Культисты и их (относительно) бытовуха? Именно они!

Пройдя полъ-пути своей жизни,

Въ минуту унынья, вступилъ

Я въ дѣвственный лѣсъ и, дороги

Ища тамъ, я долго бродилъ.

И лѣсъ тотъ, громадный и дикій,

Заглохшій, меня ужасалъ

Сильнѣе, чѣмъ мысль о смерти,

Когда я объ немъ вспоминалъ.

Д. Алигьери «Божественная Комедия»

Перевод 1893 года

***

      Чашка с чаем стояла на столе, подле открытого настежь окна. Она была старая, край с щербинкой и почти непригоден для использования. Незамысловатый тусклый узор оборачивался вокруг белого фарфора, минуя ручку. Именно в этой чашке всегда почему-то получался самый горький и крепкий чай, но мужчине нравилось. По крайней мере он не жаловался и каждый раз продолжал пить любой напиток именно из этой посуды. Каждый раз заваривал, открывал окно, ставил её на стол и сам садился рядом, ожидая, пока чай остынет. И каждый раз ему приходилось пить холодный. Виной тому слишком лёгкий и быстрый уход в себя благодаря даже самой банальной и глупой мысли.       Душа, или то, что находится там, в грудной клетке, за рёбрами и плотью, отчаянно рвалось наружу. Билось раненой птицей, кричало диким зверем, попавшим в ловушку. То, необъяснимое, что нельзя описать словами. Что понять можно только тогда, когда почувствуешь сам. Оно желало свободы, это тело, это место, всё окружающее было будто клеткой. Острыми прутьями сдавливало сердце, рвало на куски мысли и эмоции, запирало сознание в ноющих костях.       Зинрен делает глоток давно остывшего напитка. Подобное самокопание давно стало для него обыденностью. Хотя, несмотря на это, оно каждый раз невероятно болезненно отзывалось в каждой клетке его тела, в каждой фибре души. Но что мужчина мог сделать? Верно. Ничего. Ведь не придумали ещё решения такой проблемы. Не придумали, что же делать несчастным, что живут в своём теле, будто в цепях, не ощущая той желанной свободы, которая обуевает сознание лишь в редкие моменты, являющиеся скорее исключением, нежели закономерностью.       В такие моменты всегда по настоящему успокаивало что-то вечное, но в то же время мирское. Что-то из разряда трещащих языков пламени под открытым небом или слабого кристально чистого ручейка, пробивающегося сквозь камни. Природа отчего-то всегда ассоциировалась у Зинрена со свободой. Причём природа абсолютно дикая, необузданная, чуждая человечеству. Та, когда ты находишься где-то в глуши наедине с собой и сосновым бором.       Мужчина закрывает глаза. Первые мгновения перед ними лишь ничего, в котором пляшут цветные пятна. И только спустя несколько секунд наступает долгожданное блаженство. Картина поистине приятная и уникальная. Он даже не уверен, что такое может существовать где-то на этой планете. Нет, точно не может. Не рядом с людьми и их всеуничтожающей силой. Он даже чувствует это. Лёгкое касание свежего, немного прохладного, ветерка. Он проходится по коже, ерошит волосы и приводит одежду в беспорядок. Где-то сверху стучит по коре дятел и шумят густые кроны вековых сосен. Как бы Зинрену хотелось остаться тут навсегда.       Пусть он и понимает, что сейчас всё это лишь игра его воображения, разрешает себе на мгновение забыться. Лишь на мгновение, потому что блаженную тишину соснового леса грубо разрывает на части громкий, оглушающий звук сирены. Мужчина больше не может оставаться там, оскверняя этим ужасным звуком святыню, воссозданную в его разуме. Паника медленно, но верно охватывает тело, проникая под кожу через поры. Зинрен знает, что это всего лишь учебная тревога, что ничего страшного нет, об этом ведь предупреждали ещё вчера. Но одно дело убеждать себя, а другое — понимать это в полной мере, здоровым сознанием. У него оно здоровое было уже очень давно.       Сердце стучит часто-часто, бьётся о грудную клетку изнутри, будто желая её проломить и упасть под стол. По венам в ускоренном ритме струится кровь, разгоняя адреналин и кортизол. Мозг отказывается думать окончательно. Зинрен ощущает лишь липкий страх, накатывающий будто волнами с каждым затуханием и разгоранием звука цикличного воя сирены. Тело пробирает мелкая дрожь. Глаза открыты, но не видят обстановки кухни, перед ними даже не желанный лес. Лишь серая пыль, стоящая в воздухе, далёкие ослепляющие взрывы и их отголоски, сирена.       Мужчина берёт в руки чашку с щербинкой на боку и делает небольшой глоток. Чай в ней всегда получается невкусным, слишком крепким и горьким. Он раз за разом продолжает пить его лишь из этой чашки, не решаясь взять другую.