О такой любви не пишут

— Цю эр, ты меня обижаешь, — окликнул его Тяньси. Конечно, ему доложили о том, как неудачно Цзю попытался продать веер, а, когда и этого не получилось, скверно поругался с торговцем. Ло Бинхэ в этот момент слёзно выспрашивал фрукты у старой кошелки напротив и выглядел как следует болезным, однако прервался и раззявил рот в любопытстве, когда услышал брань Цзю. Ну вот, весь город ясно уверился, что он наихудший старший братец… Вечером мальчишка споткнулся о корень дерева и, потирая ногу, разругался в точности как он. Детская память эластична. Дзю надеется, что голова и уши Зверя — тоже. …и плохой пример для подражания. Как будто его репутация могла ниже пасть. — Это разве возможно? — равнодушно бросил Цзю, утер пот со лба и коротко взглянул на мужчину. Всем своим видом дал понять, что работы у него невпроворот — помощи кошки будет рад. Пренебрежение должно сразить симпатию наповал. Тяньси почему-то принял это выражение буквально и продолжил дарить подарки вкупе с банальными сравнениями: яшмовая кожа, уста цвета пионов, брови — ивовые острые листья и проч. упоминания природы в чертах Цзю, которые начинали пугать. Поэзия и такие красивые дела, но он научен опытом битой псины: чем слаще слова, тем гроше поступки. Однако никто не учил его отказывать: Цю Цзяньло дарил только тумаки, а от них рабу отказываться как-то невежливо. Вот что Цзю растерянно узнаёт о себе, возвращаясь домой с очередным подарком и тяжёлым сердцем от сладких слов Тяньси. Они капают в груди медвяной росой. Это липко. Но не неприятно. Цзю ненавидит себя за эти чувства, ненавидит, что может вообще что-то чувствовать, после череды предательств и разочарований в людях. Кажется, он с такой горы упал, что никогда в смертной жизни не собраться. — … десять лет добродетелей, накопленных в прошлой жизни, принесут судьбу, позволяющую плыть в одной лодке, но нужно сто лет добродетелей, чтобы спать на одной подушке, — разглагольствовал Тяньси, в поэтическим порыве. Цзю тонко усмехнулся: нужно быть монахом либо бессмертным, чтобы в этой дерьмовой жизни накопить столько добродетелей. — Когда я смотрю на тебя Цю эр, чувство любви обжигает меня пламенем Диюя. Шэнь Цзю чувствовал себя всего-навсего глиняным горшком, который обжигают в печи. —… В жизни мы разделим одно одеяло, — Тяньси уже откровенно забавлялся, Цзю незаметно прыснул в кулак, — в смерти мы разделим один гроб. — Зачем собирать такие глупости? — пробормотал Цзю и свалил тюк белья в лохань. — Мы знакомы всего неделю, а ты уже хочешь залезть в мой гроб… Он успокаивает себя тем, что сможет обменять безделушки на еду, схоронить на черный день, когда вода в зубах застрянет, или отправить Бинхэ учиться заклинательству на вырученные деньги. Но где Шэнь Цзю должен хранить эти показные, баснословно дорогие короны, шпильки для волос, веера с резными кисточками и набор каллиграфических кистей? Под трухлявой половицей? Тяньси следует за ним словно тень, с интересом вглядывается в лохань, в прорубь мыльной пены, а затем выдает: — Не хочешь составить мне компанию за ужином, Цю эр? Цзю резко оборачивается к нему с обалденным видом, смеривает с головы до пят настороженным взглядом, в глубине которых искра животного испуга, а затем цедит: — А что потом? Мужичина, кажется, сумасшедший или искренне не понимает двойного смысла, потому что отвечает твердым и уверенным голосом, который невозможно подделать: — А потом ты отправишься домой, Цю эр, что же ещё? Голос человека, выросшего в окружении несметных богатств, не представляющего, чем именно занимаются молодые девушки и парни в тавернах после темноты. Шэнь Цинцю это прекрасно знает и остерегается таких мест, как только может. Лучше не доверять людям и всегда быть настороже. Выше его понимания, почему этот ветреный Тяньси, у которого голова щедро припудрена романами, вдруг заострил внимание на нем. Цзю придает лицу строгое выражение, сводит брови на переносице, хмурится, выражает недовольство всем телом — страдает бельё, трижды утопленное палкой. Потом он думает о вкусных блюдах, за которые не ему платить… Желудок выражает согласие раньше него. Теплые парные булочки, мясной бульон, пышущий наваристым паром, вкусный чай вместо опилок за медную монету. А еще есть вечно голодный, недоедающий Бинхэ, которому Цзю принесет остатки. — Ладно, я согласен, — он кивнул, но внутри головы будто рушились и возводились тяжелые дворцы размышлений. — Эй, сейчас лишь середина дня! — еда благоухала на кончике носа, а в руках — вонючее белье, раскисшее в воде. Тяньси преувеличенно тяжело вздохнул. — Сердце радуется, глядя на твоё усердие, Цзю эр! — Если Цзю и раздумывал улыбнуться ему, то передумал. Много чести. — Городу несказанно повезло, что именно ты так ревностно стираешь простыни! — Тебе крайне повезло, что водяной дракон в реке ненавидит у себя во владениях трупы, — его угрозы пусты, Цзю знает это по тому, как весело хохочет Тяньси и удаляется праздношататься по городу. Обычно стирка — отупляет, сегодня — это долготянущаяся пытка из ожидания и опасений. Один вид Цзю в трактире в сопровождении богато одетого мужчины, и плащом потянутся — звонкая погремушка на спине. У него и так плохая репутация. Бинхэ частенько слонялся по городу и выпрашивал у торговцев танхулу. Все относились к нему, как к жалкому оборванцу, но крайне милому и почтительному. Вопреки предостережениям Цзю он захаживал к нему на работу, скромненько усаживался на ящики и подолгу наблюдал своими слезливыми очаровательными глазами за стрикой белья. Это заметили. Начали шушукать, что мальчишка «побирается из-за непутевого старшего братца» и что он «страдает рядом с Цзю, которого отлучили от семьи за какие-либо гнусности». Итак, за ними учредили надзор. Все незаконные пути заработка Шэнь Цзю оборвались, и они стали жить единственно на деньги от стирки. В трактире им рукоплещут взгляды: Цзю проваливается в себя, будто и нет его в душной комнате, отмалчивается и смотрит в тарелки, а Тяньси играет на публику, словно идиот, чуть на небе не слышно — так трезвонит. — Хочешь рисовые пирожные с бобовой начинкой, Цю эр? Может быть, взять… , — Шэнь Цзю только открыл рот, чтобы бесстыдно выпалить «да, заказывай всё, но только заткнись!», когда чёрное пятно ударило его под дых. Еда подскочила в горле, но он услием воли вернул её обратно — нечего разбрасываться дареной пищей. На поверку это оказался не махнатый грязный шар, а Зверь, Ло Бинхэ, который часто попрошайничал на рынке, играл с сорванцами и шёл домой вместе с Цзю. Мальчишка вообще был на редкость несамостоятельным: боялся темноты, любил ходить за ручку, зорко следил, где находится гэгэ, требовал похвалы. Ни дать ни взять изнеженный лотос! В этот раз, прождав у ворот шичэн, а то и дольше, весь искусанный ночной мошкарой, Ло Бинхэ пошёл кликать Цзю-гэ в городе. Торговцы, странно колюче посмеиваясь, указали ему на трактир и бросили невзначай, что старший брат занимается чем-то недостойным за закрытыми дверями. Одним словом, Бинхэ понял только то, что у гэгэ неприятности, из которых того надо выручать! Каково же было его удивление, когда Цзю-гэ в целости и сохранности сидел за столом и вёл вежливую беседу со знатным господином. Внезапно Ло Бинхэ стало стыдно за свой чумазый вид, испачканные руки и поведение, но гэгэ было уже не остановить: — Что это ты делаешь? — Прошипел он и красноречиво указал глазами на гостя. Впрочем Цзю-гэ тут же исправился, ведь он был таким умным и не раз выручал их из передряг и продолжил елейным голосом, обращаясь к собеседнику: — Я извиняюсь за недостойное поведение этого мальчишки, видимо голод затуманил ему голову… Локоть пребольно впился ему под рёбра. Это сигнал для Ло Бинхэ бестолково закивать головой и принять сокрушенный вид страдальца. Господин хлопнул в ладоши, по-мальчишески улыбнулся и воскликнул: — Никаких проблем, сейчас мы его накормим! Бинхэ вскинул взгляд, проверить: дурак ли этот господин. Ничто не говорило о недуге, глаза мужчины светились умом, лицо было таким же чисто вымытым и гладким, как у небожителей на фарфоровых тарелках; он хмыкнул, оценивая Бинхэ с ног до головы, и небрежно подозвал слугу. Цзю обучал его, хоть и ругался, что это безнадежно: господин был из тех людей, которых не стоило обворовывать, обманывать и клянчить еду. Иначе больше потеряешь, чем найдешь. И все-таки господин был не так красив, как его гэгэ! Случайно на длинных холеных пальцах у него сверкнули в свете свечи, нет, не ногти, когти! Ло Бинхэ впервые почувствовал, как волосы шевелятся на голове, и холодный пот стекает по позвонкам. Слабая боль пронзила его лоб. А вдруг гэгэ очарован этим монстром?! Он столько рассказывал о заклинателях и всяких коварных существах, а теперь сам попался в лапы одному из них?! Господин накормил Цзю-гэ едой и теперь подчинил себе. Им надо быстрее выбираться… Однако, стоило появиться перед носом тарелке душистого риса и тушеных овощей, пахнущих терпкими специями, как рот Бинхэ наполнился слюнями. Он присмотрелся к блюдам: в одном из них плавали кусочки мяса — ах, они так давно с Цзю-гэ не пробовали даже жареного воробья. Ну ладно, придется поесть из уважения, но спуску этому демону Ло Бинхэ не даст! Он грозно насупил брови, насколько это возможно, и смело встретил взгляд монстра. Тот же усмехнулся уголками губ в ответ, отчего стали слегка видны белоснежные острые клыки. Так усмехались Ло Бинхэ, когда он просил милостыню: гэгэ называл это презрением. Они переглянулись с гэгэ и начали есть. В конце концов, как говорил Цзю-гэ — а он говорил всегда по-умному — сам себя не прокормишь никто не накормит. Тёмные глаза господина-монстра неусыпно наблюдали за их мельтешащими по столу руками, на губах мелькала задумчивая полуулыбка, которая совсем не отражалась во взгляде. Ло Бинхэ отвлекся на это зрелище, не заметив, как рис посыпался изо рта, поэтому гэгэ толкнул его, теперь ногой, — мол, мети быстрее, пока не отобрали, паршивец, — и мальчик издал звук, который можно было принять за «О!» и принялся снова рассовывать еду за обе щеки, как полевая мышь. Сказать, что Тяньси находился в лёгком недоумении, значит век молчать: Цю эр не ел как изысканный господин. Пусть и бедный, его манеры и умение держаться выдавали тщательное воспитание. К тому же, разве не все именитые мастера литературы описывали свой предмет влюбленности, как на редкость утонченную натуру? Цю эр поглощает еду, палочки порхают как осы, а мальчишка и вовсе запихивает её в рот грязными руками, — выглядит так, словно кто-то украдет тарелки у них из-под рукавов, если они не съедят всё за мяо. В книгах все это обыгрывалось как-то не так реалистично что ли… Без этих рисовых крошек в уголках алых губ, без капель соуса на белолунном подбородке. Да и не в одном романе герои не пили взахлёб чай, чтобы быстрее протолкнуть еду в горло. — Заказать ещё? — участливо спрашивает Тяньси. Цю эр отклоняется от стола и слегка хлопает ребенка по спине — и вот он снова прелестный холодный красавец, под веками которого совершаются таинства. Очаровательная строгость и холодность спелись в его лице. — Нет, не стоит. Ты что-то хотел? — Цю эр редко играет словами, как конфетами в своих жемчужных зубах. Всегда дерзок и прямолинеен, ни одной затейливой фразы. В глазах разливы лиственные, шумящие и молчащие — о чем? Ах, если бы всё подчиненные Тяньси обладали половиной достоинств этого нефрита, он бы и не уехал странствовать тогда… Тяньси не может не продолжить, слова исторгаются персиковым источником из его сердца: — Я и не думал, что встречусь с тобой сегодня, Цю эр, — упомянутый поджимает губы, что охлест, и пристально смотрит, словно ранит по рукоять. Это будоражит, Тяньси побывал во многих битвах, но нигде не сражались так искусно взглядами и ресницами, — я потерял сон от одной мысли о том, чтобы снова поговорить с тобой. Я мечтал о тебе. Такой ответ тебя устроит? Шэнь Цзю сделал выражение лица настолько серьёзным, насколько смог, однако чувствовал, как щеки его теплеют, а уголки губ подрагивают в насмешке — встретишь же таких чудаков! Вся надежда на полумрак комнаты и игру теней. Сердце его впервые сбивается с ритма не по плохому поводу, что становится страшно от самого себя. Кости Цзю, особенно спина со следами хозяйской плети Цю Цзяньло, недоумевают: они знают — за них упредили заранее — своё честное место в мире: под колесом всех благ, за столом уродов и калек. Меж Тяньси и Шэнь Цзю — тысячи ли и гора Бессмертных. Впрочем, он отвлекся, поэтому бросил первую пришедшую на ум нелепую фразу: — Я тоже думал о тебе, м-м-м, один или два раза. Знаешь, ты умеешь быть драматичным. Мужчина неожиданно рассмеялся, Ло Бинхэ, пораженный внезапной переменой в его лице, удивился и присмотрелся; почти чёрные беззвездные — а в каждом взгляде должна быть хоть одна яркая звездочка, так говорила мама Ло! — глаза господина впервые за вечер улыбались. Далее последовал взрослый, что значит неинтересный разговор, с обменом любезностей и прочим. Цзю-гэ вдалбливает Бинхэ в голову правильные манеры трижды в неделю, будто готовит его к великому испытанию или к роли монаха — так усердно гэгэ заставляет его зубрить всякие бессмыслицы из Дао дэ Цзин и корпеть над их переписыванием. Меж тем монстр продолжал пристально смотреть на Цзю-гэ, словно собирался откусить добрый кусок от его шеи; Бинхэ вспомнил, что довольно похоже и так же странно глядел на свою жену торговец рыбой, а та играюче прятала смехи. Ну тут-то всё было понятно: столько рыбу продавать, что невольно мяса хочется… Наконец, господин тонко улыбнулся и со смешком, звонким как ледяные монеты, снова начал говорить: — Цю эр, — гэгэ сразу это не понравилось, потому как лицо его скривились, точно комар укусил за язык. — У тебя так много хороших качеств. Я могу говорить три дня и три ночи и всë равно не смогу перечислить их все. Цзю на это ничего не сказал, хотя у него всегда на всё имелся острый, как игла спрятанная в шёлке, ответ. Собеседник продолжил, ухмыляясь так, будто вырвал перо из хвоста петуха с первого раза: — Только на основании твоей изысканной натуры, в этом мире нет никого, кто мог бы сравниться с тобой. Да, с Цзю-гэ никто не сравнится в гаданиях по руке. Бинхэ как-то однажды пристал к нему, не отставал с просьбой в течение дня, чтобы вечером гэгэ одним глазком взглянул ему на ладонь и пробормотал: ты вырастешь бестолковым демоном-плаксой и будешь вечно истязать мою несчастную душу. Подумать только, Ло Бинхэ, сын прачки, станет демоном! В ответ Цзю-гэ угрюмо и недовольно сказал: — Хватит уже обо мне! — Это прозвучало резко, гэгэ поджал губы; он всегда так делал, когда был недоволен собой и своими манерами. Потом отхлебнул из чашки чая и уже учтиво спросил: — Ты рассказывал о театральном представлении в городе неподалёку, но что, помимо байси и игр о цаньцзюне, привело тебя в эти места? Ло Бинхэ попытался дёрнуть его за рукав, мол, пора делать ноги отсюда. Розовое по краям весеннее небо уже давно стало фиолетовым, забрезжили фонарики звезд. Приближался час крысы, когда все духи восставали из могил и сторожили вдоль дорог запоздавших путников. Гэгэ, конечно же, учил Бинхэ простым талисманам, гаданию на палочках, если заблудишься в лесу, но, честно говоря, он все проспал или прослушал. Больше всего на свете его интересовало, как Цзю умеет пускать листья в пляс и повелевать им лететь, куда захочет. Однако Цзю-гэ остался безучастным к его неистовым мольбам, Ло Бинхэ лишь заслужил один пронзительный взгляд из того рода «дома поговорим». А еще Бинхэ не хотелось, чтобы его дорогой гэгэ нахватался холодного воздуха и кашлял всю ночь в подушку, мешая спать. — Всё, — радостно и весьма охотно ответил господин, — искусство, пьесы, музыка, поэзия. Ничего подобного нет в моих краях, поэтому мне всё любопытно. Полуулыбка изогнула уголки губ гэгэ, и Ло Бинхэ подумал, что такая глупая мечтательность ему не подходит — слишком непривычно. Задумчиво Цзю-гэ прошептал, глаза его были опущены в тарелку: — Это, должно быть, очень скучные места. — Отнюдь… Ло Бинхэ очень старался удержать в себе то, что ему хотелось выпалить немедленно. И все-таки не удержал, прерывая господина: — Я хочу домой, гэгэ! — монстр недоуменно приподнял брови, будто впервые за долгое время заметил его; Бинхэ едва не показал мужчине язык, но вовремя отвернулся к Цзю-гэ. Иначе бы точно не сдержался: — Мне пора спать, гэгэ. — Да-да, точно, — рассеянно пробормотал тот, но вместо того, чтобы встать, вытащил из узелка тонкую книжку. Однажды Цзю зашёл в одну лавку в одном городе, он долго не выходил, поэтому обязанностью Ло Бинхэ было следить за их заплечными мешками и, если придётся, драться с уличными мальчишками. Он этого боялся — всегда бывал бит. Цзю всё не приходил. Наконец, он вышел оттуда со скудной едой, вручил ему миску и приказал проворно "давать деру". В подмышке у него была зажата точно такая же книжка, с красно-зелеными пятнами на обложке, от которых то ли тошнило, то пробивало на зевоту. Бинхэ так и не понял: заплатил ли гэгэ за неё или нет. — Я хотел бы узнать твоё мнение об этой новой пьесе, наверняка, ты её читал. — Монстр взял книгу из рук, — вот бы он ненавидел читать, как я, и отстал бы от нас с гэгэ! — заинтересованно покрутил её, пролистал страницы, в тёмных глазах всполохнулся омут, точно в него кинули камешек, а когти на руках будто бы удлинились. — Это придворный драматург Бо Чэнь. Ло Бинхэ снова потянул Цзю-гэ за рукав, чуть ли не плача: книжек много, а братец гэгэ у него один! Не сам ли гэгэ возмущался о прочитанном, пока варил им еду, и приговаривал что-то о плоских персонажах, банальных сюжетах о гаремах и диалогах, которые были менее захватывающими, чем «Рассуждения о разумных виноградных улитках» Му Ина. Бинхэ, к слову, ничего так и не понял, написал столько иероглифов, сколько наказал Цзю и убежал пускать листочки-кораблики в весенних ручьях. На все его мольбы и возню, Цзю закатил глаза и извиняюще сказал: — Нам пора идти, Тяньси, — он указал на окно, — время позднее. Далее последовали какие-то расшаркивания, как любят взрослые; нельзя просто так крикнуть «пока» и убежать, чтобы увидеться как-нибудь потом. Когда же господин вызвался их проводить до ворот, Бинхэ чуть не сломал зубы, так сильно они скрипнули. — … в моих землях много ледников и снега. Ты видел их когда-нибудь, Цю эр? — они шли достаточно медленно, чтобы Бинхэ заскучал и начал болтать рукой Цзю из стороны в сторону, пока тот не прошипел ему в лицо: ты можешь идти домой один, зверь. Обычно этой угрозы достаточно, чтобы Ло Бинхэ раскричался на весь оставшийся день. Он непременно обиделся бы. Но сегодня определенно не обычный день. Бинхэ, хоть и выпустил его ладонь, сжал слёзно подрагивающие губы, но далеко не отошёл и внимательно слушал господина — он вообще сильно отличался от здешних старушек и лавочников: говорил красиво, имел все зубы во рту да и выглядел точь-в-точь как заклинатель из сказок матушки. Цзю же про них не мог сказать ничего, кроме «они такие же обманщики, как и мы с тобой, зверь». — Я не думаю, что ледник так уж отличается от большой глыбы льда, — укоризненно ответил ему гэгэ; он не любил, когда кто-то сомневался в его знаниях, а знал он очень много всего странного. Например, что сосна — дерево разлук, у петухов когда-то имелась пара рогов на голове, а на каждом перекрёстке живёт дух земли, прядущий крапивную одежду. Господин весело засмеялся, его резкие из-за лунного света черты стали мягкими, мальчишескими: — Твои слова не догнать и на четверке коней, Цю эр! Да, ты отчасти прав, но наши ледники все-таки кое-чем отличаются: они похожи на горы — так же высоки и тяжелы, — Бинхэпоежился и передернул плечами, — когда ты преодолеешь бурю у их подножия и поднимешься выше, то попадёшь в заросли высокой белой травы, похожей на снег. Если коснуться ее, она не сломается и не растает как льдинка, а пригнется и снова выпрямится, зазвенев… Они шли до городских ворот и дальше, до дорожной развилки — фонари там не горели и оттого страшнее было бродить одному; а монстр всё рассказывал об инеевых полях, насколько хватало глаз, заросших этой снежной травой, сверкающей радугой под солнцем, о купах деревьев с белоснежными листьями и корой, о бескрайнем ясном небе. И Ло Бинхэ было совершенно невмоготу оторвать от него взгляд и прикрыть рот, настолько огромно было его удивление — мир так велик, что нет такого, чего бы не существовало. Он пытается представить снег и огромные куски льда, но никогда этого не видел, кроме крошечных снежинок — получается плохо: в его голове только город, заваленный белой рисовой бумагой. Ло Бинхэ сдавленно хихикнул и очнулся от морока. Теперь он заметил и другую правду: то, как поигрывал господин своими когтями, и то, как заострились его уши, а радужки глаз сделались слегка алыми. — Чего тебе? — требовательно спрашивает гэгэ. Ничего-то он не замечает. — Пойдём домой! Я хочу спать и… и… — Да говори уже, — прикрикнул тот. — … И писать хочу! — сейчас Ло Бинхэ не стыдно обманывать. Он учился у лучших. Однако Цзю-гэ тоже не промах: он отослал его в кусты — колючие, где росла дикая малина, сильно кусачая, а сам остался любезничать с монстром. — … Нам суждено встретиться друг с другом и за тысячи ли, Цю эр, — он нес откровенную чепуху, неудивительно, что его гэгэ раздраженно вздохнул. Сейчас он ударит его веером, как меня, либо проткнет мечом. Только у Цзю-гэ не было ни того, ни другого. — План дня начинается утром, Тяньси, — холодно произнес гэгэ. Многомудро и весомо. Одного тона бывало достаточно, чтобы Ло Бинхэ заткнулся. — Если нам не суждено встретиться, мы и не встретимся. — Хмыкнул он и громко окликнул Бинхэ. Он быстро выбежал из кустов, обдирая мелкими колючками руки и лицо, и только потом подумал, задним числом, что тем себя и выдал. Однако никто на него, кажется, не обратил внимания. Лишь Цзю-гэ сжал ладошку покрепче. — Ты как всегда мудр, Цю эр. Одна твоя улыбка может стереть миллион моих забот! На том они простились, но долго еще в гэгэ тлело угольками недовольство — сказал тоже, как будто у него заботы есть! Оно чувствовалось в том, как подрагивали его пальцы в руке Бинхэ, в плотно сжатых губах и в странном лёгком дыхании, будто что-то не давало как следует вдохнуть. Потом Ло Бинхэ все-таки не удержался и осторожно выспросил у Цзю-гэ: как ему этот господин, не заметил ли ничего странного? На что тот громко фыркнул: — Полный идиот, — и прибавил, — впрочем, он кого-то мне напоминает. Особенно, когда приподнимает брови и округляет удивлённо глаза на какую-нибудь чепуху, и приговаривает что-то навроде «люди такие изобретатели, Цю эр, посмотри-ка»; или, когда улыбка его становится совсем самоуверенной, как у мальчишки, которому кажется, что весь мир по плечу. Короче, выглядит он всегда мечтательным дураком, который занимал слишком много мыслей в голове Шэнь Цзю! Хотя их беседа была содержательной и милой, в сравнении с малопонятным лепетом Зверя; его уголки уголки невольно поползли вверх. Нет! Он едва вынес поток двусмысленности Тяньси: если не удержишься от возражений, то в ответ непременно получишь десятки тысяч абсурдных любезностей и ложной похвалы. Просто с такими нищими проходимцами, как Цзю, редко кто разговаривал без тычков, угроз и кулаков, вот он и уши развесил. У подарков мужчины должна быть своя цена: нужно быть готовым либо выплатить проценты, либо перебираться в другое место, как таракан. Они уже лежат в куче тряпья и готовятся заснуть, когда Ло Бинхэ, беспокойно завертевшись, будто муха, робко заглядывает ему в лицо и спрашивает: — Гэгэ, а снег и правда так красив, как рассказывал господин? — его мышиная возня в самом деле раздражает, Цзю выгнал бы его на пол, но прикинул, что проблем станет только больше: болезнь, снадобья, умрёт ненароком, а куда девать тело… — Да, он и правда прекрасен, — этого достаточно, чтобы мальчишка заулыбался во весь рот — без двух зубов — и переполнился звенящим оживлением. Ложь во благо хороша только тому, в чьё благо она свершается. Теперь Зверя не уложишь, пока он не наговорится, а Шэнь Цзю не оглохнет и не проклянет себя за то, что не прошёл мимо мальчишки в переулке. Снег прекрасен как белые погребальные одежды, как простыни, которые он стирает кровью и потом; это обжигающий холод, страх, синева на кончиках пальцев, смежающиеся веки, раздражающий хруст мороза под ногами, как кости. И приютство вьюг. Длинная дорога, валкие шаги, к проруби за водой, которая почему-то только зимой всегда темнее и тяжелее; мальчишка из их компании бродяг не может развязать тесемки обуви, чтобы посмотреть отмерзли ли ноги. — А его можно есть, а, гэгэ? — продолжает Бинхэ, радуется скупому кивку головы Цзю и восторженно хочет попробовать тоже. Холодный снег тает во рту и жалит горло, после него нестерпимо ноют зубы. Он ничего не отвечает Зверю, слушает детскую радостную воркотню. В случае Шэнь Цзю, молчание — добродетель дурака, старающегося уберечь хрупкий умишко ребенка; в случае Ло Бинхэ — крепкий сон одураченного. Наконец, Зверь засыпает с легкой мечтательностью на лице и восхищенными вздохами в тощую подушку. Он выглядел бы в точности как девчонка, если бы не крупные яркие глаза и решительный разлет бровей. Несомненно, его мать была красавицей, но бедной прачкой… — едва ли. Цзю закрывает глаза тоже, а за веками ему чудится не то, как они с Юэ Ци грызли замерзшую глыбу супа, не голод в белой рясе, а сабля-трава, деревья с льдинками-листьями и высокое бледное солнце. Он смотрит на белый простор и свои такого же цвета руки, сжимающие рукавицы Ци-гэ, ищет взглядом старшего мальчика, ведь не мог же тот его в самом деле бросить — кто-то идёт к нему… Вместе со сном навалились кошмары, и Цзю проснулся от собственного вскрика. Сердце его колотилось, и, казалось, если короче дышать, то больше не протолкнешь воздух в грудь и задохнешься. Это Зверь лежал на нем всей тяжёлой тушей и беспокойно шевелился, бормоча соловьиным тремоло во сне. Шэнь Цзю прижал ладонь к глазам и попытался уснуть снова, однако предыдущий сон не отпускал его. Ночь почти иссякла. Первые полосы ржавого рассвета просвечивали сквозь деревья. Начинался новый день и заботы.