Ты пришёл ко мне с дождём

Юнги выходит на улицу, потягиваясь и зевая. Воздух плотный, влажный, небо затянуто тёмными, тяжёлыми тучами, и, несмотря на то, что на календаре уже май, на улице прохладно. Прямо такой май, каким его чаще всего и помнят: серый, с запахом земли и сырости. Омега поёживается, натягивая на себя кофту, и только собирается спуститься с крыльца, как замечает, как у ворот дома Сонхуна останавливается автомобиль. Машина тёмного цвета, с гладкими, как мокрый камень, боками. Что-то в ней настораживает — может быть, внезапность появления, может, контраст с привычной деревенской картиной. Юнги хмурится, не понимая, кто это и зачем приехал к соседу так рано. Он делает несколько шагов по гравию, чувствуя, как ноет всё тело. Крепатура заявляет о себе тяжестью в мышцах и лёгким покалыванием в плечах. Два последних дня он помогал Сонхуну на огороде: сначала пропалывал грядки, потом высаживал рассаду. Работы было больше, чем он ожидал, и вся она была ему в новинку. Юнги вообще не привык к такому. Он — ребёнок асфальта, выросший среди бетона, городского шума и необходимости всегда спешить. Он никогда не держал в руках лопату, не различал, где сорняк, а где нет, и даже не подозревал, сколько усилий нужно, чтобы просто подготовить почву. И всё же… было весело. Как бы странно это ни звучало, но в этих простых, медленных вещах была какая-то своя жизнь. Он задумывается, глядя, как капли начинают падать с неба, одна за другой. Сначала несмело, будто пробуют землю, потом чаще. Пошёл мелкий дождь, тот самый, что будто из тумана, холодный, тихий, проникающий под кожу. Юнги моргает, прикасаясь пальцами к щеке. Его природный аромат — дождь и ваниль — как будто оживает в этот момент, напоминая ему о себе. Он даже чувствует его яснее, чем обычно. И в этот же миг вспоминает про бельё. — Чёрт, — шепчет он и почти бросается обратно к саду. С вечера он развесил там постельное бельё, чтобы хорошенько просохло за ночь, и теперь всё это может снова стать влажным и тяжёлым. Земля под ногами уже начинает хлюпать, и омега, спеша, выхватывает прищепки, хватая ткань. Небо грохочет где-то вдали, как предупреждение, но ему сейчас не до этого. Пусть тело болит, руки саднят от работы, а дождь забирается под воротник — всё это не имеет значения. Бельё нужно спасти. А заодно и отвлечься от чёрной машины у дома Сонхуна. Юнги хватает последнее полотенце, прижимает всё к груди и бежит обратно в дом, подскальзываясь на мокрых плитках и чертыхаясь сквозь зубы. Входная дверь хлопает за его спиной, оставляя дождь по ту сторону стекла. Сердце колотится в груди, дыхание сбито — будто не бельё спасал, а самую суть собственного быта. Он бросает мокрые простыни и наволочки на ближайший стул, быстро расправляет их, накидывая часть на спинку, часть перекидывая через старую сушилку у окна. Всё вокруг начинает пахнуть влажной тканью и дождём, в воздухе будто растворяется его аромат — мягкий, приглушённый, но отчётливый. Сняв мокрую кофту, Юнги бредёт в спальню. Пижама, в которую он вчера просто влез от усталости, теперь кажется чужой — неуютной, разболтанной, и он с раздражением скидывает её на пол. Переодевается в серую футболку и джинсы, бросает взгляд в зеркало и криво усмехается: волосы взъерошены, под глазами тени, но хоть человек. Накинув лёгкую ветровку, Юнги идёт к выходу, по пути захватывая кошелёк и ключи. Кроссовки предсказуемо влажные внутри, но он всё равно натягивает их, даже не думая искать другие. В прихожей берет зонт — старый, с красной ручкой, на котором где-то в складках оторвался кусочек ткани, но всё ещё честно служит. Он выходит снова на улицу. Дождь всё ещё идёт — тот самый, беззвучный, как шёпот. Дорога перед домом блестит лужами, ветер шевелит верхушки деревьев. Машина у дома Сонхуна всё ещё стоит на месте, но Юнги не смотрит в ту сторону — намеренно, упрямо. Он почти у калитки, когда вдруг — звук. Глухой, быстрый: что-то вываливается у него из кармана и рассыпается по земле. Монеты, мелочь, пара сложенных вчетверо купюр, ключи — всё вылетает, как будто сам воздух решил толкнуть его в спину. Юнги вздрагивает, замирает на месте, как олень в свете фар, а потом резко опускается на колени, машинально собирая рассыпавшееся, пальцы дрожат. Ему становится тяжело дышать. Он не знает, почему — нет, знает. Просто не хочет думать. Просто не хочет видеть то, что, возможно, увидит. Он чувствует, как в груди поднимается паника, плотная, горячая, будто сырое нутро схватили голыми руками. Сердце начинает стучать так, что звук отдаётся в ушах. Он не поднимает головы. Просто продолжает сидеть на корточках, на мокром гравии, сжимая в пальцах влажные купюры, цепляясь за них, будто за единственное, что может вернуть ему контроль. Дождь усиливается, срывается в ливень, тяжёлый, обжигающий своей ледяной сыростью. Рукава ветровки быстро промокают, вода затекает за ворот. А потом — шаги. Медленные, тяжёлые, приближающиеся. Сначала где-то сбоку, потом прямо напротив. Юнги не поднимает взгляд. Он не может. Он знает, что это не Сонхун. Эти ноги… Это не ноги омеги. Это — крепкие, в чёрных брюках, с чуть раздвинутой постановкой, как у человека, привыкшего стоять твёрдо, удерживать вес, пространство. Альфа. Дрожь в теле усиливается, и Юнги вдруг снова чувствует запах… не свой. Чужой. Резкий, доминантный, тревожащий, сквозь дождь и сырость — он прорывается, будто старый кошмар. Тот, что пах страхом, болью и грязью. Он даже не знает, этот запах он ощущает фантомно или перед ним единственный человек которого он знает с природным запахом табака. Он слышит, как у кого-то скрипит зонт — чуть поворачивается, меняет угол. Но лица не видно. Только этот силуэт, затянутый дождём, безликий и угрожающе неподвижный. Юнги не может встать. Не может даже двинуться. Он сжимает в пальцах ключи до боли, до заострённых краёв, вонзающихся в кожу. Его трясёт. Он чувствует, как его начинает затапливать паника, как будто что-то в нём вот-вот сорвётся. Только бы не сейчас. Только бы не здесь. Он закусывает губу, чтобы не застонать. Чтобы не взвизгнуть. Чтобы не заплакать. Дождь хлещет по спине, по затылку, по ушам. Всё тело в напряжении. Сердце ноет. Он ждёт — не ответа, не помощи. Он просто ждёт, что будет дальше. Вот так, без предупреждения, тишина прорезается голосом — тёплым, бархатным, с лёгкой хрипотцой: — Простите, всё хорошо? — спрашивает мужчина. — Меня попросил за вами зайти дедушка, ваш сосед. Юнги в первую секунду не верит. Слова доходят до него будто сквозь вату. Не угроза. Не окрик. Не приказ. Голос чужой, но не враждебный. Напротив — заботливый, почти домашний. Он медленно поднимает голову, и в тот момент, когда зонт у незнакомца отводится в сторону, Юнги замирает, словно время остановилось. — Тэхён?.. — едва слышно шепчет он, и голос его ломается. — Юнги! — Тэхён делает шаг вперёд, опуская зонт. — А я не мог тебе дозвониться эти дни. Ты в порядке? Это не кошмар. Это не игра воображения. Это действительно он — тот самый парень, над чьей песней Юнги работал всё последнее время. Тот самый, что однажды пришёл к нему домой промокший до нитки и попросил начать с ним работать — и с тех пор не выходил из головы. Сейчас Тэхён стоит перед ним, реальный, в мокром пальто, с распушившимися от влаги волосами, и пахнет так, как Юнги помнит: кедр и цитрус, родной, неосознанно притягательный. Юнги сглатывает, чувствуя, как внутри всё постепенно успокаивается. Паника, дравшая его изнутри, отступает. Он выдыхает, коротко, срываясь: — Извини. Я... я не сказал, что уехал. Просто... так вышло. Но я продолжал работать над твоим заказом. Тэхён мягко кивает, будто не нужно объяснений. Только спрашивает: — А ты куда собрался идти в такую погоду? Юнги опускает взгляд, наконец замечая в пальцах связку ключей и мятые купюры. Всё ещё дрожит, но уже иначе — как будто отпустило. Он вспоминает: Сонхун говорил, что внук приедет на выходных. И Юнги даже не сразу понимает, что выходные уже наступили. Он ведь не включал телефон, с момента как уехал из Сеула. Даже ноутбук открывал только по нужде, чтобы закончить аранжировку, не интересуясь временем. Все эти дни он просто… был. Дышал. Выживал. Он слабо усмехается. — Похоже, это твоя машина, что стоит напротив калитки? — Моя. — Тэхён кивает. Как по команде, из-за забора раздаётся сердитый, но полный заботы голос: — Юнги! Сколько можно тебя ждать?! Почему вы всё ещё на улице? А ты, Тэхён, что держишь его на улице, он весь мокрый! Юнги оборачивается и видит Сонхуна, высунувшегося из-за забора, тоже с зонтиком в руке. Влажный воздух запутал седые пряди, но в глазах читается облегчение. Юнги выпрямляется, на удивление уверенно, и отзывается: — Всё хорошо, я просто… задержался немного. — «Задержался», — фыркает старший омега, бросая на внука возмущённый взгляд. — Ты лучше бы знал, что он такой чувствительный к холоду, у него ж руки ледяные! Отправь его домой и пусть переоденется! Юнги улыбается впервые за всё утро. И хоть дрожь не уходит до конца, и в мокрой одежде по-прежнему невыносимо холодно, но рядом с Тэхёном, пахнущим теплом, с громким Сонхуном, ворчащим, как родной дед, — в этом всем есть жизнь. Настоящая, простая, реальная. Только из-за этих двоих он забывает про свои кошмары. И он наконец-то чувствует, что не один. Хотя бы сейчас. Юнги стаскивает с себя мокрую одежду и бросает её на спинку стула. Он не торопится — переодевается медленно, будто растягивая момент. Ткань сухой кофты ложится с облегчением, но холод от пропитанных одежд всё ещё держится в теле. Он смотрит в окно — утро только набирает обороты, серое небо немного сочится светом, и кажется, вот-вот снова хлынет дождь. Мир тесен. Юнги почти смеётся про себя. Уехал из города, взял заказ на аранжировку, и теперь сидит в деревенском доме, где соседом по участку оказался дедушка… не его, а Тэхёна. Самого Тэхёна он помнил смутно — как фон, как кого-то с другого берега реки времени, с запахом, прочно отпечатавшимся в памяти. Тогда он не придал значения. А теперь? Вот уж действительно — или совпадение, или проклятье. Мин хмыкает и качает головой, усаживаясь на край кровати. Ему нужно прийти в себя окончательно, до конца стряхнуть фантомный запах табака, который словно прилип к ноздрям после того проклятого вечера. С Джунхо. Идиот. Его феромоны — злые, липкие, острые. Они не отпускали Юнги даже во сне, раздражали кожу и резали мысли. А теперь… всё иначе. Чужой феромон — не Джунхо, а Тэхёна — действует как успокоительное. Лёгкий, чистый, как воздух после дождя, он гасит внутреннюю тревогу. Руки всё ещё слегка дрожат, но сердце бьётся ровнее. Юнги глубоко вдыхает — впервые за долгое время ему не хочется сбежать. Он встаёт, закатывает рукава и направляется на кухню. Там его уже ждут.