Ты пришёл ко мне с дождём

Сонхун ворчал, словно старый чайник, недовольный тем, что его внук и гость промокли до нитки. Он суетился, загнав Юнги в дом и заставив его переодеться в сухую одежду. Юнги обнаружил, что его пижама все еще лежит скомканная на полу спальни, так что он с облегчением принял предложение Тэхёна: мягкую, объемную футболку и спортивные штаны. Ткань, пропахшая чистым, природным ароматом кедра и цитруса, ощущалась как второе, неожиданно уютное одеяло. Юнги сидел на кухне, завернувшись в Сонхунов клетчатый плед, пока старший омега готовил завтрак. За окном шелестел стихающий дождь; влажный воздух, несущий запах земли, смешивался с домашним ароматом свежей яичницы и крепкого травяного чая. — Вот же ты, Тэхён, — не унимался Сонхун, перекладывая хлеб. — Я тебе просил зайти и убедиться, что он проснулся, а ты стоишь с ним под дождем, как на свидании! Хоть бы зонт нормальный взял! Тэхён, который выглядел совершенно невозмутимым, несмотря на мокрые волосы, улыбнулся своей квадратной, обезоруживающей улыбкой. Его глаза превратились в лучики. Он почесал затылок, отводя взгляд от дедушки. — Дедушка, это не я держал его, это он меня задержал. Юнги, зачем ты вышел в такой ливень? Ты же только недавно сказал, что тебе холодно. Юнги, почувствовав, как смущение поднимается к щекам, опустил глаза, прячась за чашкой чая. Его руки, еще недавно дрожавшие от паники, теперь были приятно согреты. — Я забыл бельё на улице. Постельное белье. И... уронил мелочь. Он не стал говорить, что паника накатила, когда он увидел темную машину, что это был не ливень, а его собственный страх. Он не мог сформулировать, как внезапное появление Джунхо — или, вернее, его фантома — перехватило ему дыхание, заставив ощущать острую, липкую вонь чужого, грязного феромона, которого даже не было рядом. Но Тэхёну не нужны были слова. — Это нормально, Юнги, — сказал Тэхён, и в его голосе не было ни жалости, ни любопытства, только тихое, глубокое принятие. — Все мы роняем мелочь в самый неподходящий момент. Главное, что ты здесь. Ты не замерз? Юнги отрицательно покачал головой. — Уже нет, — прошептал он, чувствуя, как его внутренний холод отступает. Он посмотрел на Тэхёна, который был в промокших, но чистых джинсах и толстом свитере. — Ты выглядишь так, будто привык к этому. К дождю. Тэхён пожал плечами: — Наверное. Мой дедушка всегда говорит, что дождь — это не повод сидеть дома. Это повод пойти на улицу и послушать, как он звучит. И... у тебя же аромат дождя. Я не могу бояться того, что составляет твою суть, верно? Эти слова заставили Юнги сглотнуть. Его аромат — дождь и ваниль. Он всегда ненавидел этот запах, считая его символом своей слабости, своей омега-природы, которую так долго пытался скрывать. А Тэхён говорил, что это его суть, которую нельзя бояться. Это было первое принятие себя, которое он получил от другого человека. Юнги погрузился в свои мысли. С тех пор, как он сбежал из Сеула, его преследовал не только страх перед Джунхо, но и чувство собственной никчемности, того, что он — сломанный омега. Но присутствие Тэхёна, его мягкая, но сильная аура, действующая как противоядие, медленно меняло его. Запах кедра Тэхёна был настолько чистым, таким честным, что не оставлял места для лживых, грязных феромонов прошлого. «Я просто… теперь я знаю, что за человек ты, Тэхён.» После завтрака, когда дождь стих до едва слышимого шелеста, и над полями вновь повисло прохладное, влажное солнце, Тэхён вдруг спросил: — Хочешь увидеть кое-что? Юнги, сидевший у окна и слушая, как поет петух на соседнем участке, пожал плечами: — Что именно? — Мою первую настоящую гитару, — таинственно сказал Тэхён. — Не ту, на которой я выступаю, и не ту, что осталась в Сеуле. Эту я купил на первые честно заработанные деньги, когда мне было восемнадцать. Дедушка хранит ее в сарае. Она не идеальна, но… звучит честнее, чем студийные. Юнги был заинтригован. Музыка — это их точка пересечения, их единственная известная общая территория, которая была чиста от травм и прошлого. — Пойдем, — решительно сказал он. Он почувствовал, что увидеть эту гитару — это как увидеть часть души Тэхёна, ту, что он не показывает миру. Они прошли через мокрый двор. Воздух пах озоном, землей и, как всегда, ароматом Тэхёна: кедр, пропитанный влагой, и свежий, цитрусовый акцент. Шагая по гравию, Юнги отметил, как непринужденно двигается Тэхён. Он был словно рожден для этой земли, для этого спокойствия. Сарай стоял в глубине двора, старый, сложенный из темного дерева. Внутри пахло сухой травой, землей и немного пылью. Тэхён достал ключ, повернул его в замке, и свет проник внутрь. Гитара хранилась в самом углу, аккуратно завернутая в толстое одеяло. Тэхён бережно вынул ее. Это был не дорогой инструмент: гриф немного истерся, дерево потускнело от времени, на корпусе виднелись мелкие, но характерные царапины, словно шрамы. Но, когда он вытащил ее из потертого чехла, она засияла под лучами прорвавшегося солнца, будто живая. — Это она. Моя Надежда, — прошептал Тэхён, поглаживая корпус. — Я помню, как купил ее в маленьком магазинчике, куда привезли ее с рук. Мне пришлось играть на улице, чтобы собрать нужную сумму. В Сеуле я уже не могу ее использовать. Она слишком… громкая. — Громкая? — переспросил Юнги. — Да. Она не терпит фальши. Если ты играешь, чтобы что-то доказать, она звучит плоско. Но если ты играешь, потому что не можешь не играть, она поет. Тэхён присел на старую лавку и настроил ее несколькими ловкими, привычными движениями. Пока он крутил колки, Юнги заметил, как сосредоточено его лицо. Это был не знаменитый айдол, не альфа, бросающий вызов. Это был мальчик, который любит свою музыку. — Пошли, — сказал Тэхён, когда настройка была завершена. — Ее нужно вывести на свежий воздух. Они вышли к реке. Берег был пустынный, поросший ивами, чьи ветви склонялись к воде, как старые, мудрые создания. Здесь, вдалеке от домов, они были одни. Тэхён сел на большой гладкий камень. Он прислонился спиной к теплому, еще влажному стволу дерева и, прижав инструмент к себе, начал играть. Это не была его песня, над которой работал Юнги. Это была мелодия, которую омега никогда не слышал. Она была простой, лишенной сложных аранжировок и студийного блеска. Но в то же время она была невероятно сложной, как сердце, которое пытается выразить то, что не могут слова. В ней была меланхолия уходящего детства, тихий шепот первой мечты, и острая, почти болезненная надежда на что-то большее. Она текла, как вода в реке, неторопливо, но мощно. Это была чистая эмоция, вытканная из струн. Юнги стоял, а потом медленно опустился рядом с Тэхёном. Он закрыл глаза и ощущал, как струны вибрируют не только в воздухе, но и в его собственной груди, отзываясь в каждой косточке. Он всегда воспринимал музыку как формулу, как аранжировку, как структуру. Словно математик, он раскладывал ее на ноты и аккорды. Но сейчас он слышал душу. Он слушал, как Тэхён переходит от минора к мажору, как он использует длинные, тягучие ноты, чтобы выразить печаль, и как быстрые, почти небрежные аккорды, чтобы выразить внезапную радость. Это был портрет Тэхёна, нарисованный звуком. В этой музыке было все: его сила альфы, его мягкость человека, его одиночество артиста. Кедр, цитрус и эта музыка. Это был Ким Тэхён. И это был самый безопасный звук, который Юнги слышал за последние месяцы. Он чувствовал, как его собственное сердцебиение синхронизируется с ритмом мелодии. Когда мелодия оборвалась, воцарилась тишина. Только шелест листвы и тихий, ровный шум реки. Юнги открыл глаза. Тэхён смотрел на него, ожидая. — Это... невероятно, — наконец прошептал Юнги, его голос был глухим. — Почему ты ее не записал? Она должна звучать для всех. Тэхён неловко улыбнулся, отводя взгляд к реке. — Она слишком личная. И... она звучит только здесь. Под это небо, на этой земле. Я хотел, чтобы ты услышал ее первым. Ты поймешь, почему. Ты — единственный, кто услышал этот дождь в моей музыке. Юнги почувствовал, как сердце делает толчок. Первым. Он протянул руку и осторожно коснулся струн гитары, нечаянно задев пальцы Тэхёна. Тэхён не отдернул руки. Наоборот, он зафиксировал их касание, легкое, но значимое. — Твоя аранжировка, — сказал Тэхён, его голос стал ниже, бархатнее. — Она теперь... она идеальна. Я не понимаю, как ты это сделал, но раньше она была пустой, а теперь в ней есть этот... дождь. Ты добавил туда свою душу, Юнги. Юнги вздрогнул. Дождь. Его собственный аромат. Его сущность. Он никогда не думал, что его омежий запах можно услышать в музыке, а не просто почувствовать. Это было признание его творчества, а не только его природы. Он сжал пальцы Тэхёна в ответном, пусть и недолгом, касании. — Я просто… теперь я знаю, что за человек ты, Тэхён, — ответил омега, глядя ему прямо в глаза. — Когда я с тобой, я больше не чувствую того запаха. Запах табака, злости, страха. Я чувствую себя. И твой кедр. Твой запах смывает все. Тэхён медленно повернулся к нему, их колени почти касались. Он потянулся и убрал с лица Юнги влажную прядь волос. Его пальцы были теплыми и пахли старым деревом и цитрусом. — Тогда, Юнги, — прошептал Тэхён, наклоняя голову, их глаза встретились. — Я буду приходить к тебе с дождем столько, сколько потребуется. Я буду приходить, чтобы смыть это. Впервые с тех пор, как Юнги сбежал из Сеула, он почувствовал, что хочет не убежать, а остаться. Прижаться к этому теплу, к этому аромату. Он кивнул, не в силах произнести ни слова. Они сидели так долго, слушая, как ветер шелестит в ивах, а река несет свои воды. И Юнги знал: между ними прозвучала не просто песня. Прозвучало обещание. Они вернулись в дом, когда солнце уже клонилось к вечеру, уступив место мягкому, серому свету. Сонхун уже спал в своей комнате, утомленный хлопотами. Они остались на веранде, наблюдая, как небо снова начинает темнеть, предвещая новый дождь. Тэхён принес две чашки горячего шоколада. — Дедушка сказал, что ты плохо спишь, — тихо сказал Тэхён, протягивая ему чашку. — И что кошмары. Юнги кивнул, обхватив чашку обеими руками. Тепло согрело. — Они не всегда про Джунхо. Иногда они про… одиночество. Про то, что я не заслуживаю быть в безопасности. Тэхён сел напротив, поставив свою чашку на стол, и медленно кивнул: — Он причинил тебе боль. Но это не значит, что ты не заслуживаешь. Наоборот. Ты заслуживаешь. Ты сильный. Ты уехал. Ты создаешь музыку, которая... которая может изменить мир. — Это ты изменил мою музыку, — поправил Юнги, глядя на Тэхёна. — Твой заказ, твой голос. До этого я просто прятался. — Мы изменили ее вместе, — подытожил Тэхён. — Мы нашли друг друга, потому что наша музыка искала. Они долго сидели в тишине. Юнги чувствовал, как его веки тяжелеют. Он не спал спокойно с момента приезда, но сейчас, рядом с Тэхёном, он чувствовал абсолютное спокойствие. Ему хотелось, чтобы эта веранда, этот запах кедра и этот тихий вечер длились вечно. — Ты останешься здесь? На эти выходные? — тихо спросил Юнги. — Да, — ответил Тэхён. — Дедушка зовет. И... я не могу оставить тебя. После того, что я видел сегодня утром. — Это не твоя ответственность, — прошептал Юнги, чувствуя вину. — Нет, — Тэхён улыбнулся, но в этой улыбке была сталь. — Это мой выбор, Юнги. И я выбираю быть здесь. Юнги почувствовал, как что-то в его груди расслабилось, будто туго натянутая струна. Он больше не одинок. В этот момент первая, крупная капля упала на стекло веранды, а за ней – еще одна, и еще. Начинался новый дождь. Тихий, но уверенный. Тэхён поднялся и подошел к нему. Он наклонился и легонько поцеловал Юнги в макушку, прямо на пробор. По-дружески. По-альфовски. Но это было нечто большее. — Поспи немного. Я посижу здесь. Послушаю дождь. А ты? Спи. Юнги, впервые за долгое время, почувствовал, что ему не нужно бороться. Он закрыл глаза, вдыхая аромат кедра. «Я пришел к нему с дождем.» «А он остался, чтобы меня защитить.» Он задремал там, на веранде, в теплом коконе пледа и успокаивающего феромона Тэхёна. Когда он проснулся, было совсем темно, а дождь перешел в гулкий ливень. Тэхён сидел на том же месте, скрестив ноги, и смотрел в окно. В доме было тихо, слышно было лишь мерное дыхание Сонхуна из его комнаты. — Ты спал почти четыре часа, — тихо сказал Тэхён, поворачиваясь к нему. В полутьме его глаза блестели, а тень отбрасывала на лицо загадочность. — Похоже, тебе это было нужно. — Да, — голос Юнги был хриплым. Он сбросил плед и потянулся. — Спасибо. Он подошел к окну и прислонился лбом к холодному стеклу. Ливень был стеной. За ним не видно было ничего, кроме размытых очертаний сада и черной, глянцевой поверхности мокрой машины Тэхёна. — Дождь... это всегда было для меня сложно, — признался Юнги, не отрывая взгляда от окна. — Когда я был маленьким, мне нравилось. Но потом, когда... когда всё это началось. Дождь стал спусковым крючком. Он усиливал мой собственный запах, и... и я чувствовал себя слишком уязвимым. Тэхён медленно подошел сзади, не нарушая личного пространства, но достаточно близко, чтобы Юнги ощутил волну его кедра. Это был не намеренный выброс феромона, а просто его естественное присутствие, густое и стабильное. — А сейчас? — тихо спросил Тэхён. Юнги выдохнул. — Сейчас... я чувствую себя иначе. Не знаю. Когда я сегодня утром стоял под ним, перед тем, как ты заговорил... это была паника. Но потом ты сказал, что пришел с дождем. И теперь я смотрю на него и думаю, что это не просто вода. Это... ты. Твой запах — он как громоотвод. Он забирает всю тревогу. Тэхён положил руку на плечо Юнги — это было первое осмысленное физическое прикосновение вне утренней паники и мимолетного касания у реки. Юнги вздрогнул, но не отстранился. Рука была теплой и тяжелой, ощущалась как якорь. — Дождь очищает, Юнги, — сказал Тэхён, его голос звучал прямо у уха. — Возможно, он просто смывает то, что тебе не принадлежит. Страх. Вину. Юнги прикрыл глаза. Внутренний омега протестовал, требуя полного подчинения и принятия этой сильной ауры. Он хотел прислониться к Тэхёну, вдохнуть его феромон полной грудью, чтобы прогнать последние фантомные тени Джунхо. Но его разум, натренированный годами самоконтроля и страха, приказывал сохранять дистанцию. — Мы с тобой... мы, наверное, не должны быть так близки, — прошептал Юнги, его голос дрожал. Он не отстранил руку Тэхёна. Это было его слабое, полупринятое возражение. Тэхён убрал руку, но не отошел. Он прекрасно понял смысл. — Ты думаешь о моем статусе? Об альфа-омега? — спросил он, его тон был серьезным, без тени обиды. — Обо всем, — признался Юнги. — О том, что ты... ты знаменит. Успешен. Идеален. Истинный альфа. И о том, что я... я сбежавший. У меня травма. Я сломан. Моя реакция на твой феромон нездоровая. Я... боюсь привязанности. — Юнги, — Тэхён повернул его к себе за локти. Его взгляд был пронзительным, в нем не было ни капли осуждения. — Посмотри на меня. Я приехал в эту деревню, потому что устал от лжи, от идеального образа. Мне нужно было прикоснуться к земле, к настоящему. И я нашел здесь тебя. Тэхён снова коснулся его щеки, большим пальцем провел по влажной от слез (он даже не заметил, что плакал) коже. — Ты не сломан. Ты просто... напуган. И я не собираюсь тебя привязывать. Не физически, не феромонами. Я просто хочу быть рядом. Я хочу, чтобы ты знал: когда ты смотришь в окно и боишься дождя, ты можешь повернуться и увидеть меня. Я не уйду, если ты не попросишь. Этот разговор был более интимным, чем любой поцелуй. Он разрывал все барьеры, созданные Юнги. Альфа признавался, что видит его боль, принимает его страх и выбирает остаться, несмотря на риск. — Ты... ты приехал из-за дедушки, — пробормотал Юнги, пытаясь найти хоть какой-то логический аргумент против своего собственного желания. — Я приехал из-за дедушки, — согласился Тэхён, кивая. — Но останусь я из-за тебя. Когда я услышал, как ты смеешься с ним... Юнги, ты не смеялся так, когда я видел тебя в Сеуле. Ты не дышал. Юнги не смог ответить. Слова застряли в горле. Он просто кивнул, позволяя себе наконец почувствовать, как дрожит подбородок. Ночь стала совсем глубокой. Тэхён предложил перекусить. Они тихонько пробрались на кухню, чтобы не разбудить Сонхуна. — Я не умею готовить, — честно признался Тэхён, открывая холодильник. — Только рамен. — Рамен — это уже искусство, — усмехнулся Юнги. Они поставили воду. Пока вода закипала, они говорили о музыке. Это была их безопасная гавань. — Я послушал твою демку, которую ты мне отправил. Неожиданная смена тональности в третьем куплете... это ты сделал? — спросил Тэхён. — Да. Я долго думал, как сделать переход от агрессии к меланхолии. Нужно было что-то... неровное, — Юнги объяснял с жаром, забыв о том, кто перед ним. — Ты поешь о том, как тебя критикует мир. Но мне показалось, что ты на самом деле критикуешь сам себя. Тэхён прислонился к столешнице, слушая. Он кивнул, его квадратная улыбка исчезла, уступив место серьезности. — Именно. Никто не критикует меня так, как я сам. Моя идеальность — это моя тюрьма. Ты это услышал. Юнги на секунду задержал дыхание. Он чувствовал, что они снова на грани. Они говорили о песне, но на самом деле говорили о своих душах. — Я думаю, твоя музыка нуждается в большем... дожде, — сказал Юнги, цитируя слова Тэхёна, но вкладывая в них новый смысл. — В большей уязвимости. — Тогда ты должен научить меня, — ответил Тэхён. Он протянул руку через стол, к миске с лапшой, но их пальцы столкнулись. Случайное, мимолетное касание, но оно пронзило Юнги, как слабый, но явственный электрический разряд. Это было совсем не так, как у реки, где была только нежность. Здесь было желание. Юнги резко отдернул руку, его щеки вспыхнули. Он почувствовал, как его феромоны на мгновение усилились, смешав ваниль с ноткой тревоги и притяжения. Тэхён заметил это. Он тоже замер, его дыхание стало прерывистым. Запах кедра в ответ сгустился, но альфа тут же взял себя в руки, контролируя выброс. Он не стал извиняться или делать вид, что ничего не произошло. Он просто посмотрел Юнги в глаза. — Извини. Я... просто хотел взять миску, — пробормотал Тэхён. — Всё в порядке, — прошептал Юнги, изо всех сил стараясь казаться спокойным. Но он знал: они оба почувствовали это. Ток между ними. Юнги доел лапшу в молчании. Физическая близость, которая возникла, была ошеломляющей и пугающей. Это было предвкушение, которое он запретил себе чувствовать. Когда пришло время расходиться, Тэхён остановился в дверном проеме. — Я переночую в гостевой комнате. Если тебе что-то понадобится, просто... не сдерживайся, ладно? Даже если это просто стакан воды. Юнги кивнул. Он смотрел на спину Тэхёна, ощущая, как альфа удаляется. «Я пришел к нему с дождем.» Юнги почувствовал, что готов к следующему шагу, к тому, чтобы позволить себе не только доверие, но и желание. Следующий день обещал быть важным.