О такой любви не пишут

Весь день шел холодный дождь. Накануне вечером с запада надвигались темные дождевые тучи, оттуда изредка потягивало влагой. Кашель как будто бы само собой прекратился, а вот косточки, наоборот, стало ломить. В общем, Цзю сразу понял, что работа предстоит хуже некуда. Иногда хотелось в порыве гнева скомкать и выбросить какую-нибудь простынь, но это только прибавило бы ему стирки. В этом дне только одно и было хорошо, что он задарма поест на чужой свадьбе. Оказалось, и от Тяньси бывает раз в год польза! В городе он свел знакомство со всеми чиновниками да торговцами, знал последние слухи и бывал вхож в каждый дом. Они столкнулись рано поутру и, по словам Тяньси, совершенно неожиданно. Цзю уныло перетаскивал свои корзины с заказанным бельем под крышу, мужчина же слонялся без дела. — Какая встреча, Цю эр! Цзю уж было заскучал, все-таки, когда дураков много — плохо, а когда нет ни одного — тоже чего-то не хватает. — И правда. Обычно мы встречаемся только у городских ворот, на рынке, на пристани и на улицах, — Цзю кинул опасливый взгляд на мужчину, потому что шагал Тяньси так стремительно и решительно, будто пересекал море с горой под мышкой. Вышло это у Цзю, случайно, по привычке, — вечная необходимость не забывать об опасности в покое. Тяньси это увидел прекрасно, но не высказал того. Вдалеке первое утро хлопнуло первой дверью. — Я хотел сказать, — Цзю сосредоточился на завязывании косынки, — какой же стыд! — было бы странно, если бы мы ни разу не пересеклись. Губы Тяньси растянулись в полуулыбку; тот изгиб рта, который Бинхэ шепотом называл "демоническим". По мнению Цзю, тот, кто не ездил на нем, как на лошади, не оскорблял всеми ужасами слов — которых ждёшь! — уже неплохой человек. Или демон. — Ты не поверишь, Цю Эр, как отрадно тебя слушать, — на этих словах он поднес руку к сердцу. — Кажется, что в моей душе, где сотни лет шли дожди, вечная мерзлота оттаяла и превратилась в сочные леса! Поистине, сердце трепещет, что персика нежный цветок и т.д. Цзю возвел очи к небу и даже расчувствовался. В случае чего, нет основания опасаться недостатка по части страстности у этого идиота. — Знаешь, тебе пора перестать читать любовные романы, — Цзю размял спину, хрустя всеми костями. Тяньси между тем облокотился на стену и обратил смеющийся взгляд на него. — Это вредно для здоровья. И приводит к слепоте. Зазеваешься и тебя ограбят, изобьют, продадут, зарежут, съедят. Лучше молодости, как над мертвым, спеть над собой, потому что счастливых концов на всех не хватит. — Ты слишком непреклонен к таким несерьезным вещицам, — выражение лица Таньси было умиротворенным как у монаха. Или умалишенного, привыкнувшего к благополучной жизни. Цзю хмыкнул — словно подавился костью и выкашлял. — Чтение несомненно полезно, но не надо топить свой разум во всяком романтичном вздоре. — А мне кажется, любовь всегда восхищает, Цю эр, — тихо возразил он, впрочем, необыкновенная сосредоточенность быстро сменилась мальчишеским шкодливым весельем, — кстати об этом, не хотел бы ты сходить со мной на свадьбу? Корзина едва не выскользнула из рук Цзю. Очередной день из тех "всё, как всегда, в покое, чтоб он провалился". — На свадьбу? — ему пора бы привыкнуть к странным фразам Тяньси, которые тот иногда так ляпнет, что стыдно приходилось Цзю. — Будто меня там ждут… Тяньси притворно оскорбился: — Это всё что тебя волнует, Цю эр? А как же моя компания? Знай, я всегда тебе рад! Что-то теплое разливается в груди Цзю, и он сглатывает то, что, как ему кажется, может быть мокротой или чем-то похожим на сентиментальность. Вообще он кое-что слышал о предстоящем торжестве от Зверя. Мальчишка рассказывал об этом за ужином, а после заваливал вопросами, на которые детям его возраста не стоило знать ответов. Потом Цзю окончательно рассвирепел, исключительно в воспитательных целях, и ткнул его в прописи, чтобы "не повадно было". Пусть мальчишка потирает уши и проклинает в сердцах Цзю, недовольно разлоктившись за столом. Ни к чему ему знать, как молодые красотки ублажают дряхлых стариков в спальне. Каково это — не владеть своим телом. Цзю цокнул и, сложив руки на груди, сказал: — Если там будут сытно кормить, то я подумаю. На полный желудок Шэнь Цзю мог бы изобразить радушного гостя и даже выслушать рассуждения Тяньси о том, как герои из весенней книжки скрытно посылали осенние волны на протяжении десяти глав. Если пораскинуть умом, а не растрачивать его на лепку маньтоу из грязи и беспричинные слезы, как Зверь, то приличное одеяние он себе легко устроит. В мешочке цянькунь найдутся подсохшие румяна, белила и помадка, оставшиеся с тех времен, когда учитель У Янцзы таскал за собой Цзю по борделям и притонам. А в прачечной отыщется ладно скроенная одежда. Вечерело, явился Тяньси. Покрой его одеяния был прост, но роскошен; вырез на груди открыт намного больше, нежели позволяли приличия — богатство дает спокойствие как дарование. В прачечной к назначенной страже остался один Цзю, потому как, отпросившись на неделе, собрал множество заказов белья, а теперь стирал столько, сколько могли выдержать руки. Цзю к этому времени уже переодевался в углу, за огромной кучей корзин. Раньше их еще как-то старались складывать в аккуратные стопки, но достаточно быстро забросили эту бесполезную затею. С ледяными ногами в мокрых башмаках совсем не думается о сортировке корзин - брали там, где бросили. Плечи Цзю невольно содрогнулись от ветра. — Отвратительная погода, — заполнил тишину он, потому что терпеть не мог дождь и унылую покойницкую тишину, которую он привносил. В дождливую погоду всегда кажется, что вот-вот вспомнится что-то мрачное. — Да нет, напротив, точно музыка какая-то: небо, закат…, — голос Тяньси прозвучал мелодично и немного нараспев, с южным акцентом. Насчет говора Цзю не сомневался, он бывал в тех краях с Ци-гэ. В общем, где-то близко к границе с Демоническим царством. Цзю недоуменно кинул взгляд на дверной проем, дождь поутих, его сменила противная изморось, и продолжил завязывать халат: — Неужели тебе нравится мокнуть под дождем? — Нет, конечно, Цю эр, это мало кому нравится, — потом Цзю скорее увидел, нежели услышал задумчивую усмешку, — но я все чаще убеждаюсь, что погода в нас, а дождь просто идёт. — Ладно, я просто так тебя спросил, — Цзю закашлялся, вдохнув сыпучих румян, а после повнимательнее вгляделся в осколок зеркальца — не переборщил ли? — Я тебя не слушаю — ты меня в тоску вгоняешь. Тяньси рассмеялся. Цзю нахмурился. Они условились встретиться в назначенный час, так, почему же этот болван явился много раньше? Цзю терпеть не может всякие загадки. С семейкой Цю все было ясно: Цю Цзянло приходил, чтобы избить его до крови, а Цю Хайтан после — чтобы, как дуреха, поулыбаться, глядя на "неуклюжего" слугу. Она была исполнена милосердия, не отказывала нищим в подаянии и всём таком, но не возвышалась до умения понимать. Тяньси тем временем стал напевать простенький, но цепляющий слух мотивчик. Дождь был и прошел. Пахнет пионами, соблазненный ветер дует в Нефритовый зал. — Ну, думаю, здесь уже ничего не попишешь, — пробормотал себе под нос Цзю и вышел. Тяньси прервался, задумавшись, конечно же, над очередной лихой любезностью, полной романтического всплеска. — Слов не хватит описать красу…, — пропел он, положа руку на сердце. Казалось, он был искренне потрясен его видом. — Тогда вовсе молчи, — смутился Цзю, не зная куда себя деть. — Не ищи Пэнлай за далью гор, ведь бессмертный — перед тобой, — и мужчина заразительно рассмеялся. Цзю тоже улыбнулся в рукав, но не преминул отчитать Тяньси: — Надеюсь, после такой глупости, ты начнешь читать умные книги, — на что тот согласился, и они заговорили о свадьбе. Торжество по всем видам выходило скандальное: молодая красотка и старик. Она была наложницей советника Вана, тот души в ней не чаял, пока девица не обронила какое-то необдуманное слово. Господин, как водится, начал к ней охладевать и мало-помалу охладел совсем. Девице оставалось только и делать, что длинно вздыхать да коротко охать. Когда нашелся почтенный человек, который пожелал взять ее замуж, Ван уступил ее за сотню тысяч связок монет. Старый торговец нитками был богат. Неудивительно, что обе стороны быстро поладили и, как принято, обменялись подарками. — …Только она слишком молода для такого старика да ещё мордоворота: кишки толстые, голова круглая — одним словом, толстяк. Всё это — отвратительно, — хмыкнул Цю эр. Губы, как говорится, в смех, брови — в гнев. Тяньси заметил, что Цю эр тоже был молод под всем этим слоем грязи и пыли, глаза у него казались зеленее в свете свечей и полны старой затаенной злобой, тенью от чьей-то тени, — из-за них он и выглядел гораздо старше своего. Волосы у него были густые, обкорнанные. Обыкновенно они сурово прятались под косынкой, некрасивой, завязанной под самым затылком вместе с несколькими короткими прядями. На свадьбе он сидел тихо, поднимал бокалы, словом, вел себя как все. Иногда Цю эр, правда, поворачивался и глядел на него с недоуменным, болезненным выражением. Когда они вышли, начинало уже смеркаться. Дождь кончился, небо почти очистилось от облаков: кое-где начинали мигать звезды. Сумерки замедлялись зарей, она медленно затухала на западе. Коротко вздохнув, Цзю немедленно отругал себя. Толку-то возмущаться на несправедливость, когда у самого полным полно житейских проблем. Судя по погоде, им со Зверем надо готовиться к холодной ясной ночи. И все-таки он был недоволен, словно потерял что-то. — Это совсем не похоже на роман, не так ли? — бескровно улыбнулся Цзю, будто бы с души сдернули кожу. Этот господин в душе поздравил себя. Он был доволен. Его повелительная осанка ясно говорила об этом. Когда же новобрачная подняла покрывало и увидела седые волосы и бороду мужа, она в тайне прокляла свою судьбу. Тяньси бросил на него задумчивый взгляд: — Я и не ожидал, что это будет похоже. Я уже давно не преувеличиваю достоинства людей, — и, поразмыслив, прибавил, — но, признаю, ваши книги по-своему хороши. Вот эти-то "ваши" и отвлекло Цзю — редко, какой человек так причудливо изъясняется. Будто до сегодняшнего дня он только и делал, что взвешивал хворост, вместо того, чтобы готовить пищу. Цзю как раз собирался полюбопытствовать о "наших книгах" у Тяньси, но какой-то грязный мальчишка дернул его за халат так, что слова застряли у него меж зубов. Эй, поосторожней! Мне этот халат еще возвращать! С Цзю спустят три шкуры, случись что с этими красивыми тряпками. Он узнал в мальчишке мелкого дружка Зверя, того, бородавочного. Они частенько играли в цзяньцзы в подворотнях или рыли ямки в земле, испытывая громадное наслаждение. В общем, было замечательно, что у Зверя появился друг, но было бы еще замечательней, если бы он прошел мимо. — Старший братец Бинхэ, старший братец Бинхэ! — кажется, Цзю припоминает, — Фэн-сюн еле ворочает языком из-за сбившегося дыхания. Через весь город бежал сюда, что ли? — Там… — неопределенно машет рукой в сторону. Глазищи — огромные блюдца. Напуганные. Цзю подобрался, будто бы его подстерегает чиж. — Да что такое? Говори внятно! — выругался он. Очень уж вся эта ситуация напоминала прошлое и то, при каких обстоятельствах он очутился в доме Цю. От ребенка он узнал, что Зверь убежал на Ярмарку, "заработать много-много монет". Вот простофиля! Цзю беззастенчиво усмехается. Мальчишка еще долго продолжал лепетать про какой-то выигрыш, демонов на опушке леса, недалеко от проселочной дороги. Весь рассказ он завершил душераздирающими рыданиями, которые Цзю называл про себя "слезами по хотению". Только этого не хватало для спокойного вечера. — А где тогда Ло Бинхэ? — Цзю мало заботят детские завывания: как известно, на мельницу слезы не льются. — Там была такая неразбериха, — заблажил Фэн-сюн, — что я потерял его из виду… Досадно. Цзю только свыкся с мыслью, что мальчишку придется оставить, как тот пропал — поистине: старик потерял лошадь, кто знает, беда это или удача. В первое мгновение Цзю как будто бы обрадовался, и в ответ — тяжесть в голове, как когда он вспоминает, что у них за душой четыре горсти риса: Зверь-то такой невыносимо глупенький, милый и наивный. Он ругается себе под нос: — Вот ведь мелкий недотепа, — затем он повернулся к Тяньси лицом и проговорил быстро и тихо, — ладно, я пойду поищу его, один ведь точно не надет север. Вечно Шэнь Цзю больше всех надо! Вид у Тяньси, хоть и был растерянный, но, будь рядом табурет, мужчина пододвинул бы его и уселся. К сожалению, их встреча сегодня прошла напрасно. Цзю жаль "необычайное волнение", в котором весь вечер признавался Тяньси, но не от всего сердца и прочее и прочее. Сострадаю, но ничем не могу помочь. В хижине под половицами он впервые за месяц, или около того, вытащил завернутый в плащ меч и увесистую стопку талисманов. Большинство из были бесполезными, как, например, талисман, делающий невидимыми ненужные вещи. Меч Цзю вовсе ему не принадлежал, считал его пустым местом и приказы выполнять не спешил. Казалось, ему была приятнее компания Зверя: рядом с мальчишкой меч и сиял ярче, и становился легче. Ну, волшебные вещи на то и волшебные, что работают всегда не так, как следует, и показывают свой нрав. Ещё под половицами Цзю спрятал драгоценные подарки Тяньси. Барахло, но симпатичное — продать. Стояла непривычная тишина; комната казалась наспех составленной, будто набросанной в черновике. Книга осталась лежать раскрытой на столе на закладке, которую оставил Цзю, уходя; прописи, тушечница и кисть остались в беспорядке, будто Зверь выскочил на улицу "чуть-чуть поглядеть на ящерицу, Гэ". Цзю почти три месяца не оставался сам с собой наедине без прилипчивого мальчишки, который заполняет собой весь дом и двор. Шэнь Цзю любил одиночество, или убедил себя, что ему так лучше. Он наскоро подпоясался мечом, засунул за отвороты халата талисманы и торопливым шагом направился по проселочной дороге к той поляне, о которой говорил Фэн-сюн. Сумерки потускнели, когда Цзю дошел до места; в полукружье деревьев там и тут в беспорядке лежали тряпицы и клочки бумаги, смешавшиеся в грязи с прошлогодними листьями каштанов, дубов, тутовых деревьев. Рядом он разглядел следы; вдоль лужи, в которой плескалась стая перелетных уток, пролегала скверно протоптанная тропинка. Она углублялась в чащу тутового кустарника. Откровенно говоря Цзю предпочел бы не заходить в этот темный лес. Наступала ночь, и в тумане начинало мерещиться какое-то причудливое марево. Впервые за несколько месяцев он ощутил горький привкус злого умысла. Раз уж подвернулась такая возможность, может быть, оставить мальчишку? Может, Цзю будет менее несчастным, став вновь одиночкой? Всё-таки сытый голодному не приятель: ребенок сыт, взрослый голоден. Если бы не бесталанный Зверь, Цзю давно бы перебрался в другие места, где кошельки толще, а люди простодушнее. Как и Шиу, Ло Бинхэ подведет его под беду. Но Шиу, грязный сукин сын, заслуживал смерти, а Ло Бинхэ… И зачем красоту, милые глаза бог дает слабым, несчастным детям, зачем они так нравятся всяким. Вспомнив честное и доброе лицо, Шэнь Цзю невольно ощутил укол вины. Раз уж Цзю не смог пройти мимо тогда, на улице, то и сейчас придется спасать Зверя — сам-то он рохля, что разваренная рисовая каша. В любом случае придется лишиться либо покоя, либо добродетели! До опушки Цзю торопливо добирался по темноте. После же долго откашливается от соленого ветра в легких, опираясь на дерево и жалея, что вообще использовал цингун. Он шел наудачу, так как дождь размыл землю и смыл следы. Его огненный талисман гаснет меж пальцев с тонким противным свистом — Цзю так и не научился их сносно рисовать, поэтому получалось так себе: то сыпались разноцветные искры, то стояло столбом зеленое пламя. Тропа медленно, но неуклонно стала погружаться во мрак. В кронах вздыхал северный ветер, перешептывались листья. На самом деле Цзю понятия не имел, где искать Зверя. Он не отказался бы сейчас от волшебного зеркальца или помощи горного духа, который только тем и занимается, что превращает в сказках дубовые листья в тутовые. Ни одна из его мыслей не была окончательной. Мгновениями Цзю охватывала дрожь. Глубоко задумавшись, он медленно пробирался сквозь колючий кустарник с мечом наизготовку. Лес ему совершенно не нравился, будто здешние деревья больше обычных чувствовали, что делается вокруг. Все тучи поразнесло, но было темно, что не видно руки перед лицом, поэтому Цзю не заметил как наткнулся на нечто живое, удивленно охнувшее. Чужое ровное дыхание крепко прижалось к Цзю. Он вспомнил подвал, свои руки, прикрывавшие голову. Цю Цзяньло тогда жутко хохотал и все намеревался отнять их от лица, выкручивал. Цзю закричал. Однако с губ не сорвалось ни звука, крик упал в нутро, как камень в колодец. Твоё счастье, что ты нравишься Тан-эр! Я-то прекрасно вижу, что из грязи стены не слепишь, ха-ха! Ци-гэ не придет. Руки неизвестного хотели придержать его за талию, но Цзю извернулся, почти споткнулся, небрежно взмахнув мечом; он не отскочил, как следовало бы, а отчаянно схватил рукоять меча двумя руками и направил острие на тень. Это было настолько неумелое цзяньшу, что У Яньцзы дал бы Цзю затрещину и проломил голову. — Ах, Цю эр, пощади. Ты всегда рубишь сгоряча! Конечно же, кто бы сомневался. Цзю каждый день видел воочию, что Тяньси был чрезвычайно своенравным. — Тяньси?! — О, Цзю надеется, что ярости в его глазах достаточно, чтобы прошить мужчину насквозь. Гораздо больше, чем ужаса. — Чтоб тебя!.. Зачем ты следуешь за мной? Это было жутковато. Шэнь Цзю вырос, стал заклинателем, как и желал, только вот никто не говорил, что страхи вырастают тоже. — О-о, есть множество причин и первая — ты, конечно же! — мужчина вовсе не выглядел испуганным. Ничуточки. При свете талисмана в глубине темных зрачков плясали предательские угольки предвкушения. Выглядело, как и звучало: просто тошнотворно. Глаза и голос, это слишком много сразу, поэтому Цзю отвернулся и убрал меч в ножны дрожащими руками. — А вторая? Тяньси укоряюще вздохнул: — Естественно, ради тебя. Это-то и сбивает с толку! Судя по опыту Цзю, люди никогда не бывают дружелюбными без причины. — Третья причина также ради тебя! Но чего хотел Тяньси, Цзю не знал. Он ничего не сделал, но что-то, судя по довольной улыбке мужчины, сделалось без тени и эха. Губы Цзю дрожали и силились что-то проговорить; какая-то странная и дерганая улыбка кривила их. Наконец он собрался: — И какими же добродетелями и талантами я обладаю, чтобы ты пристал ко мне, как репей? – У тебя есть и то, и другое, почему ты не можешь быть достоин моей компании? — глаза Цзю гневно блеснули. Тяньси продолжил нежным голосом, будто бы Цзю заставил его раскаяться — какая шутка! — Хорошо, хорошо. Мы просто болтаем, Цю эр. Почему ты так злишься? Потому что клятвы крылаты. Что-то в его лице, видимо, дрогнуло, потому что Тяньси наконец-то заткнулся. Цзю выдали глаза, в них-то вся и проблема. Еще Цю Цзяньло бывало хохотал в голос, мол, весьма забавный малец, ударишь — зарычит, а глаза заливисто кричат. Подлесок больше не мешал идти, но деревья росли так тесно, то и дело выпрастывая суки, что впереди ничего нельзя было разглядеть. — О-о, эта та чудесная полянка, где мы встретились впервые? — все-таки Тяньси следовал за ним. Ни хруста ветки, ни запыхавшегося голоса. — А ты помнишь, что…, ладно, молчу-молчу. Однако он не смог удержаться, — как и всегда! — от неуместной лести, да такой, что Цзю поперхнулся и закашлялся: — Твой взор — печать на моих устах. Здесь, на этом самом месте этот безумец — невозможный — резкий — самовлюблённый — обаятельный — сказал Цзю, только что познакомившись: "Какие прелестные глаза! Сколько я не смотрю, я никак не могу охватить их взглядом!". Цзю откашлялся и ответил неверным тоном: — Чего ты хочешь на самом деле, а? — по существу в Цзю нет ничего кроме сердца и внутренностей. Больное тело с удушливым кашлем, с несносною, ничем не вызываемою одышкой, с постоянно усиливающимися колотьями сердца. — Честно? Мне не хочется терять такого замечательного собеседника, как ты, Цю эр! — воскликнул Тяньси, а потом понизил голос, хотя тон его и оставался лукавым, — но, знаешь, идти в логово к демонам… Не то, чтобы я не уверен в твоих силах, однако соприкосновение со смертью — скверное времяпрепровождение. Ищут шестого чувства обыкновенно люди, не подозревающие о существовании собственных пяти. Однако это несуществующее чувство подсказывало Цзю, что Тяньси знал о чем говорил. — Бывало и похуже, — бросил он и продолжил путь. Даже потребуй кто взамен его жизнь, это не было бы чрезмерным. — Это не значит, что тебе следует искать этих ощущений, — не унимался Тяньси, а все больше и больше приставал. А тревога в Цзю, какая-то ищущая, неопределенная, печальная тревога, все не утихала, что он не вытерпел. — Да, ты прав! — Цзю резко остановился и сердито воскликнул. Возможно слишком эмоционально, ну и пускай! Все эти задушевные разговоры стали порядком раздражать его. Не бьет — и хорошо, задаривает бесполезными подарками — замечательно! А вот этого не надо. Лезть со своей жалостью. — Только никто меня не держит: я хочу, я иду и кóнчено! Обыкновенно это просто — кóнчено. Плевать, что Тяньси там высмотрел в его "ослепительных" глазах — так внимательно он пялился. Цзю все может легко отрицать, ведь взгляд не поймаешь на слове! Взгляд юноши вопреки словам, полным горького раздражения, горел колючей насмешкой. У Цю эр была прескверная привычка: смеяться, когда дела совсем плохи. По опыту Тяньси, громче смеялись те люди, которые не заплакали горе; но смеяться, ведь лучше, чем вопить дурным голосом. Особенно, если и то и другое бесполезно. И вот, прелестное непокорное выражение растаяло как свеча. Тяньси внимательно наблюдал за Цю эр. Юноша все еще стоял и смотрел на него; затем, молча пожав плечами, сгорбленными — они всегда едва заметно склонены ниц —отправился. Уголки его прелестных губ стремительно упали вниз камнями, стреляными ласточками. Ночь стояла тихая, ни шороха, ни дуновения. Всё молчало в темноте. Было сыро и зябко. — Ладно, пошли уже, — глухо бросил Цзю, гневно сдувая со лба волосы. Что тут думать да мусолить одно и то же? Как говорится, трижды по семь — двадцать один. — Ло Бинхэ еще должен получить порцию розг. У меня руки чешутся. Губы Тяньси растянулись в полуулыбке. Всё-таки, хоть он и видел мальчонку от силы пару раз, тот не боялся Цю Эр. Потирал уши и затылок, любил реветь попусту, но следовал вприпрыжку за своим гэгэ. При всех вежливо обращался к нему не иначе как к уважаемому старшему брату. Если прилипала отсутствовал в начале их разговора, то он непременно объявлялся к прощанию. В его взгляде была та же звериная печаль Цю Эр, но в осанке не было смирения, свойственного побирушкам или презренным сироткам, этого почти демонического предчувствия: готовности к неприятностям и к боли. — Куда они могли отправиться? — недовольно пробормотал Цзю, озираясь по сторонам. Последнее, чем он хотел заниматься ночью, это продрогнуть до костей, не выспаться и стоптать башмаки, — Чтоб их!.. В округе есть парочка пещер и даже одна гробница, но там только пыль… — О, я думаю это не важно, — Тяньси легкой походкой, будто на прогулке с Императором, прошелся до лещины, запросто раздвинул ветви кустарника и указал на костер. — Демоны не любят прятки. Ага, а ещё нападают только на приграничные земли, не похищают детей, потому что, как говорил У Янцзы, "в них нечего жрать". Цзю внезапно стало так тошно от их со Зверем невезения, что впору было громко застонать. Он, конечно, в судьбу не верил. Но совпадения надоели. Зверь — Тяньси заметил его первым и указал на “лохматого мальчонку” — смирно посиживал, привязанный к дереву, увлеченно грыз сухую булочку. Оказывается, похищения — это выгодно, зря он так спешил. Цзю решает не сторожить пень в ожидании зайца, а напасть исподтишка, пока жертва расслаблена, и ударить на лету точно туда, куда и следовало. Как учил У Янцзы: ноги не приминают травы, твердая рука. — А если собьюсь? — Я думаю, тогда ты издохнешь, — по опыту Цзю, У Яньцзы не умел шутить. Мечи скрестились, высекая искры, звон наполнил воздух. Как говорил У Янцзы, начались расшаркивания. Цзянь, жалобно звякнув, отскочил от толстой шкуры демона-ящера, потому что Цзю был худой как "сраная жердь, неясно в чем Ци держится". Он сбил ритм, но, танцуя, успел вывернуться. — Тяньлан-цзюнь! — демон, то ли свинья, то ли кабан громко хрюкнул, почти взвизгнул, обращая на себя внимание в сутолоке. Он подтащил Зверя, ухватив его за ворот халата, ближе к костру; при виде Цзю тот перестал хныкать и благоговейно воззрился на него. При этом мальчишка крепко держался недоеденной булки. — Отдавай трон владыки демонов в обмен на сына! — Кому? — откликнулся Тяньси, подняв брови, — Тебе? — он сложил руки на груди, взмахнув рукавами. Выражение лица у него колебалось, как отражение в воде: смесь презрения и изумления. — Право слово, ты чересчур уродлив. Цзю растерянно оглянулся на Тяньси, тяжело дыша, и подумал, что поступь его судьбы, если она в самом деле существовала... немного споткнулась. Впредь стоит избегать уличных знакомств. Это касается неумытых детей и мужчин-полуночников. — Тяньлан-Цзюнь?— Цзю уставился на говорившего демона, ожидая вразумительного ответа. Зверь не вовремя открыл рот и что-то промямлил, поэтому демон грубо встряхнул его за ворот, хрюкнув: — Да замолчишь ты наконец, паршивый мерзавец! Цзю перевел взгляд на Зверя, тот находился в том состоянии потрясения, которое вытесняет душу из тела. Перед глазами на мгновение на месте лица Ло Бинхэ проступило лицо мальчишки-служки Цю Цзяньло — изумленное, непонимающее, — и звучал его голос: "У кого танхула? Господин изволит танхулу". Мальчишку Цю Цзяньло избил ни за что ни про что. Они ужинали в роскошной зале, ждали Тян эр; она не явилась, сославшись на головную боль. Был хороший вечер. Служка раболепно передавал блюда, не прицепиться. И вдруг в крысиных глазах Цю сверкнуло какое-то тупое, злобное раздражение псины. Он сказал что-то про вино — Цзю помнил отчетливо. Неопытный мальчишка, понятное дело, немного засуетился, поздно открыл рот, чтобы ответить, и тут он ударил. Цзю не закричал, потому что Цю Цзяньло не выносил шума, возни и всяких вещей в этом роде. Он ударил его девять раз. Цзю молчал и думал о сущей глупости, лишь бы изо рта не вылез непрожеванный крик. Например, что стоило бы остановиться на шести ударах, потому что "шестерка" — это звучит гармонично и плавно. Но девять — тоже счастливое число. Потом Цю Цзяньло вышел, а служка, шатаясь, уселся на колени и сказал ужасную нелепицу: "У кого танхула? Господин изволит танхулу". И это лицо и невинно изогнутый рот. Глаза напоминали затянутую мыльной пеной воду. — Эй, ты дурак что ли!? — от возмущения боров поднял вверх с испытующим видом свое рыло и хрюкнул громче обыкновенного. — Что за негодная страна, где гладкие морды мнят себя ровней демонам и думают, что все им обязаны разжевывать прописные истины! Тяньлан-Цзюнь прямо перед тобой, чучело ты непонятливое! Цзю и посмотрел, как ему велели, прямо перед собой, то есть опять на говорившую свинью. Демон оскорбился не на шутку таким замечанием: — Так просто говорят, дурья башка! Ты не можешь отличить верх, низ, лево и право?! Раз Зверь — мелкий демоненок, то единственный человек здесь, кроме него — тончайшая нить от физического недоверия до отвращения — Тяньси. — А ты? — он повернулся и, казалось, застыл и окаменел в каком-то быстром движении; зубы Цзю клацнули от гнева, получился вздох и всхлип одновременно. — Ты что скажешь? Было неприятно сознавать себя дураком. Даже Зверь оказался умнее его со своими присказками о сумасшедшей лаонян Ли и ее ощипанной кошке. Вроде отчитаешь его, сидит тихо, а потом упорно, шепотом: "всё-таки, Гэ, я уверен, он — демон". Цзю ещё отмахивался, мол, ничего-то глупый ребенок знать не знает. — Цю Эр, — юноша повернулся. У него круги под дивными большими глазами, растрепанные волосы. Пустой взгляд, казавшийся лоханью с тиной. Ну просто приятное совпадение, что люди не умеют убивать взглядом. Между тем Цзю скривился, проглатывая обиду, как горькое снадобье: — Тяньлан-Цзюнь, Тяньси… Ты недалеко ушел, — с презрением заметил он, презрение было для того, чтобы скрыть, каким дураком Цзю себя почувствовал, — мог бы представиться по-оригинальней. — Ещё бы! Наш господин всегда так делает! — выпалил задыхаясь от страха и почтения другой демон с головой льва-стража, глаза два храмовых колокола. Ящер предостерегающе зашипел на него: — Бывший господин — ты хотел сказать. Цзюньшан по части этого самого большой затейник называться по-разному и прикидываться кем попало в мире людей. Цзю почувствовал себя еще большим дураком. Его надули и лопнули как бычий пузырь! А оттого он страшно разозлился. — Да-да, всё истинно так! — довольно хрюкнул боров. — Ну полно шутки шутить! Решай, Тяньлан-Цзюнь, твой сын или престол? Ах, на его жизнь снова будут покушаться? Честно говоря, всё это Тяньлан-Цзюню порядком прискучило. Выражение лица Цю эр было куда интереснее — особенно, уголки рта и полуопущенность век, в которых колчан стрел. Интрига закручивалась все туже! — Не знаю, кто это, — после недолгого раздумья, отмахнулся от мальчишки он. Обычно таким тоном продолжают: "Наверное, это крыса". Небесный демон с человеческим ранимым сердечком — жалкое сочетание. — Что? — демон приподнял ребенка за шиворот и недоуменно обнюхал, забавно двигая кругленьким пятачком. Мальчишка скривился от отвращения и страха. — Но ведь малявка пахнет, как ты… Тяньлан-Цзюнь что-то сильно сомневался. От малявки пахло только пылью и грязью — всем нищенским, а ещё немного от Цю эр. — Не имею понятия, — отрезал он. Глупо спорить о такой мелочи. Дворцовые перевороты — такая морока. Забавно, что большинство случаев решалось само собой по причине отравлений, неаккуратных обращений с режущими предметами и подвешиванием за голову — к слову, соперничество было бешеным. Трон не ценен, если в комплекте не идут убийцы. Приняв это во внимание, Тяньлан-Цзюнь по привычке легкомысленно отмахнулся рукой, точно отгонял невидимых комаров и обратился к компании: — Полагаю, это дело решенное, а значит я могу откланяться? Не то чтобы он собирался оставлять мальчонку и Цю эр одних в чаще. Демоны стали перешептываться, как Тяньлан-Цзюнь и предполагал, зачинался обыкновенный и привычный для демонов спор — так по неосторожности можно дойти и до кровавой расправы. — Конечно, нет, — быстро и сухо отрезал Цю эр, — сначала ты объяснишься, а потом можешь проваливать куда угодно, хоть на Тяньшань! О, обычно в это время главные герои тоже были обязаны пылко выяснять отношения! Сюжет у романов, конечно, представлял собой насмешку над ветром и заигрывания с луной, — но и так вполне сгодится! Свет костра отбрасывал непритязательные тени на лицо юноши: оно как-то обострилась от тревоги. Ещё резче легла та трагическая черта, которая всегда была в нём. Цю эр ее стеснялся, а потому всегда был хмур. Как будто задался целью держать себя, чтобы его горе меньше падало на других. — Цю Эр великодушен, — глаза Тяньси, нет, Тяньлан-Цзюня, прищурились в довольной улыбке. Цзю, предчувствуя долгое лебезение, указал на демонов: — У нас еще есть незавершенные дела. Дураку понятно, что только в детских сказках демоны ругаются до зари, забывая о пойманных крестьянах, и превращаются в камень. — И правда! Тяньлан-цзюнь с готовностью отозвался и поднял руку, сотворив в воздухе магическую печать. Ему не нужны были талисманы и меч — с такими-то когтями. Цзю застыл лишь на короткое время, как всё кончилось. Тяньлан-Цзюнь, неторопливо перебирая когтями, посмеивался нездешними алыми глазами над беспомощным человеком. При взгляде на его сардоническую улыбку в душе Цзю поднималась целая буря эмоций — уверенности среди них не было. Вдруг он почувствовал, что земля уходит вверх, а небо проваливается, и он упал. Кажется, Зверь перестарался с восторженными объятиями. Им повезло, что Ло Бинхэ — этот трясущийся слезоточивый комок — немножко демон, а Цзю — жалкий танцовщик с алебардами, а не всамделишный заклинатель. Тяньлан-Цзюнь заинтересован ими постольку, поскольку перечитал глупых книг из мира людей. Цзю берет свои слова обратно: с тех пор, как появился этот балван, его жизнь чересчур стала похожа на низкопробный роман с бездарными похищениями, императорами в лохмотьях, перемежающийся прозой и невыносимыми стихами под общим заглавием "Сопли и вопли". Причем, с каждой главой — всё хуже и хуже.