О такой любви не пишут

Ло Бинхэ — такая плакса. Он мог горько рыдать над сломанным веером Цзю, — очередной безвкусный подарок Тяньси — потому что нарисованный на шёлке белый тигр был "хорошим", а тигрята — "такими маленькими". У Цзю болели уши, промок верхний халат на плечах, и скрипела спина; на руках он нес Зверя. Тот как начал реветь на поляне дурниной, так и не успокоился. Крику столько же, сколько было, когда на руке у Зверя вскочил чирей. Цзю мазал его настоем из огненно-красного лука, перед этим отлавливал мальчишку и скручивал в одеяле — выходило счастья на целый вечер. Обычно Цзю предпочитал приводить людей в чувство оплеухами — эффективно и надежно. Однако теперь, подняв руку, понял, что не в силах этого сделать, и легонько похлопал по щеке Зверя. Цзю только и мог беспомощно повторять: — Ну, хватит уже, перестань, — кто бы знал, как он ненавидел утешения. Уличному мальчишке было бы достаточно и этого, но не Зверю. Бинхэ отстраняется, некоторое время смотрит на Цзю большим вопрошающим глазенкам, а после с несчастным вздохом пискляво тянет "г-э-э" и снова всхлипывает ему куда-то в правое плечо. Цзю вздыхает то ли от того, что душа теряет голову, то ли наоборот. Это не могло быть так просто. Каково было Ци-гэ с ними? Бестолковая стая голодных побирушек, вечно хнычущих, сопливых, жаждущих защиты. Иногда тот нарочно задерживался подолгу на какой-нибудь улице, прикрывал глаза и сидел, зажав переносицу между большим и указательным пальцем. Так по-взрослому. Ци-гэ это совсем не шло. Теперь Цзю понимал его. Они выходят из леса в утренний туман, идут на рассвет: Цзю впереди, демон следует за ними. Всхлипы мальчишки утихли, превратившись в хлюпанье носом и икоту. Иногда Ло Бинхэ поднимал любопытный взгляд на мужчину, а потом по-детски простодушно шептал вопросы в ухо Цзю: "Что у него на лбу?", "А почему глаза красные?". Его очень слышно. На: "А я говорил, что у него когти, гэгэ, ты мне не верил", — Цзю сильно подкидывает мальчишку на руках, будто случайно споткнулся, и позволяет себе тонкую усмешку. — Что же Тяньлан-Цзюнь планирует делать дальше? — вежливо интересуется он, когда наконец устает краснеть за бестолковое бормотание Зверя. Этот титул ведь что-то да значит у демонов? Как в миру, так и в демоническом царстве есть свои благородные кости. Тяньлан-Цзюнь охотно поддерживает разговор: — Ничего особенного, то же, что и вчера, и позавчера, и так далее, — Цю эр понятливо кивает, большие глаза мальчишки заинтересовано сверкают по-над его плечом. И все-таки он какой-то неказистый. Немного похож на Су Сиянь, а, впрочем, все равно. — А ты, оказывается, заклинатель, Цю эр? — Ты это знал, — говорит он. Тяньлан-Цзюнь не подтверждает, но и не отрицает этого. Мальчишка гладит, куда достает короткими ручками, спину Цю эр; иногда в его зрачках загорается и гаснет решимость, тогда он снова коротко взглядывает на Тяньлан-Цзюня. Потом задумывается о чем-то своем, две слезы скатываются по его обветренным щекам. Плачет он совершенно бесшумно. Мальчишка не редкость жалкий демон, но так и быть он даст шанс этому зверьку. Какое-то время они молчат, думая о своем. Ущербная луна уже опускалась к самому горизонту. Цзю хорошо видел деревню и домики, как бы скатывающиеся со склонов гор. В сером предрассветном сиянии холмы казались вовсе не раздражающе зелеными, а пыльными, домишки — невзрачными. — Ты прекрасно ладишь с детьми, Цю Эр, — неожиданно откликается демон. Выдох Цзю дрожит на ветру. — Я не очень хорошо лажу с детьми, просто это Ло Бинхэ…, — он сглатывает ком застоявшийся Ци и не хочет продолжать. …он хорошо ладит со мной. Виноваты его страстные детские объятья, когда и руки, и ноги, и тело — ни причем. Укладывался спать Ло Бинхэ уже на рассвете. Как долго он не ложился спать! Это мысль прямо-таки не дает покоя — Фэн-сюн обзавидуется. Но он старается помалкивать, гэгэ и так выглядит суровым и слегка напуганным — Ло Бинхэ чувствовал его страх по тому, как крепко сжимались пальцы Цзю-гэ у него на ребрах. Одно он знает точно: завтра его ждет серьезный разговор. Еще было приятно прокатиться на руках у гэгэ: класть голову в изгиб его теплой шеи и вдыхать запах дешевого мыла. Пах Цзю-гэ почти как матушка. Ло Бинхэ не заметил, как снова заплакал. — Я не понимаю, гэгэ, как это случается, — всхлипывает он. Неужели Ло Бинхэ останется на всю жизнь плаксой, как иногда дразнится Цзю-гэ? Однако тот терпеливо вытирает щеки Бинхэ, но глаза его отстраненные и похожи на стеклянные шарики. Ло Бинхэ теперь жалеет, что мало слушался Гэ. Тогда бы ничего не произошло, и они спокойно легли бы спать. Еще, может быть, Цзю-гэ оттаскал бы его за ухо перед сном или погрозил пальцем за "омерзительное чтение" вслух. — Я ничего и не говорил, Бинхэ, — устало вздыхает гэгэ. — Давай, укладывайся. Он никуда не уходит, как и обещал: что-то напевает с задумчивым лицом, гладит его лоб. Перед тем, как окончательно уснуть Ло Бинхэ заглядывает за фигуру Цзю-гэ, еще раз посмотреть на демона. Тот равнодушно смотрит в ответ. Он совсем не похож на того, кто хочет их сожрать и похитить души. Затем демон отводит алые глаза в сторону, окончательно утратив интерес к их человеческим фигуркам. Всё потому что, Цзю-гэ говорил, мол, они вдвоем такие жалкие, что камень расколется. Однако Ло Бинхэ кажется, что демон хорошо относится только к гэгэ. Когда, например, они спускались с холма, тот хотел придержать Цзю-гэ. Так и быть он даст шанс этому людоеду. Но только ради Гэ. Когда Цзю выходит из хижины, поют ранние птицы, занимается рассвет. Тяньлан-Цзюнь заинтересованно поворачивает в его сторону голову. Тот же любопытный жест, что и у Зверя… Подумать только, сын прачки — демон. Прямо сказка о чудесах какая-то. Они усаживаются на поваленное бревно, где Ло Бинхэ обыкновенно играет с тем бородавчатым мальчишкой или открывает торговую лавочку. Цзю обменивал в ней кленовые листья на березовые и притворялся, что торгуется из-за грязных камней. Тупое занятие, зато Зверь научился считать до ста. Пока демон рассказывает свою историю, Цзю ненадолго прикрывает глаза, закутавшись в дырявое одеяло. Ему просто хочется, чтобы земля и небо перестали вращаться и сливаться между собой. В сущности, ему наплевать, кто такой Тяньлан-Цзюнь и где зарыто 300 лянов серебра. Тот самый демон из легенд о горе Байлу? — Лучше быть не может! Эти события случились около восьми лет назад, но песни и сказания в народе гуляли до сих пор. Как и слава о Ци-гэ. Наконец-то, прославленный заклинатель Юэ Цинъюань. — Я слышал эту историю, — зевает Цзю в рукав и добавляет, — пока что ты не лжешь. — Демоны не лгут. Обычно мы просто ленимся, — Тяньлан-цзюнь так небрежно отмахивается, будто не он рассказывает историю своей трагической любви. Какая глупая шутка. — Под горой ты так долго валялся тоже из лени? — удивляется Цзю. Демон пожимает плечами: — В основном я размышлял о поступке Су Сиянь… Немного ненавидел людей. Постепенно и ее любовь, и лицо сгладились из памяти. Это знакомо. Раненое сердце заживает. Остается рубец. Иногда оно зудит, тоскуя о прошлых чувствах. Вот и все. Губы Цзю дрожат. Что-то у него сейчас болит: не зуб, не голова, не рука — в груди, там, где дышишь. Он глубоко вздыхает. Теперь не болит. Ноет нестерпимо. — В конце концов, я понял, что признание "я буду любить тебя всё лето" звучит куда убедительней, чем "всю жизнь" и — главное — куда дольше! — Тяньлан-Цзюнь смело улыбается своим ошибкам, но ониксовые глаза молчат по-новому грустно и странно, чтобы Цзю мог долго смотреть в них. Поэтому он опускает взгляд и на выдохе усмехается в землю: — Всё шутим, шутим…, — а тоска растет. — А ты, Цю эр? — с интересом спрашивает демон. Обращение вызывает смутную боль в шрамах на спине, оставленных хозяйским кнутом, в клейме на предплечье. Внезапно Цзю чувствует, как к горлу подступает желчь. Хочется перегнуться через бревно, на котором они так славно сидят, слушают ранних пташек и скрывают смехом дикую боль, и проблеваться. Он сглатывает вяжущую оскомину и горбится. Кажется, первый удар кнутом он получил за некрасивую осанку. — Не зови меня так, я — Шэнь Цзю. На самом деле, просто — Цзю. Никогда не Цю. Это благородная фамилия, а он не стоит и уличной грязи. — Цзю как вино? — живо интересуется Тяньлан-Цзюнь. Да-а, вспоминает Цзю, в мире демонов похоже с именами совсем плохо. У него, на самом деле, тоже. Юэ Ци, в отличие от Цзю, имел кое-какие корни: богатую тетку, которая просто-напросто не открыла им ворота. — Понятия не имею, — вряд ли его крестьянская семья могла иметь изысканное родовое имя и богатое воображение. — Мы выбирали наугад. Зови меня Цзю, как девять, на худой конец — Сяо Цзю. Только не Цю. — Странствующий заклинатель Шэнь Цзю, классический второстепенный герой исторического жанра, — перечисляет Тяньси, и губы Цзю против воли растягиваются в глупую улыбку. Конечно, он прикрывает ее рукавом. Много чести! В последний раз, когда он не удержался от проявления чувств, этот тип пристал к нему — и к чему это привело? — Всегда холоден, держится на расстоянии и не выражает эмоций. Таких как он еще называют… Цзю выдыхает смешок, оканчивающийся горчинкой: — Просто Цзю! Фамилия выдает род, но у него нет дома. Всё та же история. Его семья покинула родные места. Земля и возделываемое рисовое поле забыли их. После нескольких лет бродяжничества Цзю и сам позабыл о них. — … Я думал о Холодном драконе или Нефритовом бамбуке, — взгляд Цзю сказал все, что он думает об этих полоумных прозвищах. — Ладно, ладно. Тяньси, то есть Тяньлан-Цзюнь, снова улыбается. И Цзю почти поддается настроению. Есть в его улыбке что-то непосредственное от Ло Бинхэ, когда сама улыбка: улыбка. В действительности вопрос стоит только один — что демон планирует сделать со Зверем. — Мне он не нужен, — пожимает плечами демон. Цзю кивает. Коротко, зато честно. — Хорошо, — отвечает Цзю, — но если ты его похитишь, я убью тебя. Они оба знают, что Цзю беспомощен против небесного демона. Даже Великий заклинатель Юэ Ци. Цю Цзяньло бы рассмеялся над такой угрозой и избил бы его до крови, однако Тяньлан-Цзюнь воспринял слова Цзю всерьёз. — Вот и договорились! — и снова к демону вернулся шутливый настрой: — Я люблю человеческие беседы — одно из самых глубоких и тонких наслаждений в жизни! Цзю эр немедленно спрятал руки на груди, в складки невзрачной тряпки — и одеяло, и плащ — как и всегда, когда разговор ему был неудобен. — Тогда ты беседовал слишком мало, — улыбку ему заменяет ироничная морщинка на правой щеке. Она едва заметна на его юном лице; свидетельство горя, к которому привыкаешь как к ветру, шумящему в соснах. Потом он едва, с хрипом, вздохнул. Щеки его сильно разрумянились то ли от утренних заморозков, то ли от человеческого недуга. Тяньлан-Цзюнь гадает умрет ли Цзю эр раньше, чем признает свою слабость. — И всё-таки, — Цзю нервно перебирает пальцами, — что делать с Ло Бинхэ? В одном он теперь точно уверен: умение находить грязь там, где ее нет, ковыряние в носу и копание ям разной глубины — это все у него от демонов, а не от людей. — Это легко устроить, поскольку мы друзья — я помогу тебе. Цзю рассмеялся — так, что тут же стало ясно: ничуточки он не рад. Не помогает и манера Тяньлань-Цзюня прямолинейно выражаться. Вроде оказывает помощь с душевной щедростью, а вроде всё это отдает снисходительной благотворительностью. — Ага, не верь "холодкам". Между тобой и мной сквозняк, — Цзю в растерянности. Он знает наперед, что лучше укусить дающую руку, пока тебя не ударили. Демон громко хохочет и обещает запомнить "эту фразочку, если Цзю эр ее повторит". — Непременно. — Скажи мне, Цзю эр, что ты знаешь о небесных демонах? — к чести демона, задавая вопрос, он не смотрел на недоумевающего Цзю как на невежественное ничтожество. — Проживет ли мальчишка спокойную человеческую жизнь? Может, да, может, нет. Я не читаю будущее. Цзю и не надо этого делать, чтобы ответить — нет, конечно. Ло Бинхэ уже спутался с ним, а дальше станет только хуже: придется убить парочку драконов, покорить горы, спуститься в Бездну и еще, по мелочи, собрать шестьсот жен. Цзю не лгал Зверю, когда видел отблеск великого будущего на розовой ладошке, немного загрубевшей от ветра. Только рядом с ним это будущее никак не могло соседствовать. В любом случае у Цзю нет особого выбора. — Что ты предлагаешь? — голос его был низок и подрагивал. — Ну, например, — и снова эта гнусная привычка создавать из ничего драматические паузы, — выйти за меня. Эта мысль показалась Тяньлан-Цзюню вполне здравой! И рука Цзю эр, последовавшая за ней, тоже — вполне! — оздоравливающей. Как и в тот раз, при свете луны на прелестной полянке, этот пролог понравился ему, и Тяньлан-Цзюнь влюбился. После Цзю эр отвернулся и отхаркнул комок темной крови. Лицо его стало совсем белым, а грудь скрежещуще вздохнула. — Я бы не возражал о… — Цзю эр посмотрел на него так, всем грузом глаз, будто Тяньлан-Цзюнь собирался сказать что-то совершенно отвратительное, — совместном воспитании! Честно сказать, Шень Цзю и от этих слов не испытал особого облегчения. — Тогда плати раз в месяц сто монет, — и голодными с Ло Бинхэ не будут, но и нахлебниками не станут. Демон быстро кивнул с противно нежной улыбкой, плывущей по закоулкам губ, что Цзю не постыдился поднять цену до двухсот. — Прямо сейчас. Цзю знавал таких папаш: взглянут один раз и сквозь землю — насмотрелся. А им две сотни хватит на пару месяцев, чтобы живот не шептал голодную колыбельную. Он решительно отклоняет всякий вздор, как то: веера, алмазные ожерелья, нефритовые подвески на меч, золотые статуэтки и короны. — Куда я по-твоему это продам?! — цедит Цзю, с ужасом замечая, что ожесточенно грызет ногти словно животное. Иногда, в худшие моменты, он возвращался к этому — к грязному мальчишке с чумазым лицом, который прятался в темных углах и заедал свои слезы ногтями, пока не успокаивался. Цю Цзяньло отучил его от этой мерзкой привычки, макая пальцы в перцовый отвар. — Ты обижаешь меня, Цзю эр, — притворно удивился демон, — это не для продажи, а для тебя. Вся твоя личность, — он неопределенно поводит рукой с ног до головы Цзю, — требует достойной оправы. Шэнь Цзю громко фыркает, прикрывая той самой рукой с обкусанными ногтями истеричный хохот изо рта. Вот уж правда: благодаря семье Цю он стал похож на человека! Тяньлан-Цзюнь хотел бы еще многое сказать ему, но вышло бы слишком долгое и лирическое рассуждение. После них Цзю эр обыкновенно корчил насмешливые гримасы, складывал руки на груди и язвительно отвечал: "Мечтай, только в легендах ветви коричного дерева превращаются в серебряный мост!" Поэтому он завершил ответ лаконично, вспомнив классику поэзии: — Цзянской сливы переливы я ни с чем бы не сравнил, — точно так же, как и гневный румянец на щеках Цзю эр. Потом он скажет, что ненавидит шумящие слова… — Фу, прекрати, теперь ты просто врешь, — Цзю растерянно хмыкнул. Какой смех! Вряд ли его наружность после бессонной ночи походила на сливу, присыпанную инеем. Все эти сравнения только пробуждают недоумение. Тяньлан-Цзюнь разочарованно вздыхает, что совсем не вяжется с его умиротворенным выражением лица: — Не понимаю, что тебя смутило в моем предложении? Ты занял бы трон императрицы и правил бы всем миром демонов. — И правда… Что?!