Как девушка

***

Сынмин улыбается ему, глядя неотрывно, и не отводит взгляда, даже когда на это обращает внимание сначала Джисон, а потом Чонин. Они щипают и толкают Сынмина и отпускают шуточки по поводу влюбившегося щеночка, но Сынмин не реагирует и продолжает с легкой ухмылкой глазеть на него. Чанбин тушуется и сам отходит в сторону, потому что это кажется чем-то слишком вызывающим. Ему нравился пристальный взгляд Сынмина ровно до того момента, пока его замечал только он один. Толпа других людей, таращащихся на них во время переглядываний, Чанбину не особо нравится. Именно поэтому он фыркает, встает и уходит. Он не хочет избегать Сынмина и помнит о сказанных ему словах, но при этом осознает, что как только возбуждение спало, как только правда о Сынмине улеглась в его голове, его начало грызть беспокойство о том, что кто-то может про них узнать, заметить. С виду Сынмин все еще был парнем. Не мог же Чанбин каждому встречному объяснять, что он парень, но с изюминкой, и поэтому в их связи нет ничего плохого? Пока Чанбин переживает и раздумывает, что ему делать, он отстраняется от Сынмина, отказывается идти с ним в кафе или просто встретиться. Их график начинает уплотняться, и Чанбину приходится засесть в студии. Сынмин лезет к нему, приходит в гости, пытается и прикоснуться, и погладить, и обнять, и вытащить из студии отдохнуть. Чанбин все еще не знает, как вести себя с ним на публике, но теперь его голова забита треками и сэпмлами так сильно, что он напрочь забывает обо всем остальном и на очередную попытку Сынмина пробраться в его студию и поваляться на диване, просто орет на него. — Зачем ты так? — Сынмин поджимает губы, но не сдается, — ты сидишь здесь денно и нощно, я знаю, я у Джисона спрашивал. Даже Чан так не усердствует. В этом нет никакой необходимости. — А ты что у нас теперь тоже в 3рачу записался? Хочешь поработать вместо меня? — орет на него Чанбин, круто разворачиваясь на стуле и пугая заснувшего в углу ассистента. — Нет, ну просто… — Ты мне мешаешь! Ты не видишь, у меня дел по горло, а тебе лишь бы развлекаться, да по кафе шляться. Естественно, не ты же для всей группы музыку пишешь. — Бин… — голос Сынмина понижается, и он отступает на шаг назад, — зачем ты так со мной? Я ведь правда просто хотел отвлечь тебя. — Знаю я, что ты хотел, — шипит Чанбин, озираясь на парня в углу, — умерь свой пыл и дай мне поработать. Если так чешется, найди кого-нибудь другого, а мне не мешай. Как только у меня появится свободное время, я приду сам, а теперь проваливай и больше не лезь! Сынмин уходит, а Чанбин злится и рычит на всех весь оставшийся день вплоть до самого вечера, пока приехавший Чан не выгоняет его из студии. — Вау, ты отлично поработал, — комментирует Чан, просматривая наработки Чанбина, — это очень здорово, Бин-и, правда. Но мы ведь никуда не опаздываем, а ты дома последний раз когда был? Чанбин кривится и отворачивается. В прошлый камбэк все его наработки были отвергнуты и из финального сет-листа удалены. Он, естественно, был указан автором к оставшимся трекам, но Чан-то прекрасно знал, что он выполнял, по сути, редакторскую работу. Пару штрихов то там, то тут, заменное слово, несколько предложений по аранжировке. И на этом все. — Дело не в том, что ты был плох, — тут же понимает суть его недовольства Чан, — так получилось, простое совпадение, что твоих песен не было. В это раз все будет иначе, вот увидишь. — Поэтому я и работаю, — ворчит Чанбин, — вот именно потому, чтобы в этот раз все точно было иначе. Перед всем миром мы три идеальных автора идеального альбома, а по факту — это был ваш с Ханом альбом, меня оттуда смело можно было вычеркнуть. Я не хочу, чтобы все повторилось, иначе для чего я здесь? — Бин-и, — Чан подъезжает к нему на стуле и гладит по голове, — от того, что ты здесь поселишься и сойдешь с ума в четырех стенах, большие боссы больше твоих песен не возьмут. Ты же знаешь, что повлиять на окончательное решение сложно даже мне. Не циклись на этом и позволяй себе отдыхать. А то мне уже сообщили, что ты накричал на Сынмина. Чанбин дергается, отстраняется и хочет оправдаться, но Чан строго продолжает: — Я почти уверен, что Сынмин хотел тебя отвлечь и улучшить твое настроение. А ты его обидел. Это нехорошо, Чанбин, это надо прекращать. Я не могу приказать тебе покинуть студию, если ты будешь просто тихо-мирно сидеть работать, но, если ты начнешь огрызаться или ругаться с остальными, я выкину тебя отсюда за шкирку, ты понял?

***

Чанбин идет по компании, сладко зевая и улыбаясь на приветствия остальных. Он проспал почти сутки, после того как Чан отправил его домой, а потом посвятил несколько часов себе, сходил в качалку, встретился с друзьями, и теперь шел в студию работать, но уже совершенно с иным настроением. Да и с Сынмином поговорить уже надо было очень давно. Извиниться. За всеми заботами и внезапно вспыхнувшей зависти напополам с ревностью к тому, что песни Чана и Джисона компания превозносила, а его отложила в дальний ящик, он совершенно забыл, что обещал Сынмину внимание и заботу. Сейчас все выглядело так, будто он Сынмина трахнул и бросил. Чанбин справедливо решает, что слова найдутся во время беседы, и стоит только найти Сынмина и начать разговор, как ему удастся все объяснить и заверить его, что все в порядке, что несмотря на то, что сам Чанбин так и не решил, как им вдвоем выглядеть на публике, но они могут это обсудить и решить вместе. Его прекрасное настроение вмиг улетучивается, когда на очередном повороте он видит стоящих у лифта Сынмина и танцора группы, весело болтающих и жмущихся друг к другу. Сынмин точно жмется, улыбается, щуря глаза, наклоняет голову, прикрывает рот, но не в попытке спрятаться, а только когда весело хихикает. Сынмин флиртует с этим парнем, а тот теснит Сынмина к стене все очевиднее и очевиднее, а в конце так и вовсе кладет руку Сынмину на талию, притягивая к себе и что-то шепча на ухо. Это могло бы выглядеть просто как дружеское общение, потому что они все давно знакомы, но Чанбин от Минхо слышал, что этот парень флиртовал с девушками направо и налево, но иногда и с парнями мог уехать. Так что то, что происходило сейчас, ни на какое дружеское общение списать нельзя было. Чанбин разворачивается и идет в другую сторону, не желая попадаться им на глаза. Он думал, что у него будет полно времени и возможности и подумать, и, если что, извиниться перед Сынмином. Если тот годами был одинок, с чего бы Чанбин мог знать, что сейчас у него на раздумья были всего пару недель.

***

Он знает, что виноват и корит себя этим еще несколько дней. Сынмин показательно к нему не подходит, а на любые даже самые безобидные вопросы или предложения, молчаливо и отрицательно качает головой и тут же старается отойти. Чанбин часто видит его в компании с другими парнями. Раньше он был уверен, что Сынмин почти ни с кем не общается, и вообще он редко проявлял инициативу и желание провести время с кем-то за пределами группы. Раньше Чанбин думал, что кроме пары школьных друзей, сестры и мемберов Сынмин вообще особо ни с кем не общается. Теперь же вокруг него собираются толпы. Чанбин злится, потому что понимает — Сынмин очень красивый, талантливый и популярный, а геев в их компании полным-полно, хоть никто это открыто не афиширует. Если Сынмин начнет улыбаться мужикам направо и налево, в цель он однажды попадет. Чанбин понятия не имеет, как парень, предпочитающий других парней, отреагирует на то, что у приглянувшегося ему парня оказалась вагина, но предполагает, что уж как-нибудь они договорятся. Чанбин понимает, что ревнует Сынмина, когда его накрывает волной удушливой ярости после вновь увиденных переглядок с тем самым танцором на репетиции. Чанбин знает, что проебался, но дальше тянуть не имеет смысла, он все еще не знает, что сказать, но понимает, что начинать говорить надо прямо сейчас. Он хватает Сынмина и тянет в одну из свободных неиспользуемых студий. Здесь тусклый свет и вся она заставлена аппаратурой и даже сесть негде, но у Чанбина есть от нее ключ и это одно из немногих мест в компании, куда внезапно никто не начнет ломиться. — Это опасно, Сынмин, ты ставишь себя, свою карьеру и свою репутацию под угрозу! — Чанбин понятия не имеет, почему начинает с выговора, но его аж трясет от злости. — О, да что ты? И с каких пор тебя моя репутация интересует? — Сынмин говорит язвительно и смотрит неприятно пробирающим взглядом. — Я старался придумать, как поступить правильно, раздумывал, как объяснить так, чтобы никто на нас косо не посмотрел, и пока я пропадал в студии и хотел найти пути решения твоей проблемы, ты тут же стал вешаться на других. — Не ври мне! Единственный, на кого я пытался вешаться — это ты. Остальные ползут ко мне сами и не знают, как из себя выпрыгнуть, чтобы я на них внимание обратил. А ты только шипел, возмущался, а в последний раз как шавку из студии меня выкинул. Не искал ты никаких решений, ты получил сладкое и решил свалить в закат. А теперь просто злишься, что, оказывается, на меня смотрит кто-то еще. — Это не так, Сынмин, ты все неправильно понял, я и правда думал… — О чем ты там думал? — орет Сынмин, — о том, что у тебя полно времени? Что ты можешь держать меня на коротком поводке, но к себе не подпускать сколь угодно долго, потому что мне просто некуда еще пойти? Ну, признаться, я думал так же, но оказалось, что мы оба ошибались. — Сынмин, послушай… — Нет, это ты послушай! — Сынмин подходит к нему вплотную, низко наклонив голову и метая взглядом молнии, — я буду делать это с любым, кто обратит на меня внимание и меня такого захочет. Я не собираюсь больше выпрашивать у тебя крохи ласки, можешь идти нахер. У Чанбина от этих слов подгибаются колени, и он позволяет себе гулко рухнуть вниз, прямо на пыльный грязный пол. Плевать. — Сынмин-а… — почти жалобно тянет он, явственно представляя, как его такого красивого, тонкого, с такой мягкой нежной кожей и почти девственно-нетронутой киской между ног, будет трахать какой-то идиот, решивший полакомиться диковинкой. О себе Чанбин, конечно же, думает иначе, потому что он искренне полагает, что не пользовался Сынмином. Он хотел подарить тому ласку, хотел, чтобы он познал удовольствие, но в глубине души просто не думал, что Сынмин захочет еще. Теперь Чанбин понимает, что тогда, двигаясь в жарком тесном нутре, он думал, что это разовая акция, что Сынмин никогда больше не позволит этому случиться и не подпустит к себе. Он и в первый раз согласился только потому, что Чанбин надавил. А что он сделал бы, если бы Чанбин не прижимал его собой сначала к стене, а потом к кровати? Чанбин не думал, что у этой истории будет продолжение, а когда понял, что Сынмин ластится к нему и выпрашивает внимание, просто не придумал, что с этим всем делать. — Прости меня, — Чанбин утыкается носом ему в промежность и лижет прямо так через ткань, — прости, Сынмин, я не хочу, чтобы между нами все прекратилось. Я не хочу, чтобы ты спал с теми, кто просто захочет тобой поиграть. — А ты разве не такой же? — горько спрашивает Сынмин, — то, что ты не был груб, не значит, что ты не один из этих парней, которые просто берут, что им дают, а потом сваливают в закат, и ищи их. — Нет, я… — Чанбин жадно сглатывает слюну и тянет штаны с бельем вниз, помогая не сопротивляющемуся и поджимающему губы Сынмину разуться и вытащить ноги из штанин. — Нет, я не такой, — шепчет он, влажно проводя языком по складочкам, а потом мягко их посасывает, — мне очень жаль, Сынмин, что я позволил себе грубость, что отталкивал. Я не хочу, чтобы ты спал с другими. Чанбин вылизывает его, делая влажным, а Сынмин лишь фыркает и никак не реагирует. Только скучающим тоном выдает: — Ты просто хренов собственник. Я даром тебе был не нужен, пока ты думал, что ты единственный желающий на меня. А как только увидел конкурентов, сразу прибежал, сразу на колени упал и даже языком решил поработать. Чанбин мычит, зарываясь в него, пачкаясь в своей слюне и начинающей выделяться смазке. Сынмин течет для него, хоть и зол, а Чанбин с благодарностью слизывает чуть солоноватую влагу. Он гладит Сынмина по бедрам, лаская их, поднимает взгляд, пытаясь заглянуть в глаза и найти там хоть отблеск чувственной нежности, но находит только темные омуты. Чанбин толкается языком внутрь, вылизывает половые губы, а потом аккуратно касается клитора и начинает его посасывать. Он явно увеличивается в размерах, набухает под острожными неспешными ласками, и Сынмин прерывисто дышит, бьет кулаком по стене, рядом со своим бедром, но Чанбина не отгоняет. А Чанбину хочется, чтобы он весь был мокрым, чтобы влага текла по бедрам. Он знает, что это невозможно, что и у девушек редко выделяется так много смазки, но Чанбин касается пальцами складочек, собирая капли и размазывает их по внутренней стороне бедер. — Идеальный, — шепчет он, отрываясь и разглядывая покрасневший набухший клитор и влажную, в мутных поблескивающих каплях естественной смазки, киску. — Я знаю, почему ты так говоришь, — все еще показательно отстраненно тянет Сынмин. А Чанбин не в силах сдержаться, приспускает собственные штаны и касается возбужденного члена, позволяя ему выскользнуть наружу. Он касается себя мокрыми из-за Сынмина пальцами, хотя бы так допуская их близость. Он лижет снова и снова, толкается носом и языком, елозит лицом по промежности, и буквально вырывает из Сынмина маленькие тихие стоны. Сынмин явно сдерживается, не хочет, чтобы Чанбин его слышал, а у Чанбина сердце в клочья разрывается от того, что кто-то мог с Сынмином так — касаться, проникать внутрь, дарить наслаждение и получать вымученные вырвавшиеся стоны. В их первый раз, в свой первый раз, Сынмин стонал открыто, удивленно, но искренне. Его голос медом разливался по комнате, тягучий, низкий и сладкий. Чанбин помнит, каким красивым был его голос, каким красивым было его тело, как в его глазах плескалось не только недоверие, но и желание наконец кому-то довериться. Сынмину не повезло родиться таким. Чанбин прямо сейчас умирает от счастья, что Сынмин такой. — Ты мой, Сынмин-а, я никому не позволю тебя тронуть, слышишь меня, никому! — отчаянно шепчет Чанбин, чуть прикусывая набухшие сладкие складочки. Сынмин такой мокрый, что мутные капли, которые Чанбин не успевает слизывать, срываются и падают вниз. Чанбин жалеет о каждой из них, потому что все они принадлежат ему, но боится даже пальцами толкнуться в Сынмина. Он боится, что Сынмин разозлится, уйдет, оттолкнет его, поэтому касается только губами, языком, всем лицом, пачкаясь и упиваясь собственным наслаждением. — Конечно же, я не твой, — зло бросает Сынмин и вдруг вплетает пальцы ему в волосы и тянет наверх. Чанбин вскрикивает, потому что Сынмин совершенно не щадит его и причиняет острую боль. Но он подчиняется, поднимается на ноги и смотрит в глаза Сынмина болезненно. — Ты чертов собственник, — шипит Сынмин в его испачканное мокрое лицо, — я нужен тебе как трофей, как способ самоутвердиться, утереть нос другим и трахнуть самому. Думаешь, я не знаю, что ты хочешь именно этого? Не стоять на коленях передо мной, а быть во мне? Думаешь, я не знаю? — Все не так, пожалуйста, я правда проебался, но… Чанбин отворачивает голову и прячет взгляд. Что он скажет Сынмину, если тот кругом прав? Сынмин впивается жесткими пальцами ему в подбородок и силой поворачивает себе. — Я ни о чем не думал, — в отчаянии говорит Чанбин, потому что вдруг понимает, что возможность поговорить просто исчезнет, если Сынмин сейчас развернется, уйдет и попросит Чана разделить им расписание так, чтобы они только на концертах виделись, — я не думал, что будет дальше, когда полез к тебе. Я не думал, что ты захочешь еще. Я даже мысленно не предполагал, что ты будешь так откровенен в своем желании. И я не знаю, что сказать остальным, не знаю, как это скрыть. В принципе не знаю, что лучше — прятаться или пойти к руководству и честно во всем признаться, чтобы нас смогли защитить, выкупить фото, договориться с тем, кто что-то увидит или услышит. Пока я думал об этом, ты изнывал от отсутствия моего внимания. Но я правда, честное слово, хотел сначала придумать план и тактику, а потому уже нырять в омут с головой. И в студии я и правда работал, и у меня… проблемы, но это, конечно же, не твоя печаль. Чанбин запинается, тяжело дышит и смотрит на все еще жестокое безэмоциональное лицо Сынмина. Чанбин знает, что он возбужден до предела, но все равно смотрит так, будто способен душу вынуть и оставить пустую оболочку валяться на полу, без каких-либо сожалений и сантиментов. — Ты прав, я думал, что у меня есть время. Что у меня полно времени, и пока я буду решать все свои проблемы, разбираться с внутренними и внешними конфликтами, ты никуда не сбежишь, потому что тебе просто некуда будет сбегать. Ты во всем прав, да. Чанбин не может вырвать лицо из этого захвата, зато он может прикрыть глаза и больше не смотреть на такого Сынмина. — Прости меня. Ты будешь прав, если скажешь, что я просто тебя не достоин. Я не стану спорить. — Я знаю, чего ты хочешь, — низко гудит Сынмин, и Чанбин тяжело сглатывает от этого тона, — просто признай и это тоже. — Что мне признать? — Ты просто хочешь засунуть в меня свой член, вот и все. — Я… да, хочу, но не только это, нет. Чанбин ожидает всего, что угодно, даже ждет удара, но он пораженно вздрагивает, когда ледяные пальцы Сынмина касаются его члена, слегка надрачивая. — Так сделай это. Сынмин отводит ногу вбок и приподнимает ее, и Чанбин тут же понятливо подхватывает ее под бедро. А Сынмин тянет его прямо за член ближе и направляет его в себя. Он открытый, мягкий, внутри него хлюпает и течет влага, и Чанбин пораженно выдыхает, заходя до самого конца. В прошлый раз Сынмин был зажат, сейчас же он спокоен, расслаблен, и Чанбину без труда удается сделать несколько медленных толчков. Когда мозг запоздало обрабатывает информацию, и он понимает, что это не шутка и все происходит на самом деле, Чанбин обнимает Сынмина второй рукой, при этом подхватывая под бедро поудобнее, и утыкается носом в шею, рвано вдыхая запах чужой кожи. Он двигается нарочито медленно, сам себя сводя с ума и надеясь хоть немного свести с ума и Сынмина. Чанбин выцеловывает его шею, лижет и тыкается носом, не способный успокоить собственное обезумевшее вдруг сердце, но ритм держит все такой же медленный, выходя почти полностью и снова толкаясь внутрь, давая почувствовать себя во всех подробностях. Сынмина хватает на пару десятков движений, и он наконец стонет, снова вымученно, но громко, а потом откидывает голову назад и прижимает лицо Чанбина к себе ближе и умоляюще шепчет: — Пожалуйста, быстрее. — Я хочу чувствовать тебя, — мотает головой Чанбин, ни на секунду не поддаваясь и не ускоряясь, — я не хочу просто трахнуть и забыть, я хочу наслаждаться, хочу обладать. И я все еще не знаю, как вести себя на публике, я не знаю, что нам делать с этим, Сынмин-а. Но я не хочу, чтобы ты флиртовал с другими. Я всего тебя хочу себе. Полностью. Стоны Сынмина, сначала тихие, сладкие, а потом откровенные, оглушающие, заполняют и без того тесное пространство старой студии, рикошетят от стен и будто бы бьют Чанбина по голове. Он сжимает талию Сынмина напоследок и ползет пальцами вниз, массируя живот и лобок, а потом касается клитора и слегка трет его пальцами. Сынмин выгибается ему навстречу, насаживаясь сильнее и заполошно шепчет мольбы ускориться и прикоснуться сильнее. — Нет, — Чанбин и сам дрожит от ощущений и едва сдерживается, — я не знаю, что будет, когда мы отсюда выйдем и позволишь ли ты себя коснуться еще раз. Я хочу запомнить этот момент. — Черт, я не стану сопротивляться, если ты… — Это не то, что я хочу слышать, — резко отвечает Чанбин и толкается глубже, выбивая новый гортанный стон, — пообещай, что мы хотя бы поговорим, если не хочешь обещать перестать пытаться приставать ко всем геям компании разом. — А ты разве не гей? — голос Сынмина проясняется, будто этот вопрос его самого удивляет и занимает. — Нет, мне не нравятся члены. По счастливому стечению обстоятельств у тебя прекрасная милая киска. Вот такое мне нравится, да. — Но я ведь все равно парень. — С этим я как-нибудь справлюсь, — фыркает Чанбин, вдруг чувствуя податливость и слабость Сынмина. Неохотно, медленно, но он сдается собственным ощущением, плавится от накатывающих волн удовольствия, обнимает в ответ, льнет и довольно стонет. Он снова громкий и отзывчивый, и Чанбин снова не сдержавшись, убирает руку с его промежности, тянет за подбородок к себе и целует. Он двигается быстрее, резче, целует жадно, развязно, а Сынмин только высоко мычит и зарывается в него руками, сильнее притягивая к себе. Этот секс откровеннее, злее, и отчего-то ярче. В первый раз Чанбин ничего не знал, а сейчас ясно понимает, что совершенно не хочет, чтобы этот секс был последним. Он хочет Сынмина, хочет такого Сынмина, и он готов на любые уступки и компромиссы, которые тот от него потребует за возможность быть рядом. Чанбин вытаскивает из него член и сильно трется головкой о его клитор, раздражая и стимулируя. Сынмин отчаянно высоко мычит в поцелуй, прикусывает губы Чанбина, весь изгибается, вытягивается в струнку, а потом замирает и обмякает. Чанбин отрывается от него, заглядывая в затянутые дымкой удовольствия глаза. Он видит, как по бедрам Сынмина вниз ползут мокрые подтеки. — Моя девочка течет для меня, — довольно мурчит Чанбин, а Сынмин вздрагивает и ворчит: — Еще раз назовешь меня девочкой, и я сломаю тебе нос, понял? — А я не с тобой разговариваю, умник, — фыркает Чанбин и дрочит себе, содрогаясь и кончая прямо на Сынмина. Он пачкает его и без того влажную киску в сперме и размазывает ее головкой по складочкам, втирая и наводя еще больший беспорядок. — Нам нужны салфетки, — устало сообщает Сынмин, на удивление, особо даже не реагируя на то, что Чанбина обращается к его вагине, как к отдельной личности. — Нет, — довольно тянет Чанбин, не прекращая двигать членом по чужой промежности, — хочу, чтобы ты надел белье и штаны и пошел дальше танцевать так. — Сдурел? Я весь в твоей сперме, идиот. Сынмин слабо пытается его отпихнуть, но Чанбин держит его и ждет, пока Сынмин соизволит посмотреть ему в глаза. — Ты оставишь это как есть. Вы будете мокрыми для меня. Ты и твоя прекрасная девочка. А потом ты снова придешь ко мне, и я вылижу тебя. — Как ты себе это представляешь? Я ведь буду танцевать, и там, наверное, будет просто кошмар. — Да, я собираюсь убрать этот беспорядок позже, — Чанбин присаживается на корточки, снова оказываясь носом с вагиной Сынмина, и аккуратно стирает пальцами потеки смазки с бедер, а потом отправляет это в рот. Он с дрожью предвкушения смотрит на испачканную в его сперме влажную киску, не сдерживается и приникает к ней ртом, слизывая несколько солоноватых капель. — Стоило ли столько меня динамить, чтобы теперь так сходить с ума, — в тоне Сынмина нотки обвинения, обиды и… Чанбин рывком поднимается на ноги и берет лицо Сынмина в руки. Он не смеет его целовать, потому что не знает, как Сынмин отнесется к такому поцелую, поэтому просто шепчет почти в самые губы, с болью рассматривая наполняющиеся влагой глаза. — Не плачь, умоляю тебя, не плачь. Я идиот, но я все понял и больше тебя не обижу, слышишь меня? Этого больше не повторится. Сынмин, обещаю, что больше никогда не буду игнорировать тебя или отчитывать перед всеми. Мы всегда найдем возможность поговорить и все обсудить, хорошо? Не плачь, чаги-я, не плачь. — Я не хочу идти на тренировку так, — всхлипывает Сынмин, — кто-нибудь обязательно заметит, и я… я не хочу, чтобы другие знали, я не вынесу сегодня еще одного разговора с тем, кто будет надо мной насмехаться. — Я не насмехаюсь, я же… господи боже. Чанбин неловко отстраняется и стаскивает с себя трусы, надевая штаны обратно на голое тело. Он вытирает Сынмина, бережно проходясь по промежности и убирая беспорядок. — Все хорошо, не расстраивайся, а это я просто выкину и все. — В следующий раз, ладно? — тихо спрашивает Сынмин, глядя на Чанбина болезненно, — если ты хочешь, я пойду так на танцевальную практику, но только не сегодня. Чанбин кивает и все же целует Сынмина, а потом упирается лбом ему в лоб и трется носом. — И ты только для меня, ладно? Сынмин кивает и слегка улыбается уголками губ, а потом смотрит на часы и вздыхает. — Мы безобразно опаздываем на репетицию, так что готовься быть виноватым. — Ладно, беру удар на себя, — хихикает Чанбин, аккуратно приоткрывает дверь студии, выглядывает, проверяя, нет ли кого-нибудь в коридоре, и зовет Сынмина за собой. Они идут рядышком, молча, но уютно, и Чанбин поглядывает на слегка опухшего от невыплаканных слез, но довольного Сынмина и чувствует расцветающую в груди радость. Может быть, для них еще не все потеряно.

***