Эраст Петрович Фандорин и призрак из зеркала

Много ли вы знаете голубоглазых турков? Лично я, кроме себя любимого в зеркале, не видел еще ни одного. Стоит ли распространяться о том, что в восточном обществе с большим подозрением относятся к чужакам? Думаю, вы понимаете это и без моих комментариев.  Однако, нужно было как-то выживать. В приюте, где я рос, обучение организовано было так, чтобы выявлять скрытые таланты каждого воспитанника. Мой оказался простым: маскироваться и ассимилироваться. Леди Эстер, женщина, которой принадлежал приют, в который я попал в возрасте трех лет, глядя на меня говорила, что из меня выйдет превосходный разведчик. Или военный.  Она, как выяснилось, не ошибалась. Проведший год в Стамбульских трущобах из ночлежек, кравший на рынке фрукты и сыр, чтобы выживать, я настолько привык не доверять, скрываться, ожидать подвоха, что даже попав в приют, рос сущим волчонком. Никого не подпускал к себе. Лишь двое из воспитанников смогли сыскать мое доверие: Иван Бриллинг, что был старше меня на одиннадцать лет. И Амалия Бежецкая, старше меня на десять лет. Не знаю, как так вышло, возможно, они находись уже в том возрасте, когда просыпается родительский инстинкт? Во всяком случае, тогда мне так казалось.  Свою дружбу мы пронесли сквозь годы. Об одном я только искренне жалею, наверное, это и будет моей слабостью. Я рос с ними, я видел как они взрослеют, как говорит в них любовь друг к другу. Но они так и поженились. Нет, я понимаю, что брак таких ярких личностей был чересчур заметен и опасен, но они, верные нашей общей приютской семье, нашему общему делу, нашему переделу мира на лучший лад, они пожертвовали собственным счастьем, ведь что есть частное по сравнению с общим? Когда я слышу о том, что про собственные интересы стоит забыть в угоду коллективных, я всегда думаю о своих лучших и единственных друзьях, и, увы, не могу согласиться. Есть во мне что-то неправильное и это пугает меня самого. Однако, вернемся к моим глазам. Как вы представляете себе среднестатистического турка? Наверное, кто-то загорелый, обросший жесткой черной бородой, черноглазый, в тюрбане или в феске, плечистый, с двумя кинжалами за поясом. Во всяком случае, голубоглазый молодой человек среднего роста и достаточно субтильного телосложения вам вряд ли представился. А я — такой. Чужак среди своих. И, тем не менее, к двадцати одному году я добился чина младшего офицера, или, как у нас говорят, эфенди. Служил я на флоте, под командованием в Мустафы Кемаля эфенди, который при мне дослужился до паши. Отношения у нас в начале не ладились. Ого и понятно. Длинными пушистыми ресницами да голубыми глазам можно дам покорять в гареме, султана во дворце. А с командиром на военном корабле этот номер не прокатит. Мустафа Кемаль ценил стойкость. А мне, проведшему детство на холодных улицах Стамбула, её было не занимать.  В наше первое плавание, он велел мне нести вахту, не снимал с нее трое суток, и все трое суток я ге отлучался. Думаю, я бы простоял и четвертые, и пятые, если бы на нас не напали греческие корсары. Им не повезло, мы дали им бой и выиграли. Это было мое боевое крещение, и поскольку я остался на ногах, что удивительно цел и невредим, Мустафа Кемаль меня одобрил.  С того момента прошло всего два года, но за эти два года я успел прожить сотни жизней. Я был слепым евнухом в делегации султана Абдул-Хамида, я был его личным слугой-подносчиком сладостей и бумаг. Был старшей наложницей с невообразимо красивыми голубыми глазами. В меня даже влюбился английский министр. Каково могло бы быть его разочарование, если бы он узнал, кто скрывается под личной очаровательной девушки.  Голубые глаза, бледная кожа и тот факт, что мои неизвестные родители не сделали мне вовремя гигиеническую процедуру, обязательную для всех верующих в Аллаха, лишили меня возможности мыться в общем хаммаме. В начале, я думал, что это плохо. Приходилось пробираться туда ночами, а еще в отхожее место тоже вместе со всеми не заходить. Однако, потом это обстоятельство стало моим преимуществом: никто не знал как я выгляжу и кто я на самом деле. Анвар-эфенди из младшего офицера Мустафа Кемаля паши сделался и тайным шпионом, и советником султана, у которого уши и глаза повсюду, который видит и слышит всё и повсюду. Я сделался серым кардиналом, от которого вдруг стала зависеть вся сменяемость власти, вся жизнь в стране.  В начале я удивился. А потом подумал: а почему нет? Говорят — соответствуй. Советник султана так советник султана, вот только Абдул Хамид ведет такую плохую политику, что существовать моей стране в виде султаната осталось недолго. Хочется быть советником того султана, который подольше продержится у власти и будет управлять грамотно.  В начале я думал на Мехмеда пятого, племянника Абдул Хамида, но пообщавшись с ним, разумеется не официально, под прикрытием, понаблюдав за ним, поиграв с ним в шахматы, я пришел к выводу, что фигура откровенно слабая. Если и пробудет на игральной доске, то поставленный чужими руками и временно. А вот тот, кто действительно выглядит ферзем среди пешек — мой командир. Мустафа Кемаль паша. Но если я выдвину его слишком рано, я рискую его потерять. И ферзя у меня больше не будет. Конечно, всегда остается шанс найти нового, но рисковать следует тоже с умом.  Поэтому, когда война с Российской Империей стала неизбежной, я…. уехал во Францию. Поговорил с командиром, впервые попросился «на побывку». А уж где эту побывку проводить, это уж мое дело. Почему не во Франции в редакции «Ревью Паризьен». Какое красивое название! Какая красивая страна, а главное, я наконец-то смог снять темные очки, отклеить бороду, снять парик длинных волос, снять платье. Я мог быть наконец собой, ведь голубоглазый бледный француз это совершенно нормально. Неожиданно я стал одним из всех, а не избранным. Я маскировался, не используя ничего из маскировки. И это было настолько потрясающе, что я всей душой полюбил журналистику. Оказалось, что писать заметки, статьи и иногда стихи, едва ли не более интересно, чем разыгрывать шахматные партии на невидимой международной доске живыми фигурами. Журналисты управляют общественным мнением ничуть не меньше, чем само общество или политики.  Я получил в руки не просто прикрытие, чтобы отправиться в стан врага. Я получил мощное оружие формирования новых слухов, новостей, мнений. Я теперь мог их не только создавать, я мог сам же их записывать и публиковать!  Когда я в детстве попал в приют, оказалось, что я люблю рисовать и моделировать. Там же я изобрел свой первый способ шифрования: записывал турецкие слова не вязью, а латиницей. Я обучил этому шифру Амалию и Ивана, и мы с ними переписывались до самого конца. Их конца.  За Иваном смерть пришла в обличии его помощника, коллежского регистратора Фандорина. Он вцепился в Амалию, как собака в штанину и не отпускал, что бы Иван не делал. Никогда его не видел, но хорошо представляю, как он должен выглядеть.  Иван писал мне, как у них идут дела. В надежде, что Фандорин отвяжется, он посылал его по ложным следам, он даже повысил его до титулярного советника, отправляя в командировку в Лондон, где наш человек должен был убрать его. Но салага оказался живучий.  Последнее письмо Ивана гласило, что Фандорин всё знает. Оно было написано в спешке, на салфетке, угол которой был выпачкан в заварном креме. Иван любил с ним эклеры. Мог их одних стрескать едва не килограмм.  Амалия писала мне едва ли не чаще Ивана. Ей не давал покоя какой-то Зуров, и, видимо, он всё-таки нашел её, потому что последнее её письмо гласит: он нашел меня.  Это было летом 1875 года. Во Францию я уехал в начале 1876-го, а сегодня на дворе 1877-й, и я отправляюсь военным корреспондентом в Плевну, в лагерь русских войск. Мне 21 год, меня зовут Шарль Д’Эвре.