Грешница

За окном прекрасная весенняя погода. Солнце своими лучами озаряет просторный, но такой душный от большого количества людей, кабинет. В воздухе можно заметить витающие частицы пыли, плавно передвигающиеся, никуда не торопящиеся, постепенно оседающие на окружающие предметы. Медленно, лениво по голубому небосводу передвигаются облака. Монотонный голос преподавателя что-то пытается донести до современных нечестивых девиц. Слышно, как ручки царапают бумагу. Вся эта монотонность заставляет клевать носом от скуки, пока окончательно дрема не берет верх.   Ничего интересного, жизнь перестала играть красками с поступлением в этот чертов православный колледж. Никчемные родители со своими научными замашками. Если я отличаюсь от сверстников, не значит, что я опасна для окружающих, и меня надо просветлять. Бред на грани безумства, явно моего. Ибо уже выносить все эти высокодуховные вещи у меня нет сил, а пятая точка подгорает от этой наигранной светлости. Все такие милые, ласковые, учтивые, высокодуховные, всепомогающие, с чистыми, аки святая вода, мыслями и помыслами. Какое выворачивающее лицемерие. Каждая небось глубокой ночью перед молитвой мечтает, чтобы некто не такой чистый вошел в ее светлую душу. Обман – грех, похоть – грех, зависть – грех, куда не плюнь – один грех. Аж тошно. Да не бывает идеальных людей. У каждого свои скелеты в шкафу, любой имеет грязные, сокровенные, темные мыслишки. Но только одни в этом честно признаются, а другие натягивают образ «святых». Очередные мысли о людском притворстве в лице возвышенных заставляют жечь выше пупка. Скукота…   Наконец закончилась лекция по истории православных церквей, и можно спокойно проветриться на улице, ибо эти длинные черные балдахины заставляют неистово плавится. Но даже на мой законный перерыв меня не пускают.    – Дорогие сестры, – сладеньким тоненьким голоском к нам, ученицам, обращается пожилая преподавательница, – Известна поистине прекрасная новость. Ваша преподавательница по толкованию Священного Писания на днях родила четвертое дитя. Ей необходимо время восстановится и подольше побыть с детьми, поэтому помолимся же за благополучие ееное и ееоного ребенка.    Однокурсницы в молитвенном жесте сложили руки и принялись что-то нашептывать, я решила не отставать от толпы, но с моих уст не слетело и слова.    – Спасибо, сестры. Да прибудет с нами Божья милость. А также теперь у вас новый преподаватель. Отец Борис, проходите.    В кабинет вошел высокий блондин достаточного крупного телосложения с голубыми глазами в черной рясе с золотым крестом на груди. По кабинету раздался удивленный шепот, восторженный лепет. Мужчины в женском колледже редкость, так что удивление толпы вполне объяснимо. Уверенна, что не одна сестра захотела на исповедь лично к такому священнику. Уж очень он был хорош собой. Истинный посланник Божьей Воли.   – Буду рад служить вам проводником по высокодуховному миру. – Борису хватило лишь одной произнесенной слащавой фразы и легкой улыбки, чтобы юные девицы были готовы кинуться целовать подол его одеяния. Я лишь усмехнулась, покидая душное помещение.

***

Прошел, наверное, месяц после того, как к нам устроился отец Борис. Тягостно признавать, но только ради него я с нетерпением жду вторников и четвергов, ведь именно в эти дни стоят его лекции. Он ласков, мил, обаятелен и невероятно притягателен. Верно ли говорят, что все живое всегда тянется к свету?... И, вероятно, даже я не стала исключением.    Борис что-то повествует, но смысл его слов совершенно не долетает до моего сознания. Да и не сказать, что я особо стараюсь вникать в смысл (об этом я не жалею совсем), мне достаточно лишь его лицезреть. Борис изредка кидает на меня взгляд, заинтересованный, насмешливый. Я же с вызовом его принимаю, не отвожу глаз, как сделала бы каждая другая из нас. Интересно, что скрывается за этой рясой. Сомневаюсь, что там один кубик пресса, как у большинства священников. Широкие плечи, сильные руки с едва проступающими венами, тонкие длинные пальцы. Интересно, что же он ими может… Похотливые мысли заставляют кровь прилить к лицу, я аккуратно закусываю наконечник карандаша, не переставая мысленно раздевать преподавателя. Легкая объемная ткань скрывает всякие неровности, но уверена, что и размерами похвастаться он может. Даже я, представляя собой грех в живом виде, пошла бы к нему на исповедь. В кабинете уж совсем стало душно: то ли от мыслей моих, то ли от майского солнца.  Внизу живота скрутился узел, а меж бедрами стало уж непривычно влажно.   – Лэйн… – все еще витая в своих мыслях, я не с первого раза слышу, что речь отца Бориса прекратилась, и теперь он обращается ко мне. – Лэйн, – он обратился ко мне уже громче, от неожиданности слегка вздрагиваю и сосредоточиваю внимание на объекте моих влажных фантазий.    – Д-да?    – Повтори, пожалуйста то, что я сейчас сказал, – стыдно, не могу признаться, что я не слушала его и даже не пыталась. Отношения с группой у меня никакие, так что даже подсказку не получу и точно опозорюсь. Я стыдливо отвожу взгляд куда-то в сторону, на стену, куда угодно, лишь бы не на него. А то мало ли поймет, о чем я тут такая блаженная думаю. – Что я и думал. Лэйн, ты совершенно меня не слушаешь. – кидаю косой взгляд в его сторону. Он по-прежнему смотрит на меня, но не как все обычные преподаватели в такой ситуации: не строго, без укора, с каким-то ехидством и, кажется, вызовом?... – Лэйн, скоро экзамен по моему предмету. Не сдашь ведь. Зайдешь ко мне после ужина, я буду в преподавательской. Обсудим, что с тобой делать.    Я отвечать ничего не стала, лишь коротко кивнула. Влипла я? Кажется, точно. Надзирательница обязательно узнает о моих витаниях в облаках и снова поставит на недельное дежурство за провинность.    Вечер, май, в воздухе приятно пахнет сиренью, трещат сверчки, жизнь так и бьет ключом, а я обреченно шагаю в учебный корпус. Блуждая меж темными коридорами, ищу злосчастную преподавательскую. Пахнет старостью и пылью, страшные портреты древности висят на облупленных стенах, нечитабельные библейские вырезки – все это прохожу перед тем, как дойти до нужного кабинета. Что же будет… Заношу руку и неуверенно стучусь, а после одобрительного возгласа захожу внутрь. Борис в профиль сидит над книгой, весь такой красивый, совершенный, безупречный. Закатные лучи солнца яркой палитрой красок обрамляют лицо с аристократическими чертами, играют с волосами, кое-где окрашивая их в причудливые оттенки. Очки в тонкой черной оправе бликуют, образуя солнечных зайчиков, создавая ощущение, что над головой у Бориса образовался нимб. Точно ангел. Борис усмехнулся, а я осознала, что долго и нагло разглядываю его и чуть ли не пускаю слюнки. Мужчина отложил книгу в сторону, снял очки, кладя на стол, полностью повернулся ко мне. Изучающим взглядом окинул с ног до головы, заставляя стушеваться. Но я мужественно приняла это испытание, и на лице ни один мускул не дрогнул.   –  Пойдем, Лэйн. – мужчина поднялся с места и направился к двери. Поравнявшись со мной, ощутила значительную разницу в росте.   – Куда мы? – спешно спрашиваю я, стараясь поспеть за быстрой поступью Бориса.    – Как куда? Молиться, конечно. Неужто еще не выучила распорядок дня.    – Выучила, – недовольно бубню, чувствуя удар по самолюбию. – После ужина вечерняя служба. Просто не ожидала, что мы примем участие. – это «мы» такое далекое и одновременно близкое, пустое, но значащее многое, заставляющие что-то внутри волнительно сжиматься.   – Молись, Лэйн, всегда молись, и Бог будет к тебе милостив.    Последнее, что мне хотелось слушать – это божественные нотации. Мне их по горло хватает каждый день. Дорога на церкви не долгая, ибо та располагается на территории, близлежащей к колледжу. Церковный зал пуст, никого нет, кроме нас двоих.    – Как ты думаешь, Лэйн, ты грешна?    – Да, – я отвечаю даже не задумываясь, ежесекундно, отчего Борис бархатно рассмеялся. Его голос раздавался эхом под куполом церкви, заполняя, такое ощущение, все пространство. Но мне очень нравилось. Нравился его смех, голос, ощущение уединенности с ним, почти интимности, чувство, что он заполняет собой каждый миллиметр. Все это мне очень нравилось.    – А я, как думаешь?    – Если брать в учет то, что вы мой учитель – нет, но, думаю, у каждого имеются свои грешки, – его явно позабавил мой ответ и готова поклясться: в его глазах на долю секунду заплясали чертики.    – Тогда ж давай этим вечером замолим наши с тобой грехи.    Борис зажег свечи, наполняя помещение тусклым желтоватым свечением. Опустился на колени рядом со мной, от чего я сильно удивилась, и принялся молиться. Я решила присоединиться к нему, хоть и всерьез к его задумке не относилась. По залу раздавался глубокий, тантрический голос мужчины и мой почти неразличимый шепот. Закончив, я принялась вставать, брезгливо отряхивая прилипшую грязь с колен.    – Если вы больше ничего от меня не хотите, я пойду. Нужно готовиться к отбою. – я собираюсь уже покинуть церковь.   – Не хочешь исповедаться? – я останавливаюсь, обескураженная предложением. На пятках разворачиваюсь к Борису, всматриваясь в лицо, пытаясь понять, что им движет. Свечи откидывают на лице Бориса причудливые тени, отчего он уже выглядит не как ангел, а как вылезший из Преисподней демон. Очень сексуальный демон.   Борис опустился на, не пойми откуда взявшийся, стул, властно, уверенно, окидывая меня изучающим взором сверху вниз, но уже совершенно другим, сильно отличающимся от того, что был в преподавательской. Я подхожу ближе, почти подкрадываюсь, внимательно слежу за его действиями и мимикой, боюсь спугнуть. Спугнуть образ перед собой, заставляющий будоражить мысли и застывать в венах кровь. Былая стать осталась, но ангельская невинность сменилась на демоническую притягательность. Изменился и воздух в церкви: могильный грубый холод сменился на мягкий и распыляющий. Оказавшись перед Борисом, нависаю сверху, расположив руки по краям спинки стула. Борис не шелохнулся, внимал моим действиям и, несмотря на то, что сверху была я, горделиво смотрел, заставляя все внутри разгораться.    – Может займемся чем-то более интересным? – мое лицо придвигается ближе к лицу Отца Бориса.    – Например? – он ухмыляется, наклоняется вперед, сокращая и без того малую дистанцию. Борис ответил на мой блеф, понимая, что я вряд ли имею ввиду иконы пописать, помолиться, песни католические попеть, и теперь я ощущаю его глубокое, ровное, обжигающее дыхание на своих губах. Тело покрывается мурашками. Никто не решается переступить черту. Я боюсь последствий, а он уверен, что мне не хватит смелости зайти дальше. Он играет со мной, смеется. Не имеет права.   На голове педантично, без единого торчащего волоска, аккуратно заплетенный пучок. Я срываю злосчастную резинку, распушая волосы, что темным фонтаном начинают струится по моим плечам, слегка спадая на лицо «священника». Борис хитро наблюдает, не принимая никакого участия, но получая явное удовольствие от происходящего. Будь, что будет. Я целую Бориса, жадно, напористо, отдавая всю страсть, тот отвечает, лениво, испытывающе, но не менее напористо. Я сажусь к нему на колени, обхватывая двумя руками шею, притягивая ближе. Внутри меня пожар, я чувствую, как все мое нутро состоит из одного греха – везде: на сердце, в мыслях, на душе – похоть. А то, что мы еще и в церкви, распаляет желание сильнее, скручивая обжигающий тугой узел внизу живота. Я на грани безумства. Я углубляю поцелуй, мой язык касается губ Бориса, те в ответ на мои напористые движения раскрываются, впуская внутрь. Я чувствую, как руки лжесвященника кладутся мне на талию, прижимая к своему торсу ближе. Животом чувствую, как играют под рясой мышцы, как они напряжены. Хочу сорвать это одеяние, мешающее любоваться мужчиной. Наши языки сплетаются в бешенной страсти. Левая рука Бориса наматывает на кулак мои волосы на затылке, слегка сжимая и оттягивая. Я же в отместку кусаю его за язык, за нижнюю губу, рьяно, без толики жалости или сожаления. Чувствую металлический привкус, отчего становится еще более горячо, голову окончательно заволок туман. Я отстраняюсь от Бориса, заглядывая в темно-голубые глаза: в них немое восхищение от происходящего и чистой воды возбуждение, хотя это ощущаю и малейшим движением своих бедер об его. Дыхание у обоих сбитое, частое, поверхностное, губы болят от бурных, почти животных поцелуев, а у Бориса и вовсе они искусанные мной, кое-где даже текла маленькая струйка крови, что была благополучно мною слизана.    – Tu es angelus an daemon? An affersgratiam an exitium?– шепчу строки на латыни, мужчина улыбается.   – Quid tibi videtur, peccator? –низкий, грудной голос, граничащий с шепотом, и хриплый от нарастающего возбуждения.   – Mirabatur in telam daemonio textam. Et daemon adest illic, gaudetque cum sacrificio. Daemon repletur tumultu. Ille stamina trahit, stringit rete. Omnia intempesta nocte agere conatur.   Борис разворачивает меня к себе спиной, носом зарываясь в волосы, вдыхая их аромат, сдерживая порывы не отыметь меня прямо здесь и сейчас. Руки с талии опускаются ниже, задирая подол длинной юбки, оголяя икры, бедра. Он проводит по внутренней части бедра, разводя ноги, целует шею, слегка покусывая, но не оставляя следов, дабы никто не узнал о сегодняшней шалости. Это будет наш маленький секрет, страшная тайна, о которой никто не должен узнать. Борис перехватывает меня, меняя положение своих ног на более широкое, усаживает на левую коленку, закидывая мою правую ногу к себе на другое бедро. Его правая рука ложится мне на промежность. Он довольно ухмыляется.    – Ты чертовски грешная, Лэйн, твоя душа непременно попадет в ад.    – Вы сами-то чем лучше? Думаете, после такого в рай попадете?    – Тогда найди меня в аду, обязательно. Хорошо? А я все-таки попытаюсь замолить твои грехи, чтобы ты беззаботно наслаждалась райскими фруктами.    – Я подумаю.    Борис в очередной раз прикусил тонкую кожу моей шеи, пока правая рука оттягивала влажную ткань нижнего белья. Он средним и безымянным пальцами провел по складкам, раздвигая их, заставляя прогнуться в пояснице навстречу его движениям. Мужчина очерчивал клитор, крутил его меж пальцами, надавливал, с моих губ слетали тяжелые вздохи. Я откинулась на плечо Бориса, глаза сами собой закатывались от получаемого наслаждения. Пальцы мужчины очерчивали вход, но никак не проникали. Тело заныло, оно требовало большего, узел внизу живота приносил боль, которую я не в силах больше терпеть. Вцепилась в руку Бориса, направляя его пальцы туда, куда очень хотелось мне. Но он одним резким движением перехватил мою руку.   – Нет, Лэйн, я не участвую, я направляю. – Борис заложил прилипшие от легкой испарины ко лбу волосы за ухо, прошептал низким, утробным голосом предложение. В ответ получил жалобное мычание, отчего не сдержал смешка.   Пока он ласкала клитор, вход пошла моя правая рука. Она проходила меж складками, собирая смазку, кружа вокруг входа. Я осторожно ввела средний палец. Внутри было очень горячо и влажно. Принялась аккуратно двигать им, постепенно наращивая темп.    – Хорошая девочка, – шептал Борис, опаляя своим дыханием шею, скулу, линию подбородка.    Понимая, что одного мне недостаточно, ввожу второй. Девственные стенки плотно обхватывают введенные пальцы, сжимая, не давая увеличивать диапазон движений. Я аккуратно развожу их, растягивая мышцы. Темп становится быстрее, с губ срываются полустоны, эхом отражающиеся от стен церкви. Борис не отстает, его движения становятся напористее, поцелуи жарче. Мое тело подрагивает, ноги трясутся, голова окончательно становится ватной, и тогда я настигаю своего пика, обмякая в сильных мужских руках.    Безумие. Все, что между нами было только что – полнейшее безумие. Борис дал мне прийти в себя, не торопил, шептал на ушко нежности, гладил волосы, шею. Покрывал мелкими поцелуями висок, уголок глаза, щеку, скулу. Я быстро встала на ноги, поправила задравшийся подол юбки и, не оборачиваясь, не оглядываясь, покинула церковь, почти физически ощущая укор от висящих внутри икон. Ну и черт с вами. Я немного постояла на улице, успокаивая трепещущее сердце, выравнивая сбившееся дыхание, заплетая обратно пучок, но таким ровным, каким был, он все равно не вышел. Холодный воздух отрезвлял, возвращал мысли в прежнее русло. Интересно, сколько времени прошло? Солнце уже село за горизонт, а значит, мне надо поторапливаться.   Мдам…вот и обсудили мое поведение. Очень сомневаюсь, что именно это надо было со мной делать для улучшения учебного процесса.