Как жить дальше?!

Хаархусу было тяжело оторваться от взгляда зверя - такого отчаянного, такого разумного - и полного боли, которая будто отзывалась в его собственном теле. Уж он прекрасно знал, каково это - оказаться в ловушке, из которой, как ни пытайся, не выбраться. Олень кричал от боли, вертелся и рвался, пытаясь вырваться - но все было тщетно. Демон видел - толстая засохшая ветка, обломавшись, проткнула животному левый бок и, зацепившись сучками за внутренности, показывала окровавленный конец из живота. Другая, по всему видимо, передавила священному животному задние ноги. Нет, демон не мог оторвать взгляда от агонии этого существа - но не с жалостью он смотрел, не со злорадством. Столько раз ему уже приходилось видеть мучительную смерть, что еще одна не могла поколебать его спокойствия - но что-то шевелилось в душе проклятого. Он был заворожен тем, как зверь медленно осознает факт своей уже почти случившейся гибели, как перестает дергаться и оглашать окрестности душераздирающим воплем, и только тяжело вздыхает - совсем как человек. И смотрит, смотрит в глаза Хаархусу, то ли с тоской, то ли с надеждой. Даже думать о том, чтобы спасти неудачливого кладоискателя, было бы глупо. В прочем, как и пытаться освободить его из смертельной клетки, оградившей оленя от всего вовне - дерево пружинило на собственных ветвях и грозило повалиться набок. "Премилая тварь" - думал в это время Приам, осторожно разрывая руками землю. Магический камень был не единственной находкой: в корнях старого дерева обретался также полуистлевший мешочек с монетами и деревянный тубус, хранивший в себе скрученный листок бумаги. Князь Бездны не слышал и не видел ничего вокруг себя: ни звуков природы, ни возни потрошителя. Весь мир сейчас отражался только в одних черных, стеклянеющих глазах, отражающих отблеск луны. Сколько раз он видел - такие - глаза? Ну, а сколько приглядывался? Перед внутренним взором Хаархуса переходили из одного в другой эти взгляды - эльфы, люди, драконы… А кто же был первым? Хаалдан, с облегчением заваливающийся наспину и смотрящий спокойно на кровавый фонтан, пышущий из его огромной груди, где ещё недавно хранился великий меч? Нет, это было только начало нового пути. Проклятые? Нет, они не смотрели в глаза, когда умирали. Нет, нет, нет. Первый, кого он лишил жизни, был… гоблином. Подобные зверям, отвратительные создания - к ним даже не подходили близко, только стреляли, оставляя ещё иногда живых на съедение диким зверям. Цепь замкнулась, и образы замелькали в обратную сторону: орки, люди, проклятые, эльфы, драконы… Все они чем-то жили, и чем-то умирали, а он только проворачивал клинок, вытирал его и шел дальше. Или вовсе - наблюдал лишь краткий миг агонии пленников, пытали которых его подчинённые. Пожалуй, у последних тоже иногда бывали проблески сознания - и точно так же в стеклянеющих глазах отражалась луна. Кто знает. Чего нельзя было не отметить - здесь была своя красота… И красота эта была так упоительна, что демон с лёгкостью променял хоть какое-то, но тепло укрытия на ночь на холодную землю и истекающее кровью существо. Приам давно махнул рукой на причуды хозяина, и улетел, а Хаархус все не мог оторвать глаз от такого ужасного зрелища - которое ничуть не ужасало его, а, наоборот, притягивало. Он вспоминал и сравнивал. "А может быть, я - не жертва, не олень, с которым делю я его последнюю ночь? - размышлял демон, наблюдая, как по пяти разветвленным рогам скользит свет луны, - может, я эта ольха - неумолимая сила природы, бездумно губящая всех, кто не успевает скрыться с ее пути? Что хранит клад, который сама не может использовать, который для нее самой едва ли ценен? Что теряет равновесие, стоит только чуть подрыть ее корни?" - Скажи мне, Повелитель Зверей, зачем тебе понадобился драгоценный камень? - спросил проклятый. Только тяжелое дыхание было ему ответом. - Кого ты хотел зачаровать? Кто закопал его здесь? Жаль, что ты не умеешь говорить, а то я хоть мог бы принять твой завет. Галлеан знает, как бы я хотел услышать твою историю, нет, правда хотел бы, - совсем неожиданно для себя он заговорил вслух, словно бы олень мог ему ответить. - У меня тоже когда-то были свои сокровища. Был меч, которым я владел, словно это было продолжение моей руки. Был друг, которого я понимал, и который понимал меня, пусть мы и были разные. Была семья, к которой я мог вернуться, чтобы отдохнуть. И дама сердца - не такая прекрасная, конечно, как Солониэль, но казавшаяся мне столь же прекрасной. И была целая жизнь, которую я забыл, а теперь вспомнил. Вторая моя жизнь, наверное, вдвое короче той, прежней. И в них обеих все было понятно: есть добро, есть зло, есть цель - защищать добро ото зла, и есть бог, что направит, если не будет получаться. И я жил, жил довольно счастливо, не думая, скольких я раздавил по пути нечаянно. А ведь и тогда мы убивали разумных существ ради веселья - тех, над которыми не покровительствуют боги. Мы стреляли в них, хохоча, и злились, если они стреляли в ответ, пусть их жалкие луки и косые глаза не могли причинить нам особого вреда. Бессмысленно и жестоко, прямо как лежать, проткнутым ветками дерева, которое сам сподвиг упасть, согласись. Я жил, и жизнь была прекрасна, даже когда появились проклятые. Это был просто еще один противник, пусть и устрашающий - но не непобедимый. Непобедимой оказалась только глупость, - горько усмехнулся демон. - Тогда я, конечно же, не знал, насколько была велика и божественна та самая глупость - сами творцы вцепились друг другу в глотки. Никогда бы в то время не мог подумать, что стану слугой Бетрезена. Но - смотря на эту мою прошлую жизнь, я понимаю, почему он решил заполучить меня волей или неволей. Я уже тогда был безжалостным, словно и не живое существо. И пусть еще было мне кого терять, но - думал ли я о цене своих дел, пусть даже праведных? Нет. И Бетрезен пришел за мной. И, приглашая на службу, подметил все правильно; лишь в нетерпеливости своей забрал меня раньше, чем я, верно, сам пришел бы к нему. После того, как и Иллюмиэль осталась глуха к моему оправданию, я бы и сам пришел. Что мне еще оставалось делать - сдаться и позволить судить себя за преступление, которого я не совершал? Но Бетрезен неумолим и безумен… и я ему, если задуматься, под стать. Разве же это он дал мне мое место - от себя по правую руку? Было много других достойных этого. Я выбил его себе сам, ступая по головам. Может быть, даже не потому что так водится в Бездне. И вот итог: я кару получил горше, чем мог подумать, пожалуй, самую страшную из возможных - жить, созерцая свое падение, после которого уж не подняться. Видишь - руки мои обожжены пламенем Бездны, да и не только они. Я этого не скрою. То, что если стал демоном, то уж навсегда - так же верно, как и то, что ты умираешь, Повелитель Зверей. И так же верно, что я - все равно что сама война. Не веришь? Хаархус встал на колени и просунул руку между веток. Не без труда ему удалось коснуться кончиками пальцев короткой шерсти зверя. Ещё теплой, но Повелитель уже не обратил внимания на прикосновение. Он ещё дышал, но уже совсем редко, и бездонно-черные, как обсидиан, глаза потянулись туманной пеленой. Повинуясь странному наитию, проклятый слегка погладил окровавленный бок. Пусть нажатие и было лёгким, но нижняя рана приоткрылась, и конец ветки, пробившей ее, скрылся в потоке полужидкой крови, заполнявшей живот. Веки оленя дрогнули, и он испустил последний шумный вздох. Хаархус видел много, очень много смертей - и это была всего лишь ещё одна, но она произвела на его мечущийся разум впечатление. Он сам ещё несколько месяцев назад был так же полон собственной полусвернувшаяся кровью, и - так же, с трудом вдыхая воздух маленькими глотками, смотрел куда-то за грань. Он выпрямился и, словно стесняясь, достал из-за пояса тонкий, почти не имеющий веса, кинжал. "То был знак - тогда и это - выход" - стучало у него в голове. Сердце замедлило свои удары. Проклятый взвесил оружие на ладони. "Нужен был только знак - вот он", - лезвие было холодно и легко, как руки, о которых он вспоминал ежедневно. "Ни песни, ни слова, - про себя повторял Хаархус вечное проклятие своей черной душе. - Ни чести, ни чистоты, - черные пальцы медленно, скрывая дрожь, развязали застёжки куртки. - Ни спасения, - в неясном возбуждении он приставил нож правой рукой к груди, слегка повернув его вверх. Ни ребром выше, ни ребром ниже - он точно знал, куда. Осталось только ударить по рукояти. - Ни воскресения", - Хаархус выдохнул и коротко замахнулся.