушедшему, ищет замены? Нет, нет - это лишь ноет рана. Все в этом мире, полном страданий, приземленно; и что пытается оторваться, взлететь - обречено разбиться о землю. - Но - пусть, пусть хоть ей повезет! Хотя бы один раз! Сколько я молился когда-то о крепости духа, о Галлеан - а теперь прошу даже не для себя! Нет, нет - бог глух к словам. Едва ли он даже знает. Демон, сам наложивший на себя смертное проклятье, никак не может расстаться с жизнью - что ещё говорить о молитвах и просьбах? Поэтому молитва оставила его уста тогда, когда она одна могла помочь, и адское пламя не встретило даже сопротивления. Молитва - не удел воина, а удел умирающего... - Так дай мне смерть, пусть даже мучительную! Да, чтоб агония показалась мне вечностью - раз я все равно не могу избыть того зла, что уже сотворил! Нет, никто не услышит. Кровь остановится, мрак рассеится, и превратится в алый отсвет агатов, закрывающих глаза маски. Так было много раз... И, как бы это ни было глупо - чего только не готов был отдать Хаархус за прикосновение узких ладоней, охваченных голубым свечением. Но - так привычно - сбыться этому желанию не дано: девушка-ангел ушла далеко к одной ей ведомой цели, а рядом лишь верный слуга, потрошитель. Медея, Цирцея, Геката, повелительница ведьм - все они не стоили того, чтобы искать их в своей памяти в миг отчаяния. С ними можно было бороться, ими можно было восхищаться, но поворачиваться спиной - никогда. - Qui te cum nunc, in quibus loca, Quis te proteget, sicuit non potui?.. Приам, услышав эти слова, проснулся от чуткого сна. Он осторожно тронул своего господина за плечо, и шепотом спросил: - Мой лорд, Вы здесь? Ответ был на редкость будничен, даже, можно сказать, привычен: - Чего тебе? - Что Вы говорили? - Ничего, - Хаархус ответил отрицательно, но задумался сам: ему и правда казалось, что он только что что-то говорил, - Не помню. Он не двигался. Под маской тяжело было понять, ночь сейчас или день, но казалось, что время оборвалось в какой-то момент, потерялось в осторожном, неглубоком дыхании. - Лежите, - продолжил вор, дёрнув крылом, заботливо укрывающем тело хозяина, - а то рана опять откроется. - Опять? - Хаархус пытался выискать в своей памяти прошлый раз. Медленно из пелены воспоминаний и шума крови показывалась действительность. - Вы не помните? - Может, и помню... Сейчас день? - Да, солнце на три четверти. Вы говорили что-то красивое, как будто строчки из песни. - Не помню. Жарко? - Нет, особенно под деревьями. - Может, хоть что-то высохло?.. - А зачем Вы вообще вымочили всю одежду? - Ну не умирать же в грязном, - Хаархус усмехнулся, и, подхватив пружину, закрепил забрало на место. Приам вздохнул. - С чего Вы вообще так настойчиво хотите умереть? - А для чего жить? Для чего, Приам? - Да для чего угодно! Разве вокруг мало прекрасных вещей? Мир полон красоты, любви, славы!.. - И ты мне это будешь рассказывать? - от возмущения демон резко приподнялся на локтях, чтоб посмотреть собеседнику в лицо. Правая рука, обожжённая болью, споткнулась и снова легла на землю; перед глазами поплыли черные пятна, и крепкая ладонь вора легла ему на грудь, пытаясь придавить обратно: - Говорю же, лежите. Больше ничего целебного не осталось. Хаархус подсознательно прижал правую руку, стрельнувшую от резкого действия новым импульсом огня, растекающимся по нервам, к ране. Порыв воздуха, поднятый движением крыла Приама, окатил ее холодом, но холод этот уже не казался приятным. - Я полагал, ты думаешь, что и кому говоришь, Приам. Я всю жизнь - провел на войне. Мечом пытаться пахать землю - неблагодарное занятие; а если бросить меч - то он все одно... заржавеет. - Жизнь изменчива. Знаете, я когда-то не мыслил, что буду убивать - я хотел спасать жизни, а потом пошел в воры. - Почему? - Потому что люди немилосердны друг к другу так же, как и демоны. И так же алчны. Я ничего не мог сделать... Невыносимое чувство, - Приам дёрнул крыльями. - Остался один. Разуверился. Ушел из дома, бродяжничал... какое-то время. А потом узнал об Вас. - Так ты был человеком... - Не любите людей? - Точно так же, как и эльфов. Точно так же... как и те, и другие, и проклятые - теперь вместе с ними - ненавидят меня. Именно поэтому мне нет никакого смысла... искать цель к жизни. Sic ad mortem festinamo, peccare destinamo... Хаархус машинально скрестил руки на груди. Для него здесь не было дилеммы: все живое однажды должно умереть, источив запас прочности. Трудно было иметь иное мнение, каждый день вступая с чем-то или кем-то в бой. - И всё-таки... - Приам вновь подал голос, - есть много хорошего в том, чтобы жить. Не знаю, что насчёт богов, но, наверное, есть в этом какое-то провидение, что мы все ещё живы. - Ты называешь провидением - банальную череду совпадений. Этот разговор не имеет никакого смысла. Но... знаешь что? Даже этот прекрасный, как ты говоришь, лес - может надоесть. В прочем, бывший князь Бездны не был настолько уверен в своих словах, как могло бы показаться. Вновь собранная воедино память не давала ему покоя. Такие привычные вещи, на которые он никогда не обращал внимания, обретали новые, неизведанные смыслы. И в самом деле, он всю свою жизнь отдал оружию. Нерасслабляющийся, несгибаемый, не ведающий усталости. В этом было счастье - слышать пение металла, крики, стоны. Счастье было в замахе, в движении, отточенном годами, в крови, хлещущей в лицо. Счастье было в идеально простроенной тактике, в предсказанных действиях врага... и, конечно же, оно было в славе. Но однажды славы стало довольно. Поистине, время обесценивает все. Когда-то манившие, лавры стали не более чем формальностью. Однажды убивать стало неинтересно. Тогда осталась только неутолимая жажда Бетрезена... но и ей должен был прийти конец. Что дальше? Вновь обретенные черты придавали всему оттенок невыносимости. Все начиналось сражением ради жизни, ради спасения других - не просто войной ради войны. Все эти Медеи, Цирцеи, Гекаты, Флегии, Этеллины, Капанеи, и Ашкаэль вместе с ними - сколько их было, сколь высоко они поднимались - и где же они теперь? Низвергнуты вотще. Вот и ему пора за ними - в вечное проклятие, в агонию души. *** Приам, укутавшись одним перепончатым крылом, а другим накрыв своего господина, думал о своем, но мысли его были похожи: во что он верил, за чем шел все это время? Прежде строгий, энергичный полководец - кто теперь был его идеал? Несгибаемый, нерасслабляющийся, умеющий вовремя начать действовать и вовремя остановиться ли; оступившийся, сломленный, упрямо застывший во времени ли; прозванный безжалостным, одним своим именем внушающий ужас; жалкий ли, лишенный собственной воли, всего лишь оружие - кто же он, Хаархус, в большей степени? Что за жуткую тайну открыл ему омут памяти; что могло так изменить первого среди демонов? Скольких он поверг в ничто, средь скольких вознёсся невероятно - почему, почему же теперь, после такой великой битвы, и за шанс проиграть в которой можно было драться - после победы в ней, его господин упорно ищет покоя небытия? Агаты, замещающие глаза маске, были неподвижны. Почему он отказывается снять ее? Что там, под ней? Обезображено ли лицо проклятого, или наоборот - неподобающе свежо и юно? Бетрезен знает, какого цвета по-настоящему у него глаза, из каких он краев, сколько лет живёт он, и что привело его в Легионы, сковало клинок Бетрезена, позор Бетрезена.