О такой любви не пишут

С самого раннего утра Ло Бинхэ смеялся, болтал и пел, обрадованный неизвестно чему. У него, как у соловьев в роще, была собственная утренняя песенка. — Что ты видел во сне, Бинхэ? — Снег! И, — раскинул в обнимающем жесте ручонки, — горы! Глаза влево — ничего-то такого он не видел. — Чего ты врешь, Зверь, — мальчишка лукаво захихикал, солнечный зайчик коснулся губ, прыгнул на волнистые волосы, откуда его попыталась согнать ладонь. Цзю невольно подумал: если юность — весна, зрелость — лето, осень — пожилые годы, а старость — зима, то что же детство? Все времена года в один день. Кажется, так.— Вспомни! Глубокомысленное молчание. — Свои ноги видел. — Буркнул в ответ. Иногда, правда, бывало, Бинхэ умолкал на мгновение и с серьёзным видом глядел на свою нефритовую подвеску. Его мать, наверное, была бы довольна: ненаглядный цветик не носил больше лохмотьев, Цзю купил ему одежду в пору, учился грамоте, пусть скудно питался, однако лучше, чем на улице. Впрочем, Цзю не имеет привычки обращаться к мертвецам и не думает, что их сильно волнуют живые, даже собственные родственники и дети. В противном случае, призраки родителей пришли и покарали бы Цю Цзяньло в их первую встречу. Он не мог заменить Ло Бинхэ мать и дать ласку, все равно что смотреть на море и вздыхать с сожалением. Цзю прикладывал все совки силы: учил грамоте, читал нотации о недоверии к незнакомцам и что делать в случае, если поманят конфетами, однако ощущал некоторое бессилие — сколько ребенку не говори умных вещей, у него одни веселые мысли в голове, которым нет дела до трескотни старших. Нередко, заставляя Зверя переписывать иероглифы и разбирать их, он вспоминал, что научился в семье Цю читать с целью творить зло. Бывают люди от рождения наделены дурным нравом, и Шэнь Цзю всегда считал себя именно таким. А теперь же, посмотри на меня Ци-гэ, я учу читать ребенка. Тяньси оставался самим собой: три сферы мироздания рухнут, а он продолжит невозмутимо напевать, отвешивать "ненаглядному Цю эр" комплименты и не подозревать, что переворачивает ему небо на головой. Как-то тяжело верить Цзю, что он чистый как лед и прозрачный словно яшма, когда на днях торговец прогнал его, назвав грязной тварью. Он прятал веер под подушкой и украдкой обмахивался им, когда никто не видит, вспоминая изящные движения кисти Цю Хайтан — получалось жалко и ломано. Чего ожидать от того, кого и человеком-то можно назвать с натяжкой? Итак, было раннее утро, и пели птицы, и предстоял базарный день. — Сколько можно собираться, Бинхэ?! — одна одежда на все случаи, а мальчишка кочевряжится словно император. Зверь сдавленно пищит: — Гэгэ, я запутался, — Цзю причитает себе под нос — как умудрился-то— и позволяет себе медлить с помощью чуть дольше обычного. Утро кажется уже не таким мерзким, когда Зверь хнычет и плачется. Поделом тебе, — мстительно думает Шэнь Цзю, зевота в конец одолела его, — нечего меня будить с рассветом! Он дергает рубаху на мальчишке, подвязывает потуже кушак, — для этого надо четыре полных оборота! — громко возмущается, а в итоге получает: страшные нежные объятья и «гэгэ, ты немножечко расшумелся, как дерево». Перед выходом Ло Бинхэ протягивает ему шляпу собственной работы. Чем бы дитя не тешилось — справедливо полагал Цзю, пока результаты «развлечения» не касались его. Соломенный коврик оказался весьма полезным, но вот доули… н-да, высказывания излишни. Зато в сияющих глазах Зверя Цзю вознесся в ранг бессмертных заклинателей, признаться, это тешило самолюбие, пусть шляпа и выглядела на голове как бесформенный блин. Они вышли чуть позже запланированного, как бы Цзю не погонял мальца; тот семенил следом, изредка наклонялся и раскапывал в молодой траве двоелистники, приговаривая: смотри, какие солнышки я нашел, гэгэ! Какая мерзость! Недалеко то время, когда Цзю привыкнет к этим липко-слащавым фразочкам! Впрочем, он не против был постоять и подышать душистым весенним воздухом, потому что идти в энергичном темпе ребёнка не хватало духу: слегка кололо грудь. Тяньси раскачивался на стуле и довольно потягивался: солнце приятно согревало косточки, хотя и разительно отличалось от жестокого светила Южных земель; совсем скоро он увидит Цю эр, пусть и с ребёнком, который вечно мешался под ногами… Мимо него прошествовала цепь девушек, колеблющихся и легких, — быстрой походкой, со шпильками в волосах, сверкающими нитями вокруг воротничков и красивыми но бесполезными корзинками. Поодаль тянулся Цю эр с тонкой шеей и торчащими ключицами, доули на голове была уродливой и зеленой, сплетенной из свежего камыша. Цепляясь за него, спотыкался мальчишка, шатаясь, как былинка: руки тонкие и прозрачные; головка покачивалась как полевой колокольчик; глаза смотрели порой не по-детски грустно. И все ж Цю эр по-прежнему остается украшением скверного городишка, как полярная звезда удостаивает небо своим сиянием, а пион царствует средь снегов. И день сегодня девственно ясен и приветлив: вьются легкие верткие ласточки, ветви ив прозрачно-пусты, сбросив свой пух. — Ты когда-нибудь молчишь? — Цю эр отмахивается от него и недовольно прибавляет: — Какие ласточки и ивы, что за вздор? Первые еще не прилетели, вторые — никто не посадил. Он насмехается над поэзией, однако в глубине хризолитовых зрачков, прячущихся под шляпой, частенько пробивался интерес и на мгновение превращал его глаза в две блестящие холодные звездочки. — Но это же правда, — он поднимает руки в примирительном жесте и поясняет, — если немного исказить факты и прищуриться… Какая разница, есть тут ивы или нет? Ты же всё понял. — Я понял, что погода хорошая, — Тяньси оживился, но тот хмыкнул и продолжил, — когда встал утром и выглянул в окно. Цю эр, как обычно, говорит либо ничего, либо очаровательные колкости, без которых не был бы собой. — А как же чувство прекрасного, к которому бессознательно стремится каждый человек? Возможно кто-то, кто не голоден. Этот кто-то — не я, — иронично подытожил Цзю. Вслух же он возразил: — Красота обнаруживается сразу и не таит ничего неожиданного. Всего-навсего обещание счастья. — А я знаю иную мудрость: не всем дано видеть красоту, — ответил Тяньси, а Цю эр окинул его пристальным взглядом и холодно усмехнулся, в одном изгибе губ состояло то, что называют прелестью лица. Лицо — свет. И оно, действительно, загорается и гаснет. — Тогда советую спросить посетителя весенних домов: все проститутки окажутся прекрасными. Тяньси со смехом отмел в сторону и это утверждение: — Не та красива, у которой хвалят руку или ногу, а та, у кого весь облик не позволит восхищаться отдельными чертами. Цзю незаметно огляделся: никого нет рядом с ним — ни Нефритовой Леди Бися, ни Ма-гу. Темные глаза смотрели на него, только на него, на грязь, из которой стены не слепишь. — Красота это обман, рекомендательное письмо, заранее обманывающее сердце, — почти выкрикнул он, окружаясь незримой изгородью, опоясываясь колючками. От этих разговоров хотелось только есть. И тяжело вздыхать. Цзю определённо чувствует свою душу посредине груди, овальную, как куриное яйцо. Когда он все-таки тайком чуть глубже вздыхает, это она, как перетянутая струна — лопается. Тяньши странно взглянул на него, будто по-настоящему знал, что такое серьезность: — Да ты прав, в истинной красоте всегда есть изъян, — но изнуренность тут же сменилась бодрым расположением духа, он вновь заулыбался, — впрочем тебе это не грозит! — Что за вздор! — Цю эр стремительно отвернулся, но единый стыдливый взмах ресниц выдал его неуверенность. Тяньси предчувствовал особый сюжетный поворот, но в общем-то довольно распространенный в людских романах о холодных и жестоких красавицах: за измученной циничной натурой Цю эр, как за ширмой, таится нежное и изысканно прозрачное сердце. Конечно, оригинал несколько отступал от книжной версии, но мелочи тем и приятны, что случайны. Он снова и снова вспоминал и наслаждался, как смешивался в Цю эр белый изящный цвет лица и густой алый румянец, и с улыбкой сказал: — Цю эр, твои слова чересчур холодны, учитывая наши отношения. Это заставляет меня чувствовать себя чужим… И какие же у них отношения на сегодняшний день? Нет, правда, Цзю хотел бы знать ответ на вопрос, прежде, чем с ним случится отклонение Ци. Став призраком, он первым делом явится к этому идиоту, а потом и к Ло Бинхэ. О-о-о, он заставит его прилежно учиться и отучит ковыряться в носу! Он втянул воздух сквозь зубы, однако мужчина не унимался, продолжая говорить двусмысленности — прости, ты не видел мою голову? Я потерял её, увидев тебя — Если найду, я закопаю ее или утоплю! — прямо посреди улицы, спасибо, что не в колокол бил. — Тяньси, может быть, хватит повторять одну шутку по нескольку раз? — они всего-то провели вечер в таверне, что этот дурак себе представил? Некоторым людям просто не стоит читать книги и подстегивать своё воображение. Все эти разговоры о красоте — сущий вздор! Ее не взвесишь, ей не набьешь брюхо — просто бесполезина. Красота становится счастьем в двух случаях: когда ее нет и когда нет ничего кроме нее. Ло Бинхэ как раз просил у гэгэ рисовую булочку, когда ему почудилось что-то недоброе — тень подозрения и страха коснулась его души. Он пытливо посмотрел в лицо господина, но тот ничего не сказал ему и вскоре продолжил любезничать с Цзю-гэ, а тот отвечать ему задумчивым наклоном губ. К тому же на монстре было нарядное одеяние — и это в будний день! Это было прямо поразительно для Ло Бинхэ, у него самого имелся один верхний теплый халат для непогоды — «тот, другой» — и больше ничего. Вообще господин выглядел, конечно, наряднее Цзю-гэ, но тот был во сто раз красивее и благороднее этого людоеда, а ходил в обносках. Чем больше он глядел на это дивное диво, тем измочаленней казались ему их наряды и тем чаще он дергал Цзю-гэ, прося заканчивать разговор и возвращаться. Когда наступила пора прощаться, Тяньси впервые наклонился, подал руку зверьку, настороженно сверкающему темными глазами, и слегка пожал маленькую, испачканную от постоянной возни в грязи ручку. Мальчишка, вжав голову в плечи, не понял, что это означает, и отошёл смущенный за своего гэгэ. По крайней мере, не будет мешать им, наблюдая своим цепким взглядом. Это было любопытно, два разных — только идиот поверит, что они братья — человека и те же привычки: взгляды, упорствующие в землю, неуклюжая и неестественная манера общения, часто отсутствующее и печальное выражение лиц, когда кажется, что никто не смотрит. Ло Бинхэ находился под впечатлением от рукопожатия до вечера, не сопротивлялся умыванию, а потом вдруг брякнул: — Гэгэ, мне кажется, этот господин — демон! — Шэнь Цзю вздыхает, потому что в их округе демонов точно нет и не было, они живут довольно далеко от Приграничных земель. — Я слышал, как лаонян Ли рассказывала, как споткнулась о свою белую кошку дома и выронила палочки, а Фэнь-сюн шел зачерпнуть гнилой воды из пня в полночь, ему надо было свести бородавки, и… Зверь глубоко втянул носом воздух и собирался было продолжить, но его поток чепухи перебил Цзю: — Я же говорил не слушать тебе глупые истории старухи, — все знают, что у бабки не все в порядке с головой, даже кошки нет дома! —Демон не глуп, он не нападёт средь бела дня, в людном месте. И хватит следить за Тяньси!.. — Но… Ло Бинхэ весь беспокойная энергия, ци оседает на ладони Цзю, когда он успокаивающе гладит Зверя по волосам. — Никому не угрожает опасность. Лучше бы подумал о себе, — он ткнул пальцем в чистый лист, — потому что я не вижу твоих иероглифов. В поднятых глазах застенчивость хорошего воспитания, щеки приобрели цвет розового заката. Он со страдальческими — очень преувеличенными — стонами начинает неуклюжее письмо: кисть, следом за ней рукав — мудрое изречение превращается в черную реку. Бинхэ взглядывает из-под волнистой челкой так невинно, что любой бы постыдился делать замечание. Тогда Цзю отворачивается и тянет того за ухо со словами: ещё раз так сделаешь — я тебя выпорю! Терпение — это добродетель. И вопреки расхожему мнению, Шэнь Цзю — довольно добродетельный человек. Ло Бинхэ остаётся потирать бедное ухо и писать скучные прописи на виду, чтобы гэгэ непрестанно подходил и проверял качество линий и палочек, которые он безнадежно старается сделать похожими на иероглифы. Получается что ни краб, то сплющенное солнце. Цзю-гэ слегка покашливает позади, пьет кипяченую воду и жалуется на чай: — Ты купил чертову солому, Зверь… , — но Ло Бинхэ не слушает его, не хочет получить еще одну затрещину — больно рука у Цзю-гэ тяжелая. Один раз огрызнулся, мол, чай — это всего лишь сок листьев, хватило на орехи и осталось. Гэгэ продолжает кашлять и ночью, во сне, влажно и натужно, однако утром покрикивает на Бинхэ не лезть не в свое дело. В голосе нет злобы или привычного утреннего недовольства — Цзю-гэ любил поспать подольше, но неизменно вставал на рассвете — только хриплая усталость, царапающая всё тело. Он простудился как-то вечером, вспоминает Ло Бинхэ, когда стирал их одежду в ручье неподалеку и потом, мокрую, тащил на спине домой. Цзю-гэ вернулся весь взмокший от пота и воды; на улице дул ветер. Он лег отдохнуть и проснулся к обеду следующего дня, перепугав Бинхэ до нервной икоты. Болезнь всех прачек — кашель — потом грудные боли, однако Цзю отмахнулся, прибавив, что вылечится сам. Прошла неделя, Ло Бинхэ с ужасом понял: не вылечился. У них не так много денег, чтобы думать о лекарстве. Поэтому, когда гэгэ уходит на работу в город, Бинхэ провожает его узкую спину до поворота, где растет раскидистый дуб и уже не видно путников, и стремглав бежит в другую сторону. Туда Цзю-гэ запрещал ему бегать, сверкал глазами так страшно и угрожал, что хорошенько выпорет, если узнает; и прибавлял, будто уже знал заранее, чтобы Бинхэ хорошо мел тропинку и порог, мол, следы многое могут сказать. Однако дважды Бинхэ заглядывал в это чудесное место и дважды подметал вокруг хижины так усердно, что ел пыль вместо обеда. А Цзю-гэ как-то очень мудрено хмыкал и обязательно вечером давал ему подзатыльник за сущий пустяк. Противоположная дорога, петляя вдоль леса, вела его к бродячей ярмарке. Обычно он бегал туда смотреть на блошиный цирк, в котором блохи таскали маленькие повозки, как вьючные мулы, и на фокусы бродячего заклинателя. Делал он их просто ужасно! Цзю-гэ как-то показал ему настоящее заклинательство: поднял все опавшие листья и цветы в воздух и заставил их танцевать разные фигуры. В этот раз он прибежал с иной целью — быстро разбогатеть, как герои тех историй, какие читает ему на ночь гэгэ. Правда, всё это сопровождается ворчанием, будто бы никто в такой бред в жизни не поверит… А Ло Бинхэ верил: они непременно разбогатеют! Просто Цзю-гэ не умеет рассказывать сказки. На ярмарке было одно хитрое состязание, однако и награда выглядела солидной, как раз, чтобы «приманить всех простофиль округи и тебя в том числе, Зверь». Цзю-гэ достаточно было одного раза взглянуть и понять вещи наизнанку, но он-то — мудрый, ему не пристало в такое играть. На столе лежали всякие конфетницы и добротные коробки, а задача состояла в том, чтобы бросать монеты в сторону этих предметов. Тот из них, на котором монета задерживалась, переходил в собственность счастливчика. Ло Бинхэ вскоре заметил, что у коробок были выпуклые крышки, вдобавок оклеенные чем-то очень скользким, — монета всегда соскальзывала. Однако зачем ему дан ум? Цзю-гэ часто повторял это с полувздохом и возводил очи к небесам. Бинхэ усердно учился хитрому трюку, на время забыл о прописях и таки наловчился бросать монету по-особенному изворотливо. Когда же ему удалось выиграть большую коробку, почти тут же к Бинхэ подошел мужчина со спиной тигра и поясницей медведя и просипел в ухо: — Сматывайся, говнюк. Ло Бинхэ выполнил просьбу, ведь Цзю-гэ научил его почтению к старшим. А содержимое коробки, когда он развернул её, присев под деревом, оказалось либо несъедобным, либо ненужным: намертво окаменевшим или трухлявым. И никаких обещанных денег там отродясь не лежало — все-таки гэгэ оказался прав. Но сказкам Ло Бинхэ всё равно остался верен. Просто не повезло, подумаешь!