Эраст Петрович Фандорин и призрак из зеркала

Эраст Петрович никогда не был сторонником войны и насилия, напротив, всегда тяготел к чрезмерной нежности и сентиментализму. Быть может поэтому, не думая лишнего, женился на девушке, с которой виделся и говорил всего два раза? Лиза, бедная-бедная Лиза. Бедная Лиза, читавшая книгу Карамзина не в том месте, не в то время, и принимавшая все события в сюжете чересчур близко к сердцу. Он сам виноват в том, как закончилась история. Он старше, пусть всего на два года, но он старше, он титулярный советник при Третьем отделении тайной полиции. Он должен был думать! Но нет, нет, он с радостью отыгрывал дарованную ему роль Эраста в их с Лизой истории, хотя даже не был уверен в собственных чувствах к ней.  Нет, лгу, лгу. Простите, лгу. О своих чувствах к Лизе я прекрасно знал, иначе бы наши с ней редкие две встречи прошли бы совсем по другому. В Лизе меня влекла именно эта её манера — жить играя, будто все понарошку, будто мы это не мы, а Карамзинские Эраст и Лиза, которым выпал шанс быть вместе. Она так любила этот роман! С каким чувством, выражением, читала она его няне. А как ровно сидела, когда я спрашивал её об обстоятельствах случившегося в парке несчастья. Он её блеска в глазах, от её прямой осанки, от её туманной русалочьей улыбки, меня обдавало то холодом, то жаром. Я с радостью взял уготованную мне роль, хотя из нас двоих бедным как раз таки был я, а не дочь барона фон Эверт Колокольцева. Преданное Лизы, наоборот, могло озолотить меня. Но о нем, я честное слово не думал совсем. Будь Лиза крестьянской дочерью, оказавшейся свидетельницей подозрительного самоубийства в парке, я был вел себя так же. Так же смущался, тянулся к ней. Но стоило делу о таинственном пансионате леди Эстер, на чей счет отписал все свои деньги самоубийца, затянуть меня, я думать забыл о Лизе и нашей с ней игре. Здесь я признаюсь, потому что какой смысл участвовать в истории, если не собираешься быть честным и открываться до конца, я соврал Лизе в нашу вторую и последнюю, кстати, встречу, о том, что я думал о ней. Я совсем забыл о ней, я думал только о том, как расшифровать ряды цифр, что получала Амалия Бежецкая корреспонденцией из Лондона. Она без сомнения была связующим звеном между цепочкой повальных самоубийств среди московской и питерской молодежи и пансионатом почтенной английской баронессы, леди Эстер. Слишком поздно я узнал, почему мой шеф, начальник сыскной полиции, Бриллинг, отметает почти все выдвигаемые мной версии. Я, дурак, думал что это по неопытности. По моей, разумеется. Но, когда мы приехали в этот самый приют, когда я сказал ему о том, что шифровки Бежецкая отправляет Канигему, когда я озвучил, что Канингема надо допросить, что он нам все объяснит… Иван Францевич убил англичанина. Прямо на моих глазах! — Зачем здесь этот полицейский? — успел вскричать Канингем по-английски. — Да, он полицейский. — ответил ему Бриллинг, так, будто сам полицейским не был, — И скоро здесь будут другие, поэтому простите, у меня нет времени на объяснения. — И он застрелил англичанина прежде, чем я успел что либо сделать. Я вскрикнул, совсем как барышня, а шеф наставил на меня пистолет. Ужасно вспоминать. Я был беспомощен.  — Иван Францевич, шеф! — лепетал я. Не помню, кажется плакал. Или нет. Не помню. — Это же я, Фандорин. Что же вы делаете? Зачем вы убили его? — Это не я убил его. А вы, Фандорин. Точнее, вы убили друг друга. Сейчас я выстрелю в вас и вложу в вашу руку пистолет, из которого стрелял в Канигема. Когда коллеги приедут, я скажу, что это несчастный случай при задержании. — он говорил так холодно, так отстраненно, так не похоже на прежнего себя. Этот человек кормил меня эклерами в заварным кремом? Рассказывал, что слуга пьян, а потому на обед сладкое? Беззлобно смеялся, когда я лежал как раненный генерал после пустяковой колотой раны? Выяснял у меня, что за корсет я ношу, чтобы перестать сутулиться и всерьез говорил, что закажет целую партию на служебные нужды?  Это не он! Это не он! Я не желал верить.. — Иван Францевич, — пискнул я совсем жалобно.  — Заткнитесь! — вдруг пропустил он эмоции. — Хватит смотреть на меня как глупый забитый щенок! Нельзя никому верить, Фандорин!  Тогда я вскинул свой пистолет. Даже будь он заряжен, я бы не попал, руки дрожали. А Иван Францевич рассмеялся.  — Он разряжен. Хоть бы проверили! — он на секунду опустил ствол, а я вспомнил, как он объяснял мне тонкости конкретно этого пистолета. Прежде чем выстрелить, нужно снять с предохранителя. А значит у меня есть целых несколько секунд. И я рванул со всех ног, толкую шефа. Я только хотел повалить его на пол, выбить у него пистолет и дождаться коллег. Хотел всё объяснить. Но окно было раскрыто, а я не рассчитал своего разбега, и, как это… импульса? Ну, когда тела сталкиваются друг с другом? Неважно. Важно, что вместо того, чтобы повалить шефа на пол, я выкинул его из окна, вместе с собой, правда. Не знаю, это уменьшает мою вину или нет. Шеф приземлился прямо на острые пики забора. Они пронзили его сердце, и он захлебнулся собственной кровью на моих глазах. А я упал в обморок от увиденного.  Вернемся к Лизе, моей несостоявшейся невесте? Второй раз мы встретились как раз после смерти Ивана Францевича. Со мной, ввиду серьезности произошедшего связался сам Мизинов, шеф третьего отделения. Так я и был переведен работать туда. К счастью, без повышения чина. И во второй раз я встретился с Лизой уже в качестве сотрудника третьего отделения. Мизинов отправил меня в Москву, с особым указом: московская жандармерия и охранное отделение должны было оказывать мне всяческое содействие, а я же, в свою очередь, должен был еще раз побеседовать с леди Эстер. Пока я ехал в поезде, я расшифровывал коды. Удалось немного, в частности открыть некоего Анвара, из Турции, получившего чин эфенди в тот же день, когда я был повышен до титулярного советника. 7-го, то есть в день смерти Ивана Францевича, он был переведен в чин действительного статского советника высочайшим указом.  Один мёртв и мой бывший шеф, второй какой-то турок, досье которого я запросить не мог, ведь отношения с Турцией портились день за днем. Но, ходили слухи, что турок достаточно могущественный, чтобы решить, когда начнется война.  С Лизой мы увиделись в поезде, в котором я ехал в Москву. Лиза ехала в соседнем купе со своим отцом. Она выходила подышать воздухом в Клину и увидела меня в окне. Остаток дороги я провел с Колокольцевыми.  Я понравился барону, Лиза же продолжала жить в своем мире. Она сказала, что наша встреча, это знак, что нам нужно пожениться. И мы оказались помолвлены.  Уже в этом амплуа я отправился к леди Эстер. Дурак такой без подмоги. Я тогда её еле не подозревал, хотел лишь поговорить насчет Бежецкой, Бриллинга и Анвара-эфенди. А все понял, когда увидел знак приюта: кисть, меч и зеркало. Мужчины должны уметь действовать хитростью и силой, а женщины красотой.  Леди Эстер приковала меня к кресту, в котором меня устроила, а потом велела нести меня в кабинет физики, где их профессор показывал воспитанникам эксперименты с электричеством. Когда же мне удалось вырваться, я уже не был готов останавливаться, вызывать подмогу. Я велел проводить меня к ней, где она во всем призналась и отпустила меня, после того как я умолял её оставить меня жить, ведь я молод и влюблен.  Я солгал. Снова. Я не был влюблен. Во всяком случае, не в Лизу. Я пообещал ей, что я закрою дело. Что пансионат не будет расформирован, что её воспитанников не выгонят на улицу. Она, как настоящий капитан, пошла на дно со своим кораблем. Она взорвала весь архив, где лежали дела таких, как Иван Францевич, Амалия Бежецкая и Анвар-эфенди.  Однако, я не смог сдержать свое слово. Пансионат закрыли, детей, тех, кого не усыновили, в таковых было много, рассовали по другим приютам. Многие вновь оказались на улице. И в этом был виноват я! Я! Я не сдержал слово. И я очень дорого за это заплатил, дорого, потому что не собой, а Лизой. Девушкой, которая жила в своем мире, всю жизнь играла, и даже не поняла, что умерла. Нам на свадьбу принесли бомбу, я вручил её Лизе, а сам рванул на улицу, задерживать посыльного, и едва я сбежал со ступенек, все взлетело на воздух.  С тех пор я поседел висками и заикаюсь от пережитого. Это было летом 1875-го. В 1876-м Турция начала войну с Болгарией, и Россия вступила в войну как союзник Болгарии. Я воспользовался этим, чтобы уйти на фронт добровольцем. Не из патриотизма. Из желания умереть.  Только мне не повезло. Я не умер, а попал в плен. Мне говорили, что у меня красивые голубые глаза и длинные, совсем как у девушки ресницы. Может из-за них, вместо того, чтобы убить меня, меня переправили в Стамбул, к султану.  Быть может, это просто удача, но ему я действительно пришелся по вкусу. У него было такое выражение лица, когда он увидел меня, будто я напомнил ему кого-то далекого. Кого-то из прошлого. Он оставил меня. Я жил в гареме, под видом евнуха, и султан заходил ко мне играть в шахматы.  Он не делал поползновения на мою невинность, которую я так и не потерял с Лизой. Но он разговаривал со мной, и я выучил турецкий. Я прожил там целый год, как у Христа за пазухой. Совсем не так, как рассчитывал, вызываясь на фронт. Пока мне не пришло в голову действительно проверить удачу. Или свои красивые голубые глаза, от которых султан просто млел. Я предложил Абдул Хамиду сыграть азартно. Как и ожидал, он попросил мою невинность, а я попросил свою свободу.  Я выиграл. Уж не знаю, повезло ли мне. Потому что свобода означало вновь отправиться на фронт. Теперь, когда мне нечего терять, когда не удалось даже умереть, не остается ничего, кроме как вернуться к делу, которое причинило мне столько страха и боли. Ходили слухи что Анвар-эфенди находится в стане наших войск, которые маринуются под Плевной уже как полгода. Что ж, раз из меня не вышел ни солдат ни наложник, придется вспомнить, что я полицейский. Мне выдали турецкую и болгарскую одежду и отпустили восвояси. Я отправился в Плевну. Вновь терпеть голод, страх, смерть, чтобы вычислить этого Анвара-эфенди и поставить в деле точку. Раз и навсегда. Сейчас 1877-й год, мне 21, я титулярный советник на службе в третьем отделении тайной полиции, Эраст Петрович Фандорин.