О такой любви не пишут

Всю неделю Цзю полоскает белье в реке. Кто бы что не говорил, это очень монотонное и успокаивающее занятие, если относиться к нему с иронией. Всю ночь ему снился Ци-гэ, затем кошмары дома Цю, после которых он почувствовал себя окоченевшим. В спину пекло солнце, пот струился по лицам портомоев, от мыльной пены щипало глаза. Цзю ничего из этого не замечает, он промывает простыню богатого господина, изредка смеется вместе с остальными над чьим-нибудь скабрезным анекдотом. Пытается двигаться и дышать, словно всё нормально. Одним словом, выживать. Во сне Юэ Ци тоже не вернулся за ним к Цю Цзяньло, построил лучшую жизнь на горных пиках Тяньгун. Без него. А Шэнь Цзю продолжал работать на кухне в поместье Цю, куда не попадал белый свет, как в глубокой душной пещере в корнях горы. На большой печке чугунный котел, на крышке замок для того, чтобы он не мог отлить себе супа. Что-то есть в этой пытке. В доме Цю не умирали с голоду, но жестоко страдали от него. В их первую и последнюю встречу спустя десять лет темные глаза Юэ Ци глядели на Цзю с жалостью. Он же отвернулся, потому как эту жалость не просил и не переносил — пусть Юэ Ци ест ее с хлебом и глотает с водой! Десятилетие — долгий срок. Ци-гэ изменился: приосанился, вытянулся, стал статным и научился держаться с достоинством. Кого он увидел при встрече? Беглого раба, убийцу и поджигателя. В черной краске становишься черным. Цзю немного поработал в красильне и знает о чем говорит. Ему кажется, что руки, держащие белье, черные. Или карминно-красные. Он убил своего учителя, чтобы спаси Ци-гэ. Будучи в хорошем настроении У Яньцзы преподавал сносные уроки по совершенствованию, но, в другие дни, — в году их было, конечно, больше — он оставался дерьмовым заклинателем и мошенником. Когда он увидел полубезумного подростка в залитой кровью одежде, одичалым взглядом и мечом наперевес, то немного-то сказал в утешение. Коротко глянул с горьким даром суровости и буркнул: «это тебя так дерево отметелило, парень?». В сущности, он не очень-то занимался Цзю, не спрашивал о прошлом, потому что говаривал, мол, не улитка и не таскает много вещей у себя в мешке и голове. Рядом с этим предсказуемым человеком — его лицо никогда не улыбалось и напоминало театральную маску — парень отлично сосуществовал. Злой характер У Яньцзы, соответствовал внешности, то есть был монолитен, понятен и предсказуем. Если бы Шэнь Цзю дали выбор: жизнь или смерть учителя — он не выбирал бы вообще. — Купите веер, господин, — торговец, заметив, задумчивый вид Цзю, подскочил, — ручная работа, между прочим. Это он-то господин? Тощий парень в мокрой одежде, сжимающий в кулаке нищенскую плату за день. Лучше бы он пошёл и ограбил чей-нибудь дом! Только в малом городе все друг друга знают, друг за другом смотрят, куда кто пошёл, где что делал. В большом городе Цзю, бывало, затеряется в массе праздношатающихся и потому не бросается в глаза, но в малом городе — в особенности в деревне — он заметен. Удивительным образом, его подлая и невыносимая натура видна издалека, словно на шее Цзю сверкает императорская нефритовая печать. Он чувствует себя обнаженным под насмешливыми и любопытными взглядами толпы. В большом городе по крайней мере неизвестность заменяет одежду. Первое время маленькому Цзю было так стыдно, что он голодал и не решался выползти на улицу из-под тряпья. Он шел по улице и, казалось, взрослые смотрят ему вслед и тычут пальцем. Со временем он понял: по-настоящему на них смотрели только работорговцы и сутенеры — беспризорники не нужны добропорядочным людям в чистых одеждах. Волей-неволей пришлось привыкать. К вечеру хотелось есть: желудку и глазам. Безделушки на прилавке сверкали под фонарем, даже смотреть на них было приятно. Что-то в маслянистом блеске украшений, в искусной росписи вееров, в нефритовых подвесках для мечей было отвлекающее и притягательное. Цзю рассеянно поднял веер с прилавка, опуская взгляд на листья бамбука, нарисованные размашистой и смелой рукой мастера; пальцы на отполированном дереве слегка подрагивают. Не так часто уличный мальчишка держал дорогие вещи, поэтому Шэнь Цзю ожидает, что веер вырвут в последнюю секунду, а торговец закричит — держи вора! Этого не происходит. Почему-то это расстраивает. Цзю не знает, как пользоваться такой изысканной вещью: он неумело раскрывает его, любуется бамбуком, похожим на те, которые видел во время скитаний — сочным и насыщенно салатовым. Кажется, он слышит отдалённый шелест — нет, это тончайшая рисовая бумага. Бамбук на ней цветет розовыми перьями и похож больше на колосья пшеницы. Впрочем, ему не с чем сравнивать, говорят, что только бессмертные могут наблюдать это событие — простые люди так долго не живут. А еще бают, что человеческая грусть становится листьями, а сердечный груз — цветами. Неудивительно, что после цветения бамбук вянет и умирает. Он приближает веер к лицу, оценивает изделие — на самом деле просто трусливо прячется, — но взгляд его нет-нет да и падает на сморщенные ладони. Какое-то тяжёлое наваждение после сна. Он целый день стирал бельё в мыльном пару, но кажется — руки грязные. Не чёрные — не красные. Сейчас они — розовые. Того прелестного поросячьего оттенка, шершавые и шелушащиеся как кора сосны. — Красиво… , — выдохнул Цзю, слово вырвалось само собой. Он тут же смутился, некстати заныл живот, как бы напоминая: нет времени смотреть, во мне не было ни крошки с раннего утра! Печаль остро впилось Цзю в горло, подобная быстрой игле белошвейки. Смешно и грустно. У него в кошельке две монеты, взгляд разменивает их на неисчислимое множество безделушек, однако ни одну из них Цзю не собирается покупать, зачерствев внутренне в неожиданной скупости богача. — Не смеши меня, Цю эр! Эта безделица лишь тень твоей красоты! Черт! Он чувствовал себя прекрасно — за исключением постоянного чувства голода, к которому давно привык, потому не заострял внимания, — разглядывая веер в одиночестве, пока не появился этот приставучий тип, Тяньси. Еще и с таким нелепым именем! А Цзю считал себя-то насмешкой… при этом молодой человек благородного вида совершенно не поморщился, когда они представились другу другу, пояснив что-то о культурных различиях их народов. — Снова ты! Я то думал, отчего в городе так тихо — даже голова болеть перестала, — Цзю тут же вернул веер торговцу и, спохватившись, пошел к прилавкам с едой. Лишь бы сбежать от внимания этого мужчины. — Так всё это время ты радел обо мне, Цю эр? — Тяньси похоже откровенно наслаждался беседой. Его ребячливость и непосредственность, с которой он себя преподносил, ужасно бесила. — Я так счастлив, теперь разлука с тобой не будет так горька… Шэнь Цзю устал, его ладони ужасно зудели от дешёвого мыла, кожа рук лопалась до крови, хотелось есть и спать. В его планы не входили встречи с невыносимыми людьми — расстройство эмоций всегда приближает отклонение Ци. К тому же от этого обращения его передергивало - тупоголовый Тяньси, увлекшийся какой-то скрытой тайной во взгляде Цзю, не расслышал его имя. Так и повелось. А как исправить? Видно по одежке - знатного рода господин, поправишь да угодишь ненароком под стражу. Напоминало, как Цю Цзяньло кликал его со двора, на виду у всех домашних, будто наложника, а затем вел к себе в комнату, чтобы вдоволь поиздеваться. Смотря на Цзю, он давно уже имел образ бамбука у себя в голове, а его изобретательные наказания могли бы пристыдить палачей. Вначале он колотил его палкой, затем, когда стало скучно, а Цзю привык и перестал кричать, хлыстом; это вскоре утратило свою прелесть и за столом молодого господина осенило — желудок чувствительнее шкуры! — Скажи, очень ли я бледен, Тан эр? — девушка перед ним — наивный цветок осенней яблони, изысканная лицом и одеждами, в парчовом платье и маленьких туфельках, расшитых жемчугами. Она нежно захихикала —нет, ну такой чудак, Сяо Цзю. Для нее бледность кожи лишь показатель красоты и высокого положения, поэтому она наивно ответила: — Да нет, ты совсем не бледный! А он разнесчастно вздохнул и бросил: — Ты говоришь, наверное, неправду для моего успокоения. Напрасно. Я в последнее время что-то нехорошо себя чувствую, — в этих словах был тайный умысел, живя с молодым господином Цю, он научился прикрывать оскал благожелательностью. Он был бы счастлив узнать, что очень бледен и болен; настоящая болезнь — вот его спасение! Его либо вылечат, либо он умрет, а значит не будет больше голодать, его перестанут бить. Девушку обожала и холила вся семья, только ей и жаловаться Цзю в надежде на защиту. А та приговаривала: нет, ну ты такой смешной, Сяо Цзю! И смеялась, будто не замечала распухшую шишку у него на голове, прихрамывания и перепрыжки, с какой частотой опрокидываются вазы с водой в кабинете старшего брата… На улице, кто громче всех смеялся, обычно не добирал монет с подаяния и бывал бит компанией. Но девчонке-то в богатой семье откуда знать эту жестокую бессмыслицу, поэтому она заливисто хихикала, прикрывая аккуратный рот холеной ладошкой, и уверяла болящее тело Цзю, что оно полностью здорово. — Твою мать, помолчи! — Он вскрикнул. На утро Цзю устыдится — совсем немного — своего поведения, но сейчас его приличие и почтительность блуждали где-то за скучными зелеными пейзажами города. Ему с лихвой достаточно проделок мелкого Зверя. Мужчина опешил, глаза Цю эр пропели ему предостережение, как две испуганные птицы. Отдышавшись он добавил, опустив взгляд долу: — У меня куча дел и нет времени на болтовню. В их первую встречу Тяньси расположился под деревом около какого-то очередного поселения без названия: те же безыскусные домики, ни одного мавзолея и прибранной пещеры, те же люди похожие друг на друга — никаких отличительных черт: ни рогов, ни копыт, ни дополнительных пар глаз. Он напевал балладу о любви, аккомпанируя себе, и мог бы делать это всю ночь и даже больше… — Эй, я к тебе обращаюсь! Вообще-то сейчас ночь!.. — Юноша запнулся, уставившись на него, отвел в замешательстве глаза и холодно продолжил, скрестив руки на груди: — Мы спим, не надо шуметь на всю округу. Ты хочешь, чтобы тебя сожрали волки или демоны? В нём было прелестно всё: от хорошенькой головки до ладного стана — особенно хмурые брови и нарочито суровое личико. В романах о таком не пишут. Там, где не открой книгу, лик девушки — изредка юноши — походил на Луну, глаза — на звезды, уста — на цветы гибискуса и т. д и т. п. Словом, настолько красива, что толпа почтительно расступается перед ней, провожая благоговейным шепотом, а рыба выпрыгивает из воды к ногам. Ни один автор не сравнивал предмет воздыхания с петардой, какие продают в избытке на ярмарке, или с кипящим чайником. В книгах к тому же окружение всегда играло на руку красавице. Сплошь и рядом светило солнце и пели птицы, а если нет, то ночью обязательно светила полная Луна, придавая коже таинственное сияние магнолии в цвету. Этой ночью Луна пряталась за тучами, а кожа юноши казалось такой белой в темноте, что Тяньси предположил: тот непременно болен малокровием. Это означало частые обмороки со всеми вытекающими романтическими последствиями. Кривая сабля улыбки юноши легла на шею Тяньси. Удивительные дарования начали пробуждаться где-то к северо-западу от его седьмого ребра, а сам он просиял. В их первую встречу Шэнь Цзю был очень неосторожен: он глядел на Тяньси немного дольше, чем следовало приличиям — вылупился на него как последний дурак! Внешность мужчины показалась ему знакомой, оттого Цзю всматривался в него со всё возрастающей примесью смуты в душе. Он пожалел о том моменте, когда их глаза встретились. Как только этот шут открыл рот, все мысли о сходстве отправились к предкам. Дурак подумал, что случайные переглядки благословили его на ухаживания! При этом он прибегнул к самым отвратительным фразам в мире. В конце концов, сонный и раздраженный Цзю размахнулся и одарил его увесистой пощечиной. На утро Тяньси подошёл к нему на площади, когда Цзю перетаскивал тюки белья к реке, и любезно поздоровался. Пахнущий свежестью, в изысканных одеждах, он был приятно сложен и, по крайней мере, не уродлив. Его красота определённо выходила за пределы «обычного». Еще Тяньси был толстолицым во всех смыслах: никакой истерики из-за уязвленного самолюбия и ни одного синяка на щеке. При виде мужчины У Цзю чуть пар не повалил из ушей: тяжелая рука редко изменяла ему! — Снова ты, — бросил Цзю, проходя мимо него. Спину нещадно ломило, а тюки с простынями всё не убавлялись, а, наоборот, казалось, возникали из воздуха. Но мужчина не отставал от него, заложив руки за спину, он продолжил с идиотской ухмылочкой нести милую чепуху. Цзю это совершенно не улыбало. Он вел себя как собака, вот, что о нем говорили; его оскорбляли столько лет, что он готов был подождать неделю-другую любезностей, пока Тяньси не надоест играться. Их общение редко длилось больше кэ: утреннее приветствие, вечернее соревнование в остроумии. Там, где другой человек ударил бы Цзю за дерзость, наружная учтивость Тяньси не исчезала, как искра в снегу: он только посмеивался от удовольствия и продолжал искать встреч. Сейчас юноша оставался безучастным к любым словам Тяньси, равнодушно выбирая овощи и фрукты на лотках. Он не торговался, что удивительно, а когда ежедневной платы не хватило, попросту пожал плечами и выбрал предложенные гнилушки, очистки и шкурки. Положа руку на сердце, дни в этом городе для такой оживленной и алчной до драмы личности, как Тяньси, тянулись будто борода дракона в руках повара. Цю эр — цветное пятно в этой серой массе, сочетающий красоту и ум, который он прятал за упрямыми гримасами и хмурым видом. В первый же день, разместившись на постоялом дворе, он завел несколько разговоров с посетителями из местных — больше туда никто не захаживал. Тяньси не стал ничего рассказывать о ночной встрече, но вскользь упомянул о юноше, которого видел на улицах. — А-а-а, да это старший из мальчишек… Больше спрашивать не пришлось, посетители сами рассказали ему всю историю Цю эр и восьмилетнего несчастного недокормленного ребенка, о котором он ничего толком не запомнил, кроме того, что тот был лохмат и умел вовремя пускать слезу. Казалось, юноша набил оскомину всем присутствующим, столь ревностно его невзлюбили. У жителей не было для Цю эр другого названия, кроме как нищий, у которого в обоих рукавах гулял свежий ветер. Издалека видно, что с детства ворует иголки. Кто-то когда-то где-то видел, как он что-то стащил, кого-то обворовал — словом, один наврал, другой не разобрал, третий по-своему переврал. — Да и братья они, видно, не по крови: старший брат должен быть добрым примером, а младший ― почтительным. — Рассуждал посетитель, потрясая рукой. — А тут только младший — белый лотос… Впрочем, Тяньси всегда питал слабость к отверженным, не вписанным в окоем героям. Правда, в книгах эти презираемые всеми людьми персонажи оставались добродетельными и во всех смыслах чистенькими. Цю эр назвал бы их слабаками. Что проще: сохранить верность характеру или наступить самому себе на горло? А если наступишь, сколько сможешь простоять, пока не умрёшь от удушья? В одном мнении, правда, сошлось несколько человек и сами удивились своему согласию: — Миловидный, — задумчиво протянула лавочница и добавила, — весьма на лицо приятный, как бессмертный заклинатель, одетый в обноски, но манеры, как говорят, на устах мед, а на сердце лед! Сразу узнаете, господин, слишком он не вяжется со всеми нами, да и не хотим мы, чтоб вязался, честно вам признаюсь! Описание размытое, как луна в пруду, но, когда он впервые увидел юношу, то оказалось что рассказы привирают: приятный лик может быть и у тесячезубого призрака, а миловидное у раздутого утопленника. Лицо же парня было в том числе миловидное и приятное, но украшенное утонченной красотой, какую встретишь только у редких демониц, припудренных обманным мороком. Цю эр сверкнул на него глазами, когда он задержал мечтательный взор на нем: — Что-то хочешь сказать? Тяньси усмехнулся — всегда на страже. Это только разозлило собеседника: ноздри его затрепетали, на щеках расцвел пятнами румянец, губы подрагивали, слова только предвидели, кем они станут, когда приоткроется рот. Юноша вдохнул побольше воздуха. — Мне не нужны твои деньги! — Я знаю, я их уже предлагал, — кивнул Тяньси. В первый день знакомства он принёс мешок золота и драгоценных камней — совершенный пустяк. Цю эр подарок почему-то показался чрезмерно дорогим: он раскричался о мнении людей, как это будет выглядеть со стороны... Подумаешь, проблема — золото в сокровищнице Тяньси лежало мёртвой кучей, преумножалось и копило пыль. Хлам и то полезней. Вместе они продвигались сквозь рыночную толпу к городским воротам. — И жалость! — вспыхнул тот. Цю эр ненавидел, когда с ним покорно соглашаются, что и не преминул озвучить. — Хватит соглашаться со мной! Я чувствую себя идиотом или душевнобольным. У тебя же должно быть свое мнение, в конце концов! — Оно имеется, но не рядом с тобой Цю эр, — тот издал несколько возмущенных звуков и сдавленных ругательств, перекрытых шумом проезжающей телеги. Обычная крестьянская телега, которая разваливается буквально на ходу, но вопреки всему продолжает ехать; она жалобно скрипела, сотрясалась всем деревянным телом на каждом камне, как мясное заливное. Ничего интересного: подвода с чахоточным несчастным волом, груженная рисом, лобой и другими ранними овощами. Тяньси перехватил взгляд юноши, тот жадно смотрел на товары, которые везла она, затем, опомнившись, колюче глянул из-под ресниц на собеседника в ответ. — И сочувствие свое засунь… — интригующее окончание потонуло в грохоте, колёса телеги как раз попали в выбоину. Пришлось читать по губам, наблюдать за капризным изгибом уголков, как в раздражении поджимаются уста и вишнево розовеют на вечерней прохладе. Обветренные, с кровившими трещинками от улыбок, которые Тяньси ни разу не поймал. В общем, он так ничего и не понял. Проще было схватить холодную ладошку и притянуть возмущающегося Цю эр к очередному прилавку с безделушками. — Чего это ты делаешь?! — взвизгнул юноша. Сверкающие украшения пугали его не меньше логова нечисти, если не больше. Он попытался вытянуть руку, извернуться угрем — не получилось. — Дарю подарок, конечно же! — откликнулся мужчина, тщательно рассматривая товары. — Хочешь выбрать? — Юноша резко замотал головой. — Нет? — Кивок. — О, конечно, я выберу за тебя! Цзю промычал что-то нечленораздельное, краснея и бледнея, рот будто склеился карамелью. Тяньси вложил веер ему в руку, ничего не оставалось, кроме как растерянно принять дар. До городских ворот путь, будто до места казни. За двадцать шагов нужно придумать, что-то учтивое и непритязательное, чтобы тонко отказать, но не обидеть. Вот уже у ворот. Вот остановились. Во рту, меж зубов и на языке — пусто; в голове ни единого словечка. Никто никогда не дарил ему подарки, от того Цзю чувствовал, словно ему подарили весь мир. И за что? Компания из Шэнь Цзю прескверная, он бранился последними выражениями да насмехался над Тяньси. Ни дня не проходило без пререканий и словесных драк. Тот, видимо, поймал его растерянный взгляд, приспущенный к вееру в руках, и истолковал по своему: — Заметь, про подарки ты ничего не говорил. Смотри, — он развернул руки Цзю, сжимающие веер, и указал на шёлковую ткань, — тут есть стих про добродетель: читай его и вспоминай меня! Мужчина подмигнул, Цзю задохнулся от возмущения, и очарование момента спало. — Ты… ты!.. — он скрипнул зубами и сдавленно прошипел, — я обязательно прочту его, пока буду душить тебя! Мужчина притворно схватился за сердце. Его невозможно было смутить — это Шэнь Цзю с начала их знакомства оставался всегда в проигрыше! — О, Цю эр, да ты любитель необычных игр, — Тяньси склонился к его лицу. Разница в росте небольшая, но и этот факт раздражал Цзю до кипени. — Я тоже. И обворожительно улыбнулся. Он хохотал и не переставал улыбаться с красной щекой, а Цзю осыпал его отборными ругательствами, ступая по дороге к деревне — золотые уста юноши рождали яшмовые речи. К чему ему веер? Лупить Зверя по голове за непослушание? К сожалению, поведение Ло Бинхэ оставалось безупречным. Прачке ни к чему такой дорогой подарок. Он смотрит на заскорузлые руки и лаковое дерево, затем на тончайший шёлк. Изысканный рисунок бамбука почти сравним с узором алеющих цыпок на ладонях. — Это веер, гэгэ?! — ребенок возится на кровати как настоящий зверь: то обнимает юношу за талию, то утыкается носом в шею, сопит и кряхтит как старик. Цзю закатывает глаза и фыркает: — Очевидно же! Бинхэ липнет к нему ближе, Цзю с трудом втягивает воздух и сдавленно кашляет. Наверно, слегка продуло, когда он нёс мокрую простыню на спине — сущие пустяки — золотое ядро справится с болезнью за день-два. — Наступит лето, и ты будешь важно обмахиваться, как всамделишный господин! — детский ум самый непосредственный. Он порой не понимает Зверя, его тошнотворно-простодушное сердечко, так как не помнит своего детства. Цзю думает об обыденных вещах, например, что летом веер расклеится от влаги. Много пота и вони — в два раза больше стирки. Ему даже купаться не придётся, целый день будет облит с головы до ног. — Давай-ка спать, Бинхэ. Я устал. Всё в нём с утра находилось в расстроенных чувствах, когда в глазах пляшут предметы, как при крайней усталости. По правде, он бы спровадил Зверя спать на улицу, было бы тёплое лето. Последовал закономерный ответ: — А я нет! Я крайне рад за тебя, Зверь. — Мне без разницы, Бинхэ, я хочу спать. С этими словами Цзю отвернулся, ребенок уткнулся ему в лопатки и продолжил пускать слюни на рубашку, рисуя сопливые узоры языком. Вместе теплее, однако грудная клетка беспомощно холодела, сердце замирало будто перед прыжком. Он вздохнул, должно стать легче. Ни капельки не стало. Смутное необъяснимое беспокойство поселилось меж рёбер и в желудке, слегка подташнивало. Печаль в листья, груз — в цветы. Завтра он продаст веер.